Что нужно человеку для счастья?

Иногда мне кажется, что ничего — достаточно стоять, зажмурившись, подставляя лицо свежему морскому ветру, ощущать кожей тепло солнца, да слышать мерный рокот прибоя: там, внизу, волны разбиваются об основание набережной.

Долго это не длится. Но порой мне удаётся выкроить минуту-другую и просто постоять, молча и бездумно, на знаменитой нашей набережной, когда спиной шумит бульвар, бесчисленные кафе и ресторанчики вынесли столики на улицу, нарядная толпа течёт мимо, а я стою, закрыв глаза и ни о чём не думая.

Мирная жизнь. Купленная слишком дорогой ценой.

Мы заплатили за неё кровью — собственной, чужой, любой, какой требовалось. Заплатили бессчётными жизняи, выжженными пространствами, разрушенными городами, что так и не собрались отстроить.

Однако вот уже два десятка лет люди живут без страха. Дети смеются на площади, парочки обнимаются на скамейках, пиво пенится в высоких кружках на летних верандах. Два десятка лет мирной жизни — по человеческим меркам целая эпоха. Но только не по моим.

Стоит мне закрыть глаза — и я снова слышу не рокот прибоя, а низкое басовитое гудение, слышу, как бурлит живой «бульон» исходного биоморфа. И тогда мне кажется — вот-вот закипит вода, из глубины медленно всплывут тени, слишком хорошо мне знакомые. Овальные громады, величиной с дом, с панцирями, напоминающими древних черепах. Матки.

Я всегда вижу их именно здесь, у этой самой набережной. Вижу, как они поднимаются из тёмной воды, как раскрываются их хитиновые оболочки, непробиваемые почти никаким оружием, и оттуда, в выдохе смрада и вони, вырывается Туча — летучие, ползучие, плавающие, бегающие твари, с одним-единственным смыслом и одной-единственной целю — убивать людей. Убивать, пока отыщется хоть один живой.

Я знаю, что это лишь игра воображения. Я знаю, что Туча мертва. Мы её добили.

И всё равно каждый раз, когда я стою тут, мне чудится, что она вернётся.

И, может быть, дело не только в памяти. Может, во мне самом — в том, что я никогда не был «только человеком». Я — продукт эксперимента. Полукровка. Когда-то, ещё до той далёкой уже войны, мои собственные родители решили соединить человеческий эмбрион с клетками биоморфа. Подарили мне очень странную жизнь. Подарили — а, может, прокляли.

Они готовы были всё отдать борьбе за свободу, мои папа и мама. Готовы были, что и я прокляну их, когда всё вскроется. И сделали это всё равно. Подарили мне сродство к Туче. Нет, не власть над ней, но именно сродство. Способность… понимать.

И вот двадцать лет спустя я всё ещё ловлю себя на мысли, что жду.

Жду, что безмолвная глубина шевельнётся. Что матка вновь вынырнет на поверхность, и я — первый — услышу её зов.

Я никогда не говорил об этом ни Дале, ни детям, ни даже ребятам, что прошли со мной через ад той войны. Они видят во мне человека, ветерана, солдата. Но я-то знаю: во мне всегда жил чужой шёпот. Он давно стих, но иногда, в тишине, стоит только прижать ладонь к груди — и мне кажется, будто где-то под кожей, в самой глубине костного мозга, прокатывается предательская дрожь.

Биоморф там. Он затаился и ждёт.

Я умею убеждать себя, что это лишь пустые страхи. Что я сильнее его. Что я победил не только Тучу, но и её жуткое наследие во мне самом. Но стоит морю зашуметь чуть сильнее, стоит свету закатного солнца лечь багровой полосой на воду — и мне кажется, что вся эта красота лишь маска. Что за горизонтом, там, куда не достигнет взор человеческих, по-прежнему тянутся бескрайние рои, ползут бесконечные выводки, оживают, проклёвываются неисчислимые кладки.

Может быть, они истреблены. Может быть, сгорели вместе с матками.

А может, и нет.

Мир куплен дорогой ценой. И я знаю — рано или поздно счёт предъявят снова.

Неважно кто — биоморфы, новые враги или моя собственная кровь.

Я выпрямляюсь, открываю глаза, вдыхаю солёный воздух. Люди вокруг смеются, спешат, занятые своими делами, своей жизнью. А я снова спрашиваю себя:

— Что нужно человеку для счастья?

И в очередной раз не нахожу ответа.

Я медленно иду вечерней набережной. Как всегда, шум моря помог, пусть и ненадолго. Новый Севастополь гуляет и радуется. Где-то играет музыка, пары танцуют перед ресторанчиком, ароматы кушаний доносятся из каждой распахнутой двери. Я иду мимо, чуть дальше, в самую фешенебельную часть эспланады, где заведения богаче, швейцары — монументальнее, а на мундирах их алое сукно скрывается под золотом узорчатого шитья.

Захожу в один.

...Я заметил их издали, да и сложно было не заметить. Его высокопревосходительство господин генерал-оберст Иоахим фон Валленштейн и…

И девушка, вся словно светящаяся, с танцующей на губах легчайшей полуулыбкой.

Ай, сударь мой фон Иоахим, ай-ай-ай!

Однако поговорить нам всё равно нужно и я приблизился.

Девушка мгновенно поднялась. лишь колыхнулось платье, пышное, по моде пятидесятых годов двадцатого века.

Она всё понимала, умница.

Герр генерал-оберст изрядно смутился было, а потом рассмеялся и махнул рукой.

— Приветствую, Руслан Юрьевич. Застали вы меня, так сказать, на месте преступления. Как это у вас называется — «старый греховодник»? — последние слова он произнёс по-русски. — Ничего не могу с собой поделать. У вас самые красивые, самые умные и самые.... понимающие девушки в Империи. А я, как вам известно, никогда не был женат.

— И чувствуете, что многое упустили? — я сел. Без приглашения.

— Чувствую, Руслан Юрьевич. Но мы здесь ведь не за тем, чтобы обсуждать скромную мою персону?

— Не за тем. Я слушаю вас, ваше превосходительство.

Валленштейн опустил взгляд, нервно побарабанил пальцами по белоснежно-хрустящей скатерти, накрахмаленной так, что, наверное, смогла бы служить бронёй.

— Ситуация меняется, — голос его упал до полушёпота. — Имперская служба безопасности, военная разведка, отдел исследований глубокого космоса — все получают странную информацию с границ, из дальних секторов. Инфестации учащаются. Такое впечатление, что биоморфы наконец преодолели — хотя бы частично! — тот кризис, что был вызван… который вызвала… вызвало...

— Вызвало самопожертвование Гилви Паттерс, — у меня получилось совершенно ледяно, но что поделаешь.

Валленштейн кивнул.

— Именно. Есть мнение, что они таки справились. Не полностью, но всё-таки. Что изменили тактику. Вместо огромных маток, чудовищных Туч, неисчислимых роёв — медленное проникновение, почти незаметное распространение. Чтобы мы не заметили, не встревожились. Не… не сепсис, а канцер. Не острое воспаление, а онкология.

— Онкологию мы неплохо умеем лечить, господин генерал. Вы хотели сказать мне только это?

— Я хотел сказать, чтобы ты был готов, Рус. Ты и твои ребята.

— Мы всегда готовы, но нас всего семеро, считая меня. Что с армией, что с десантом, полк «Граф Йорк фон Вартенбург» — где они? Что думает Император? Получает ли он точные, достоверные сведения, генерал?

Валленштейн опустил голову.

— Последнее время, — шепнул он еле слышно, — я оказался… отрезан от наиболее секретных каналов информации. Разумеется, остались мои собственные. Но эти движения в Сан-Суси… я их не понимаю.

— Опять «стрежневая нация»? — нахмурился я. — Опять этот нацистский бред?

Мой собеседник покачал головой.

— Нет. Гораздо хуже.

— Что же может быть хуже? — генералу удалось меня удивить.

— Непонятное, Руслан Юрьевич. Непонятное гораздо хуже именно тем, что непонятно. С тем давним мятежом всё было ясно. Ошалевшие от вседозволенности безопасники фон Даркмура, обиженная часть аристократии, помешанная на «древней славе Рейха», бюргеры, которым непременно надо кого-нибудь ненавидеть… Нет. Я не понимаю, что происходит.

— Тогда, если вы помните, кое-кто в Берлине тоже пытался «контролировать биоморфов», а заодно и протестные настроения через Дариану Дарк…

— Я отрабатывал эту версию с самого начала. Нет, нигде не вбрасываются лозунги «свободы и независимости» для маленьких отдалённых планеток. Такое ощущение, что… столица погружается в сон. В сладкие миражи, что всё хорошо, а будет ещё лучше, главное — ничему не мешать и ни во что не вмешиваться.

— То есть тех, кого по долгу службы должны волновать биоморфные инфестации…

— На самом деле совершенно не занимает, Руслан. И я готов был бы списать это на простую чиновничью лень, на стремление спать в присутствии с девяти до пяти — если б не знал этот люд. Нет, они бы работали — но команды не приходит.

— То есть её некому отдать? Даже Императору?

— Не уверен, что Император в курсе. Или что ему доложена правильная, правдивая и полная информация. А прорваться к его величеству мне не удаётся. Мне, при моих-то связях!..

— То есть ясно, что ничего не ясно.

— Именно, Рус. Ничего не ясно. И оттого — особенно опасно.

— И больше вы…

— Господин Фатеев, ваша недооценка моих действий меня искренне огорчает. Я прибыл сюда не с пустыми руками. Слава Всевышнему, я пользуюсь у вас некоторыми привилегиями, позволяющими избежать… некоторых формальностей. На известном вам складе — оружие, боеприпасы, новая броня. Новые средства связи и разведки, новые дроны.

— Это прекрасно, генерал, но, напомню, нас семеро. А вы не можете пробиться к Императору.

— Верно, не могу. Потому что у меня нет железных доказательств. И твоё дело, Рус, твоё и твоей семёрки — их разыскать. Понятно? Жди сообщений.

[1] Отставной полковник Имперской Армии (нем.)

* * *

Бар «Весёлый Штурмовик», вечер субботы. Народу — как всегда. Я шагнул внутрь, миновал стойку, открыл неприметную дверь в углу.

— Hyvää iltaa [2], господин полковник.

— Shubh sandhya [3], Рус!

— Mālai vaṇakkam [4], Руслан Иуриевич, моё почтение!..

— Habari za jioni, bwana [5] Рус!

— Герр оберст!..

Они все были здесь. Все, кто уцелел, кто остался у нас, на Новом Крыму, обрёл здесь дом.

Микки. Джонамани. Сурендра. Мумба-счастливчик. Раздвакряк.

И, по традиции, каждый здоровался на родном языке.

Кроме Кряка. Его родители, кем бы они ни были, очень старались стать «своими».

— Привет, ребята. Пиво?

— Скажи, чего звал, командир, — Микки смотрит мне в глаза. — Потом уж и пиво.

— Предстоит одна прогулка.

— О майн Готт, — вздыхает Кряк.

За моей спиной открывается дверь.

— Отставить поминать Господа всуе! — рокочет знакомый голос.

— Есть, отставить поминать Господа всуе! — вытягивается Раздвакряк. К столу подходит сам Клаус-Мария Пферцгентакль, главный мастер-наставник и владелец бара.

— Господин полковник, — он встаёт по стойке «смирно». Отучить его уже, боюсь, невозможно. — Что прикажете подать?

Я понимаю, что за этим «подать» сейчас погонят бедолагу Кряка и качаю головой.

— Обижаете, господин полковник. Моё пиво — самое свежее и лучшее на всей набережной!

Это верно. Кто бы мог подумать, что наш бывший оберштабсвахмистр (а ныне — аж «главный вахмистр по Генеральному штабу») тоже осядет здесь, у нас, откроет бар, станет варить крафтовое пиво и к нему, бывшему имперцу, станут запросто хаживать бывшие интербригадовцы, ополченцы, кто оборонял Владисибирск и Приволье!..

— Так вот, небольшая прогулка, — говорю я, игнорируя пиво. — Есть мнение, что на одной планетке кое-что слишком сильно разрослось. Надо бы поглядеть своими глазами и, если получится, устроить… прополку.

Ребята молчат. Хотя, конечно, какие они «ребята», всем уже за сорок, как и мне. Клаусу-Марии и вовсе за шестьдесят, однако крепок он и бодр всем на удивление.

Ну и я… все говорят, что старюсь как-то очень уж медленно.

— Вы со мной?

— Что за вопрос, командир? — Микки пожимает плечами. — Зачем слова тратить?

— Вы, зебры запойные, господину полковнику тут не указывайте, какие вопросы ему задавать и как слова тратить! — Клаус-Мария немедля вспоминает свой привычный лексикон. — Я с вами, господин полковник.

— Даже не спрашиваете, что за планетка?

— Какая разница, господин полковник? Если там выросло что-то не то, значит, это работенка для нас. Броня у всех, я надеюсь, в порядке, а, октопусы обожравшиеся?

Никто из нас давным-давно не обижается на этот зверинец.

— Так точно, господин главный мастер-наставник! — бодро рапортует Мумба, правда, не вставая из-за стола.

— Вот и славно. Я так понимаю, что отправление завтра на рассвете, первым рейсом?

— Вы всегда всё понимаете очень правильно, господин главный вахмистр. Кстати, броня будет новая. И ещё всякого добра будет. Вам, ребята, понравится.

[ 2 ] “Добрый вечер” (фин.)
[ 3 ] “Добрый вечер” (хинди)
[ 4 ] “Добрый вечер” (тамил)
[ 5 ] “Добрый вечер, господин” (суахили)