Warplanes

Друзья, всем большой привет!

Представляю вашему вниманию фрагмент воспоминаний немецкого лётчика-истребителя Вильгельма Йонена.

Данный фрагмент посвящён тому, как истребители «Москито» буквально кошмарили немецкие аэродромы под конец войны. Немецкие охотники, по сути, сами становились добычей, которую караулили десятки английских самолётов.

Йонен расскажет об одной из ночных схваток, из которой ему удалось чудом выбраться живым. Желаю вам приятного чтения!

Итак, ВНИМАНИЕ! «МОСКИТО»!

В результате советского наступления мы перелетели в Ват близ Штайнамангера, а оттуда в Винер-Нойштадт. В сутолоке передислокации самолет одного из моих лучших летчиков обер-лейтенанта Зупанца попал в воздушный поток от винтов приземляющегося «До-217» и рухнул на землю с высоты 15 футов. Все три члена экипажа погибли. Прибыв на место крушения, я увидел лишь дымящуюся груду обломков. Тела летчиков обгорели до неузнаваемости. После похорон мы получили приказ вернуться в Липхайм на Дунае.

Пока мы были в Венгрии, союзники безжалостно бомбили немецкие города, а мы, ночные истребители, были бессильны перед этими ковровыми бомбардировками.

Британцы уже разместили свои ночные истребители дальнего действия во Франции и Бельгии. Хотя соединения бомбардировщиков вылетали, как и прежде, из Англии, высокоскоростные «москито» прикрытия направлялись с континента.

«Москито» вполне оправдывали свое название. Они стали бичом наших ночных истребителей. Радиолокационное оборудование этого самолета превосходило все, что было создано ранее. Оно было таким совершенным в техническом отношении, что на расстоянии в пять миль выбирало немецкие ночные истребители из потока бомбардировщиков, как изюмины из булки.

«Москито» были на 140 миль в час быстрее наших самолетов, и вдобавок их было гораздо больше, чем нас. Соединению в 600-800 четырехмоторных бомбардировщиков и 150-200 ночных истребителей дальнего действия («Москито») мы могли противопоставить от 60 до 80 ночных истребителей, которым редко удавалось проникнуть в строй противника.

Поймать в прицел бомбардировщик было невероятно сложно, так как «Москито» выискивали нас и, как ракеты, неслись на помощь бомбардировщикам. Враг был не только перед нами, но и за нашей спиной. Все это сильно действовало на нервы. Потери очень возросли, и на помощь нам пришлось поспешить науке. Материализовалась научная помощь в приборе «Наксос».

Этот радар с установленной на хвосте самолета антенной предупреждал летчика о присутствии врага за спиной акустическими сигналами в наушниках и мерцанием на экранах осциллографов.

Когда преследователь приближался на 500 ярдов, в наушниках раздавалось тихое потрескивание - первый предупредительный сигнал. Если враг уже мог поразить огнем, звучали тире азбуки Морзе, а экран прибора ярко вспыхивал. Тогда нужно было стряхнуть с хвоста «Москито» раньше, чем он выпустит жало. «Москито» не только преследовали нас в потоке бомбардировщиков, но, обладая большим запасом горючего и продолжительности полета, подкарауливали нас при взлете с аэродромов. Они атаковали во время операции и при посадке. Почти каждую ночь перед нашим вылетом на задание несколько «Москито» кружили над аэродромом и расстреливали взлетающие «Мессершмитты».

Кроме того, что враг численно превосходил нас в воздухе, мы начали испытывать огромные сложности со снабжением. Хранилища были забиты горючим, но из-за постоянных авианалетов на мосты, шоссе и железные дороги его больше не доставляли на аэродромы.

Нам часто приходилось сливать остатки горючего из нескольких самолетов, чтобы поднять в воздух хотя бы один. Круглосуточные бомбардировки также вызывали разногласия в среде немецких лидеров. Во время безжалостных бомбардировок Пфорцхайма и Дрездена моя эскадрилья не получила ни одного приказа на вылет.

В ночь уничтожения Дрездена 13 февраля 1945 года вражеские бомбардировщики пролетели на низкой высоте над нашей головой, но мы, находясь в резерве, не посмели подняться в воздух. Мы, «маленькие винтики», не могли понять этой стратегии.

В налетах на Пфорцхайм и Дрезден бешеная ярость врага и его страсть к уничтожению достигли своей кульминации. Точно так же, как в древности Помпеи были уничтожены неожиданным извержением Везувия, перед самым концом войны зажигательные бомбы союзников стирали с лица земли еще уцелевшие немецкие города. Больше всех пострадали Пфорцхайм, Дрезден и Вюрцбург.

23 февраля 1945 года Пфорцхайм стал первым из этих современных Помпеи. Город лежал в руинах и пепле; 17 600 его жителей нашли свою смерть в огненном урагане. Пожарные были бессильны. Пожары еще долго полыхали после налета, так как были разрушены водопроводные магистрали, а улицы были завалены руинами зданий и слоем пепла толщиной в десять футов.

Огненный смерч бушевал уже через десять минут после начала бомбардировки. Он был таким мощным, что пепел унесло до самого Штутгарта, а небо окрасилось в кроваво-красный цвет в радиусе 50 миль. Из-за пожаров и взрывов бомб замедленного действия жители Пфорцхайма боялись покидать подвалы, и многие задохнулись. А те, кто осмеливался вылезти из подвалов, не выдерживали жуткого жара пожаров. В руинах валялись тысячи обгоревших трупов и фрагменты тел.

Еще более ужасающей была бомбардировка Дрездена. С начала года в городе, кроме тысяч дрезденцев, скопилось множество солдат отступавших армий и беженцев с востока.

13 февраля около 23.00 появившиеся над Дрезденом бомбардировщики превратили древний город в море огня, обрушив на него зажигательные бомбы. Сотни людей, застрявших в плавящемся асфальте, вспыхивали как факелы. Сотни, надеясь погасить загоревшуюся одежду, бросались в ледяные воды Эльбы, откуда уже не могли выбраться. Не умевшие плавать утягивали в пучину тех, кто умел.

Заслышав вой сирен, беженцы бросились в выставочные здания на территории дрезденских садов, но союзники засыпали бомбами и канистрами с зажигательной смесью даже лужайки со столетними деревьями. Начался лесной пожар. В два часа ночи пылающий город снова подвергся ковровой бомбардировке, превратившей исторический центр в руины.

По приблизительным оценкам, число жертв той ночи перевалило за 100 000. Большинство тел невозможно было идентифицировать. Человеческие останки грузили на огромные стальные платформы, заливали бензином и сжигали на открытом воздухе.

Эта неистовая атака на немецкую армию и немецкие города обходила стороной Вюрцбург до марта 1945 года. Казалось, что Вюрцбургу удастся избежать горькой судьбы других городов: несколько недель лишь одиночные британские бомбардировщики пролетали над городом. В начале марта иностранные информагентства, ссылаясь на знаменитые Вюрцбургские фестивали, посвященные Моцарту, передали: «Внимание, друзья Моцарта. 16 марта мы сыграем вам одну из его симфоний».

Страшное нервное напряжение жителей Вюрцбурга еще больше усилилось, когда появилось сообщение о бомбардировщиках, взлетающих из Англии. 16 марта две огромные авиагруппы поднялись в воздух с окраин Лондона: одна полетела к Руру, а вторая через север Бельгии, горы Эйфель и Пфальц к Южной Германии.

В ту ночь, которой суждено было принести гибель Вюрцбургу, моя эскадрилья находилась в боевой готовности с 19.00. Мы еще не знали, какой из немецких городов будет уничтожен через несколько часов. Из штаба только сообщили о двух группах бомбардировщиков, вылетевших из окрестностей Лондона.

Я настроился на жестокую схватку. Мы еще раз проверили «Наксос», талисман, оберегающий нас от «Москито». От него зависела наша жизнь. Через полчаса в небо взвилась зеленая ракета.

Приказ на взлет... Оба мотора моего истребителя завелись с пол-оборота, но вдруг винты замерли. Я снова нажал на стартер, впрыснул в камеры сгорания побольше смеси, но моторы не желали заводиться. Мои товарищи уже вырулили на взлетную полосу. Фельдфебель Шопке и обер-ефрейтор Куандт знали мой самолет вдоль и поперек. Неполадки не могли быть серьезными, ибо оба эти техника были людьми надежными и содержали мой самолет в полном порядке с 1941 года. Никогда прежде у меня не возникало проблем с моторами.

- Скорее, Шопке, залезай в «гроб» и попытай удачи! - крикнул я, перекрывая рокот взлетающих истребителей.

В этот момент из командного пункта выбежал юный дневальный:

- Последние данные о местонахождении врага, герр гауптман. Поток бомбардировщиков почти у Ульма. Через несколько минут они будут у нас над головой. Вероятная цель – Нюрнберг.

Черт побери! Я должен взлететь, иначе мне их не догнать. Шопке все пытался завести моторы. В громкоговорителе прозвучало последнее предупреждение с командного пункта:

- Внимание, внимание! Вражеские бомбардировщики будут над нами через несколько минут. Выключить все огни. Минутная готовность к бою. Ожидается атака «Москито». Осторожность при взлете!

К черту осторожность! Я должен быть в воздухе. Наконец, моторы завелись и из выхлопных патрубков вырвались длинные языки пламени. С зажиганием порядок. Моторы работают ровно. Я вспрыгнул на крыло, хлопнул старшего техника по плечу. Он помог мне пристегнуть парашют, и я вырулил к старту.

Грасхоф вызвал штаб:

- «Дрозд-1» - «Омару», выруливаю на взлетную полосу. Когда я дам полный газ, пожалуйста, включите огни. Выключите, когда я оторвусь от земли.

- «Виктор», «Виктор», - откликнулся «Омар». - Берегитесь «Москито». Желаю удачи.

В полной темноте я вырулил на взлетную полосу, бросил взгляд на приборы и дал полный газ. Огни взлетной полосы вспыхнули и погасли, как только я взлетел.

Едва я вывел самолет в горизонтальный полет, как Мале крикнул:

- Берегитесь, «Москито»!

Кто бы сомневался. Томми дожидались момента, когда рыбка заглотнет наживку, но я не собирался становиться легкой добычей и, летя низко над полями, стряхнул с хвоста преследователя.

Британцы - крепкие парни, но не любят акробатических упражнений над самой землей. А кому это нравится?

Я резко набрал высоту. 12 000 футов. Мы слышали радиопереговоры врага, и вот - главные новости:

- Внимание, внимание! Бомбардировщики летят к Нюрнбергу. Над Ульмом замечен отряд средней численности, направляющийся к Вюрцбургу. Вероятные цели: Нюрнберг и Вюрцбург.

- Зачем им гостеприимный Вюрцбург? - проворчал Мале. - Там нет ни одного военного завода.

Я задумался: Вюрцбург или Нюрнберг? Сделал выбор в пользу первого и повернул на север. Ночь была довольно ясной, если не считать редких облаков на высоте 9000 футов.

- Сможем за ними спрятаться, если «Москито» сядут нам на хвост, - заметил Мале.

Небо казалось пустынным. Вдали мерцала лента Майна, освещенная предательской луной. Грасхоф доложил о первых зигзагах на экране радара. Затем разразилась буря. Мы приближались к бомбардировщикам, но не успели войти в контакт, как «церемониймейстер» развесил над городом осветительные бомбы. Они медленно спускались на парашютах, разливая призрачный свет.

- «Курьер» в 800 ярдах но курсу, - доложил Грасхоф.

В этот момент в моих наушниках раздалось легкое потрескивание. Ночные истребители дальнего действия! Несмотря на предупреждение, я не сменил курс и дал полный газ. Потрескивание стало громче.

- «Москито»! - выкрикнул Мале. Я вильнул в сторону, и трассирующие снаряды пролетели далеко от моего правого крыла. Охота возобновилась. Теперь мы летели прямо над городом среди британских бомбардировщиков.

И тут разверзся ад. По приказу «церемониймейстера» экипажи четырехмоторных бомбардировщиков открыли люки, и зажигательные бомбы сорвались с замков на обреченный город.

Фосфор воспламенялся уже при ударе о воздух, и по небу растекалось огненное облако. Ужасающее зрелище, достойное пера Данте. Смертоносное облако не знало жалости, обрушивая огонь на церкви и дома, дворцы и цитадели, широкие улицы и узкие переулочки.

Горе тем, кто еще оставался в городе! Огненный дождь сначала вызвал отдельные пожары, а затем пожар охватил весь Вюрцбург. Через считаные секунды гигантское пламя осветило чернильную тьму ночи, и бомбардировщики легко находили цели. Зато и я отчетливо видел вражеские фюзеляжи и крылья.

Однако каждый раз, как я выходил на огневую позицию, Мале кричал: «Внимание! «Москито»!». Чтобы не отвлекаться, я приказал ему предупреждать меня только в случае прямой угрозы. Я даже не смел задумываться о смысле его слов: промедление в долю секунды, и мы свалимся с неба пылающим факелом...

Тут мой курс пересек четырехмоторный «Ланкастер», и я автоматически дал длинную очередь по его фюзеляжу и крыльям. Взорвавшись в воздухе, «Ланкастер» рухнул вниз вместе с экипажем. Это была моя единственная победа над Вюрцбургом и последний сбитый мной в той войне противник.

Сбив бомбардировщик, я навлек на себя всю свору вражеских истребителей. Они набросились на меня еще до того, как «Ланкастер» ударился о землю. «Наксос» непрерывно вспыхивал, но Мале больше не кричал «Внимание!». Он просто стрелял трассирующими пулями по юрким «москито». Ни обходные маневры, ни виражи, ни игра в прятки теперь не помогут. Британский пилот продолжал преследовать меня. К счастью, он каждый раз начинал стрелять с большой дистанции и не мог точно прицелиться.

И вдруг Мале в ужасе заорал:

- «Москито» на хвосте!

Я вздрогнул, накренил самолет и в тот же момент почувствовал удар, затем едкий запах дыма. Горим! И все же я спикировал, надеясь избавиться от преследователя. Высота резко падала: 2500, 2000, 1500, 1000.

Я всем телом навалился на ручку управления и взял пикирующую машину под контроль. Вонь еще чувствовалась, наверное, тлел кабель, но моторы работали бесперебойно.

Домой! В Лейпхайм! На бреющем полете мы пересекали Швабию. Мале осветил фонариком кабину. Все в порядке. Он сосредоточился на моторе. Белая струйка на правом крыле. Бензин вытекает через простреленный топливопровод! Стрелка индикатора горючего медленно, но неуклонно приближалась к нулю.

Критическая ситуация. Верно говорят, что беда не приходит одна. Мале доложил показания «Наксоса», в наушниках снова раздался зловещий треск. Британец не сдавался, преследуя нас до самого аэродрома. Мы должны приземлиться, дальше уклоняться от боя невозможно. И приземляться где-либо, кроме Лейпхайма, бессмысленно.

Грасхоф вызвал аэродром. Ответ был еле слышен. Еще несколько жутких минут... Я включил электронасос и перекачал горючее из левого бензобака в правый. Достаточно ли? Если правый мотор заглохнет, нам конец. Я сам связался с наземным постом. Если мне не хватит мастерства при посадке, «москито» расстреляет нас на подступах к посадочной полосе.

- «Дрозд-1» - «Омару». Пожалуйста, отзовитесь.

- «Омар» - «Дрозду-1». «Виктор", "Виктор». Слышу вас. Осторожнее. Над аэродромом кружат ночные истребители.

Чего и следовало ожидать. Британец не собирался упускать меня.

- «Виктор», «Виктор», - ответил я. - Должен приземляться. Осталось мало горючего. Не освещайте полосу. Приземлюсь вслепую. Включите одну белую лампу в точке приземления и один красный фонарь в конце полосы.

Наземный пост понял, как я собираюсь одурачить «москито». В задней кабине у пулеметов затаился Мале. Я опустил закрылки до 20 градусов и на малой скорости сделал круг над летным полем. Британцы вели поиск: в моих наушниках раздавался непрерывный треск, но приблизиться они остерегались.

100 футов над землей. Я напряженно всматриваюсь в посадочную полосу. В любой момент могут вспыхнуть оба фонаря. Пот выступил на лбу. Остается надеяться, что двух фонарей хватит, чтобы благополучно посадить самолет. Приходится всецело полагаться на приборы, так как две керосиновые лампы не могут дать мне ни высоты, ни направления. Может быть, вообще не надо было просить включать их? Но это было бы слишком рискованно.

«Москито» бдительно сторожат аэродром и, если включат освещение, увидят стоящие на поле самолеты и ангары. С этими мыслями я набирал высоту. Вспыхнули красные контрольные лампочки бензобаков: топлива осталось не больше чем на пять минут. Я должен приземляться...

Чтобы томми ничего не заподозрили, я настроил радиоприемник на частоту наземного поста. Опасность только возросла. Я нажал кнопку:

- «Дрозд-1» - «Омару». Пожалуйста, быстрее. Пожалуйста, быстрее. Топлива на пять минут.

Обер-фельдфебель Крамер откликнулся мгновенно:

- «Омар» - «Дрозду-1». Лампы на месте. Можете приземляться.

Первым слабенький свет фонарей обнаружил Мале. Прямо над белым фонарем я включил секундомер. Белый фонарь исчез за хвостовым оперением. Если я не собьюсь с курса над полем, он выскочит впереди.

- Еще один слева. Чуть выше, - вдруг вскрикнул Мале.

Я успел поймать лишь отблеск выхлопных струй.

- Ради бога, Мале, не ори так громко. Текли секунды. Только бы не кончилось горючее. Я выпустил шасси... В любой момент из темноты может вынырнуть белый огонек. Я вглядывался в ночь. Вот он. Ручку назад Шасси коснулись земли. Я давил на тормоза, и самолет наконец остановился. Получилось! Грасхоф открыл фонарь кабины:

- Герр гауптман, томми жужжат прямо над головой. Что-то затевается.

Я осторожно сбавил газ, чтобы пламя не вырывалось из патрубков. Любой отблеск выдал бы нас. В темноте мы порулили к стоянке. И тут случилось непредвиденное. Слишком нетерпеливый техник, жаждавший помочь нам, замигал зеленым фонариком. «Москито» были начеку.

Я повернул самолет против ветра и выключил моторы.

- Выключи свой фонарь, проклятый идиот! - крикнул Мале, и в этот момент мы услышали нарастающий свист. Томми пикировал на летное поле.

- Прочь из самолета. Быстрее. Здесь становится жарко.

Слишком поздно. Британский пилот дал очередь, и трассирующие пули полетели прямо в нас. Послышалась зловещая дробь металла по металлу. Я инстинктивно пригнулся, выпрыгнул на левое крыло и, подмяв под себя Грасхофа и Мале, соскользнул на землю. Рядом извивался раненый фельдфебель.

В атаку бросился второй «москито». Горящий самолет представлял отличную цель. Мы отбежали на несколько шагов и бросились ничком на землю. Вторая очередь довершила дело: наш добрый «Me-110» взорвался.

Теперь британцы были в своей стихии. Совершенно беспомощные, мы смотрели, как вспыхнули еще два наших самолета. Зенитные батареи открыли огонь - никаких результатов. Или я ошибся? Томми вдруг повернули на запад. Только тогда мы пришли в себя. Подоспевшая пожарная машина потушила пожары.

Около своего совершенно выгоревшего самолета я увидел двух солдат. Один из них, дневальный с командного пункта, был мертв, второй - тяжело ранен. Мы каким-то чудом не пострадали, если не считать нескольких царапин.

- Ну, герр гауптман, вы снова выкрутились, - заметил мой водитель Ваха. Крамер обнял меня.

- Никогда в жизни я еще так не потел. Томми наглеют все больше.

Совершенно измученный, я добрался до телефона, соединился со штабом дивизии и доложил:

- Налет на Вюрцбург. Британцы сбрасывают канистры с фосфором. Город горит. Сильное прикрытие истребителями. Сбит четырехмоторный «Ланкастер».

«Москито» сбили при посадке один наш истребитель. Один человек убит, один ранен, еще две машины уничтожены.

Еще немного про "Ланкастер" читайте здесь Что экипажи английских "Ланкастеров" делали по большой нужде

Про единственный "Москито" в СССР читайте здесь: "Москито" Английский комар в ВВС СССР

Друзья, всем большой привет!

Сегодня предлагаю вам очередной отрывок из воспоминаний легендарного советского лётчика-испытателя Петра Стефановского, которому довелось испытывать разнообразную авиационную дичь.

И сегодня предлагаю вам ознакомиться с воспоминаниями Петра Михайловича о полете на самолёте, ДБ-ЛК который лётчики прозвали «летающей курицей».

Воспоминания будут коротенькие, но очень интересные. Желаю вам приятного чтения!

Этот летательный аппарат все работники НИИ ВВС называли «курицей». Кто дал ему такое прозвище – неизвестно. Однако оно оказалось довольно точным. Слово «самолет» к нему никак не подходило. Аппарат не летал.

Михаил Александрович Нюхтиков совершал на нем лишь рулежки и подскоки. Официально «курица» летчика Нюхтикова именовалась ДБ-ЛК. Куцый, неказистый, этот самолет не имел хвоста. Сконструировал его один из видных инженеров ЦАГИ профессор Виктор Николаевич Беляев.

В результате длительных расчетов, многочисленных исследований и продува аналогичной модели планера в аэродинамической трубе профессор пришел к выводу: Самолет может летать без столь привычного хвоста и при этом обретет более высокие аэродинамические качества.

Он и построил такую машину двухмоторный бомбардировщик «летающее крыло» - ДБЛК. Силовая установка ДБ-ЛК состояла из двух очень мощных моторов того времени М-87 по 1050 лошадиных сил каждый.

На самолёте имелось много оригинальных конструкторских новинок. Крыло тонкое с большим удлинением. В плане оно напоминало трапецию с резким сужением на консолях. Передняя кромка крыла не прямая, а со стреловидным отклонением, только не назад как это было принято в самолётостроении - а вперёд.

В центральной части задней кромки крыла возвышался высокий киль. На его верхней трети располагался руль глубины без стабилизатора. Руль поворота находился сверху руля глубины и позади киля. Слишком большая площадь оперения кое-кого пугала, но оказалось, что рассчитана она удачно. Плечо получилось ничтожным.

В довершение всего на самолёте совершенно отсутствовал фюзеляж. Рабочие места находились в моторных гондолах. Слева-пилотская, справа – штурманская.

Стрелки располагались в конусообразных окончаниях мотогондол. У каждого из них было по два пулемета с круговым обстрелом. Испытателям Института уже приходилось иметь дело с необычными самолетами, но такого как этот они еще не встречали.

Михаил Нюхтиков, ведущий испытатель ДБ-ЛК, технически грамотный одаренный летчик, любил подтрунивать над своим патроном, профессором Беляевым.

Однажды он заявил, что в авиации появился новый доселе неведомый вид конструкторов-фантастов. Только они заставляют нас летать не в воображении, а на самом деле.

К ДБ-ЛК мы относились с опаской. Даже Нюхтиков. Он рулил, делал разбеги и подскоки, но взлетать не решался. Испытатель выявил ряд существенных недостатков самолета и потребовал переделок.

Профессор Беляев, уверенный в непогрешимости своих расчетов, горячо возражал. Примирить их было невозможно и командование НИИ ВВС назначило специальную комиссию, в которую вошли наиболее опытные летчики. Перед нами поставили задачу определить целесообразность переделок, требуемых Нюхтиковым.

Поскольку члены комиссии проверяли рекомендации Нюхтикова не в воздухе, а на рулежках и подскоках, их работу остряки нарекли «обрулом курицы». Комиссия пришла к тем же выводам, что и Михаил Александрович Нюхтиков.

В переделке нуждались и органы управления самолета, и система амортизации шасси. С последним требованием не соглашался лишь летчик-инженер Филин. Он утверждал, что шасси выполнены отлично. Своё особое мнение член комиссии решил тут же подтвердить на практике.

Управляемый им самолет отделился от земли, сделал несколько гигантских «козлов» и сломал левую стойку шасси. Потом Александру Ивановичу приходилось восстанавливать в глазах товарищей и начальников свой резко пошатнувшийся авторитет.

Однако Филин этим полетом принес и некоторую пользу дела. Ремонт сломанной стойки затянулся и у конструктора оказалась достаточно времени на выполнение рекомендованных нами переделок.

По окончании всех работ Михаил Александрович снова запустил моторы и вырулил самолет на полосу. Заводские самолётостроители и институтские работники как всегда столпились на краю летного поля.

«Курица» начала делать всем надоевшие скачки. Один из них почему-то сильно затянулся. Самолёт поравнялся с верхушками росших невдалеке деревьев.

«Неужто наконец решился?» заволновались возбуждённые зрители. Решился.

Самолёт уверенно набирал высоту. Поднявшись метров на 150, он сделал плавный разворот и, подгоняемый попутным ветром, благополучно приземлился.

Неожиданный для всех взлёт «курицы» Нюхтикова кардинально изменил её дальнейшую судьбу. Ведь руководство ВВС смотрело на ДБ-ЛК как на неудачный эксперимент талантливого инженера. Ну, дескать, у кого не бывает ошибок.

Но в тот осенний день, когда самолёт поднялся в воздух, в Москве уже готовилось решение о прекращении его испытаний. Командование Института потребовало от летчика-нарушителя подробнейшего отчета о содеянном.

Погода стояла явно не летная, низкая облачность, сильная дымка. Разрешение на полет Нюхтиков ни от кого не получал.

Михаил Александрович дал такое объяснение: во время подскоков (они же не запрещались) он старался выяснить поведение машины при возрастании скорости, увлекся и вдруг заметил, что для пробега полосы не хватает. Ну не ломать же опять самолет. Попробовал перевести его в набор высоты.

«Курица» послушно пошла вверх. Поднялся метров на 150, одумался. Горизонтальной видимости нет. Облачность низкая. Выполнил разворот на 180 градусов и пошел на посадку. Сел.

Нюхтикову сделали соответствующее внушение. О совершившимся факте доложили в Москву. Оттуда поступило распоряжение продолжать испытания.

Михаил Александрович летал много, с увлечением. Не раз и мне доводилось подниматься на ДБ-ЛК. По технике пилотирования он мало чем отличался от обычных самолетов. Был несколько неустойчив в путевом отношении лишь на разбеге и пробеге. Сказывалась короткая база между колесами шасси и костылём.

Окрыленный конструктор внимательно прислушивался к каждому замечанию летчиков. Охотно шёл на переделки и усовершенствования конструкции.

Испытания завершились успешно. ДБ-ЛК показал хорошие летные качества, намного лучшие, нежели у находившегося на вооружении бомбардировщика с такими же моторами.

Единственное, что помешало самолету Беляева пойти в серию – это недостаточность обзора у лётчика и штурмана при выходе на цель. Они находились за мотогондолами и впереди себя почти ничего не видели.

Да, ДБ-ЛК явился первой попыткой создания боевого самолета принципиально новой конструкции. И этот эксперимент удался.

Друзья, всем большой привет!

Сегодня мы познакомимся с воспоминаниями советского летчика-испытателя Петра Стефановского, в которых он расскажет про испытания гигантского бомбардировщика ТБ-4. Желаю вам приятного чтения! (Небольшое отступление: о том, как Петр Михайлович испытывал истребитель И-185 читайте вот здесь: Я летал на И-185. Воспоминания летчика-испытателя )

ТБ-4 построили в ОКБ ЦАГИ под общим руководством главного конструктора Андрея Николаевича Туполева. Проектированием и строительством этого первого огромного бомбардировщика занимались такие прославленные конструкторы как Владимир Михайлович Петляков и Владимир Михайлович Мясищев.

Данный самолет имел шесть двигателей и обладал колоссальной по тому времени грузоподъемностью. Мощное пушечно-пулемётное вооружение позволяло вести круговой обстрел. И это был ТБ-4, новейший советский опытный бомбардировщик, самолет-гигант.

Первым его поднял в воздух шеф-пилот авиазавода Михаил Михайлович Громов, один из лучших уже широко известных летчиков страны. В том же 1933 году Михаил Михайлович после заводских испытаний передал первый экземпляр ТБ-4 мне.

Летчики, а тем более испытатели при виде самолета новой конструкции, как правило, не подвержены излишней восторженности. Удивляться – это хорошее, профессиональное качество. Удивляться мы тоже не привыкли разве только когда нежданно улыбнется счастье и ты совершенно случайно избежишь в воздухе явной и смертельной опасности.

ТБ-4 заставил забыть меня о характере и о привычках. Он просто потрясал. Человек среднего роста свободно расхаживал не только в фюзеляже, но не пригибался и в центральной части крыла.

Оборудование чудовищной машины напоминало небольшой промышленный комбинат. Имелась даже самая настоящая малогабаритная электростанция для автономного энергопитания всех самолётных агрегатов. Компрессоры, нагнетающие сжатый воздух для запуска моторов, располагались на борту корабля.

Комплект объемных цистерн баков вмещал несколько тонн горючего и смазочных материалов. Различное оборудование, вооружение, системы и аппараты давления заполнили всю внутренность самолета диковинных размеров.

Громов, передавая мне машину, охарактеризовал ее более чем кратко: «Хорошо летает – сам увидишь». Программа испытаний состояла из двух основных задач: выявить максимальные летные данные самолета без пушечно-пулемётного оснащения. А потом с полностью поставленным вооружением.

Освоение материальной части на земле длилось недолго. С особенностями конструкции новой машины члены экипажа познакомились заранее. На предварительной и предполетной подготовках каждый до мелочей уяснил свои обязанности в воздухе.

Особое внимание обратили на слаженность и четкость работы в особых случаях полета. Правда, для испытателей всякий полет является особым, единственным в своем роде. И всегда чреват неожиданностями и непредвиденными обстоятельствами.

Поэтому так тщательно и учитываются, и всесторонне изучаются все ранее имевшие в воздухе неприятности и способы их упреждения, а также методы и приемы преодоления внезапно возникающих и стремительно развивающихся аварийных ситуаций.

35 тонн металла и горючего дали себя знать сразу. Машина разбегалась грузно. На взлёте не хватило руля глубины. Конструкторы возможность такого случая предусмотрели. Киваю второму пилоту Мише Нюхтикову, он нажимает кнопку электрического устройства стабилизатора.

Самолет послушно отрывается от полосы. На этом корабле со стабилизатором вручную вообще не совладаешь. По площади он равен крылу одномоторного самолета. Вследствие недостаточной аэродинамической компенсации трудно управлять такой махиной, особенно при быстром изменении режима полета.

Поэтому управление стабилизатором электрифицировано. Оно смонтировано как дополнение к механическому управлению. Кнопка-электровключатель возле второго пилота. Кивнешь ему – он нажмет и рули словно теряют свою крупноразмерность.

К помощи электроуправления стабилизатором прибегали и на посадке чтобы дожать самолет на три точки. Так оно и полагалось. Руля глубины не хватало и здесь.

Ознакомительный полет у меня оставил благоприятное впечатление о самолете, если конечно не считать его не совсем достаточную управляемость.

Теперь предстояло испытать ТБ-4 с предельным полётным весом. Бензобаки до отказа заполнены горючим. В отсеках фюзеляжа сорок 250 кг бомб. Вес пушечно-пулемётного вооружения восполняют мешки с балластом.

И вот корабль начал разбег. Для обеспечения отрыва на взлете включаем электроуправление стабилизатором. Самолёт оторвался, набрал необходимую скорость, перешел в набор высоты и перестал слушаться. Задирает и задирает нос.

Что есть силы. до отказа отжимаю штурвал. Но разве справишься с электромотором? Что-то стряслось в электропроводке. Стабилизатор продолжает быстро выкручивать на себя всю систему.

Нюхтиков перестает давить уже на бесполезную кнопку. Обеими руками вцепился во вращающийся штурвальчик, пытается остановить раскрутку. Но не тут-то было.

Стрелка указателя скорости, дошедшая до цифры 160, нормальной скорости набора угрожающе ползет назад. 130. 120. Ведущий инженер самолета Рязанов бросается на помощь Нюхтикову и вдвоем им не осилить этот чертов мотор.

Положение мог бы изменить лишь бортинженер корабля Лука Иванович Шевердинский. Он находится внутри фюзеляжа, метрах в 10 позади нас и решительно ни о чем не подозревает.

Но как ему дать знать о несчастье? Стрелка уже на цифре 100, вот-вот самолет клюнет на нос. И вдоль спины пробежал противный холодок. Осенило. Резким движением убрал и немедленно снова дал газ одному из шести моторов.

Лука не мог не заметить такого. Он быстро посмотрел в нашу сторону. По поведению Нюхтикова и Рязанова понял о случившемся. В его руках блеснули спасительные кусачки. Схватка со стабилизатором продолжалась всего несколько секунд. Но они показались вечностью.

Профессия летчика-испытателя неотделима от риска. Нередко приходится идти на него преднамеренно. Прекрасно понимаешь, что один из полетов может стать для тебя последним. Развитие авиации – это упорная, жестокая борьба за скорость и высоту. Она не обходилась, да и теперь не обходится без жертв. Все это ты прекрасно знаешь.

И все-таки когда вот так нежданно-негаданно, почти у земли появится перед глазами костлявая с косой – сразу замрет сердце. Чувство самосохранения, чувство, острое, порой безотчетное, присущее каждому человеку.

Летчик-испытатель ведь тоже человек. Он тоже подвержен страху. Но страх преодолим. Его можно победить волей, осознанием долга. Ответственности за сохранение дорогостоящего самолета, за товарищей по экипажу. Наконец, осознанием ответственности за свою собственную жизнь. Это приходит само. Без раздумий и самодискуссий. В момент внезапного возникновения опасностей тебя охватывает испуг.

А когда начинаешь искать выход, действовать - снова становишься борцом. Чувство страха отступает на второй план. Ты весь поддаешься порыву снова овладеть машиной.

Перерезав проводок, Шевердинский остановил мотор стабилизатора. Пошли на посадку. На земле специалисты разобрались в причинах возникшей неисправности. Конструкторы усовершенствовали электроуправление и вскоре мы продолжили прерванные испытания. На этот раз предстояло проверить поведение самолёта при посменном выключении сначала одного затем двух из шести его моторов.

Отключение одного на пилотировании машины почти не сказывалось. Когда же выключили сразу два и притом на одной стороне крыла, на хвостовом оперении появились сильные колебания.

Поэкспериментировали второй, третий, пятый раз. То же самое. Колебания возникают совершенно недопустимые, явно угрожающие разрушением воздушного корабля.

Рязанов, ведущий инженер-машины, беспомощно развел руками. «Ну, тут уж я бессилен что-либо сделать». «Так, вызывайте Петлякова», – требуем мы. «Пусть сам разбирается».

Авиаконструктор Владимир Михайлович Петляков – один из способнейших учеников отца русской авиации профессора Николая Егоровича Жуковского. Получив в 1912 году среднее техническое образование, он поступил в Московское высшее техническое училище и навсегда связал свою жизнь с авиацией, блестяще защитив дипломный проект.

Свои незаурядные способности Владимир Михайлович проявил, работая в Отделе опытного самолетостроения Центрального аэрогидродинамического института.

Особенно ярко сверкнул талант Петлякова при конструировании тяжелых, цельно металлических воздушных кораблей, в организации их серийного производства. Я много лет работал с этим конструктором.

Это был чудесный человек. Простой, обходительный, уравновешенный, вечно обуреваемый новыми мыслями, идеями и поисками. Рано оставшись без отца, он прошел в молодости большую и трудную школу. Был слесарем, литейщиком, токарем, механиком.

Все эти профессии помогли Петлякову до тонкостей разбираться во всех вопросах постройки самолетов. Когда приходилось, он и сам брал в руки то дрель, то отвертку, показывал, учил, поправлял. Чего-чего, а небрежности в работе он совершенно не мог терпеть.

Услышав, что на его самолете обнаружены недоделки, Владимир Михайлович тут же примчался на аэродром, пригласив с собой двух инженеров, специалистов по прочности и вибрации.

«Никакого, разрушения произойти не может» – горячо утверждал он. «Конструкция машины исключительно надежна». Инженеры, разложив на столе документы с расчетами, усердно водили карандашами по причудливой паутине самолетных чертежей. Оба в голос доказывали «Колебания хвостового оперения невозможны. Летчикам, дескать, показалось. Вибрации, мол, возникают при следующих условиях:»

Горячились и мы, не признавали никаких расчетов, никаких теорий, охотно соглашались, что самолеты, созданные в конструкторском бюро Туполева, всегда имеют приличный запас прочности. Но в этом случае на ТБ-4 нельзя летать. Трясет хвост, на себе испытали. Спор можно было разрешить только в воздухе. Непосредственно в полете. Обычно конструкторы не очень-то любят летать. Но мы так прижали Владимира Михайловича, что он не смог отказаться.

На ТБ-4 за хвостовым оперением находилась пушечная установка. Лучшего места для наблюдения вибрации не придумаешь. Туда-то мы и усадили Петлякова с его инженерами. Вдоль фюзеляжа от хвоста до пилотской кабины протянули веревку, с помощью которой швартовался корабль на якорной стоянке. Один ее конец привязали к моей ноге, другой вручили Владимиру Михайловичу для того чтобы вовремя скомандовал прекратить режим полёта, вызывающий тряску. Иной-то связи и не имелось.

Взлетели. Набрали нужную высоту. До минимума убираю газ двум моторам на левой плоскости. Хвост начинает подрагивать. Потом колебания резко нарастают.

Чувствую, Петляков дернул за веревку. Ага, убедился. Он дергает еще уже сильнее. Но из-за помпажа нельзя немедленно перевести двигатели с малых на большие обороты. Владимир Михайлович видимо забыл об этом и рванул веревку так, что она лопнула, а может быть и все втроём дёрнули.

На земле конструктор и инженеры чувствовали себя неважно. Много курили. Наконец Петляков тоном, не терпящим возражений, произнес: «Больше ни одного полета на испытания. Немедленно перегоните корабль на завод для усиления хвоста».

Инженеры пожали плечами, забрали в штабе свои объемные портфели с расчетами и вежливо попрощались. На заводе усилили хвост, изменили регулировку руля глубины. Дополнительно установили четыре стрелковые башни за вторыми моторами, по две, направленные вперед и по 2 назад.

На самолете разместили вооружение: пулеметы и пушки. Он снова поступил в наше распоряжение. Программу испытаний мы закончили успешно, но ТБ-4 успеха не имел. В серийное производство он не пошел, а послужил прототипом более мощного и совершенного 8 моторного воздушного корабля «Максим Горький».

Приветствую вас, дорогие друзья!

Сегодня у нас с вами достаточно интересный материал. Он взят из статьи, опубликованной в газете Известия от 12 декабря 1944 года. Интересно, что при написании данной статьи использовались материалы бесед с пилотами авиаполка «Нормандия-Неман». Это капитан Жанель, старший лейтенант Амрже, младший лейтенант Эмоне. и младший лейтенант Эйшенбаум.

Нам будет интересно узнать, какого мнения они были о советских «Яках». Ведь мы знаем, что французские лётчики могли выбрать любой самолёт. Они могли летать, к примеру, на «аэрокобрах». Но они захотели летать сначала на Як-1, затем и на Як-9, и на Як-3.

Итак, дорогие друзья, переходим к тексту статьи.

Мы летаем на «Яках»

Вместе с другими лётчиками французской авиационной части Нормандия мы били немцев над Орлом и Смоленском, над Оршей и Витебском и над землями Восточной Пруссии.

Мы приехали в СССР в разное время, но каждый из нас испытывал одно чувство. Мы попали в страну великого мужества. Здесь все полны решимости драться с врагом.

Весь русский народ воюет и верит в победу. В России нет людей, стоящих в стороне от борьбы. Русские в трудных условиях войны сумели вооружить свою армию и свой воздушный флот могучей, первоклассной техникой.

Над ее созданием неутомимо трудились советские конструкторы, и рабочие советских заводов. Когда Нормандия-Неман начала воевать на Восточном фронте, нам дали отличные машины Як-1, созданные конструктором Яковлевым. Советские самолёты уже тогда имели много преимуществ над такими немецкими машинами, такими как, например, «Мессершмитт».

На «Яках» мы сопровождали группы советских бомбардировщиков и штурмовиков, участвовали в воздушных боях и не раз убеждались в высоком качестве самолётов русской конструкции.

Когда фронт вышел к берегам Немана и нам пришлось драться на пороге входа в Германию. Нормандия-Неман получила самолёты Як-3, новые и ещё более совершенные по своим качествам боевые машины.

Среди нас имеются молодые лётчики. Есть и такие, которые отдали авиации добрый десяток лет. Мы летали на разных машинах, но и за себя, и за своих товарищей мы говорим: «Лётные боевые качества истребителя Як-3 превосходны».

На высотах 4 км и даже 5 км мы бьём противника, как хотим. Як-3 даёт нам полное превосходство над немцами. Этот самолёт обладает высокой манёвренностью и необходимой быстротой. Лётчики Нормандии-Неман говорят: «На Як-3 вдвоём можно драться против четверых, а вчетвером – против шестнадцати».

Однажды мы патрулировали четвёркой и перехватили большую группу самолётов противника. С их стороны шло семь «Юнкерсов» в сопровождении двенадцати «Фокке-Вульфов».

Несмотря на то, что немцев было в пять раз больше, чем нас, мы решили атаковать их. Мы верили в высокие боевые качества своих машин. В результате боя, который был как всегда скоротечным, мы сбили три «Юнкерса» и два «Фокке-Вульфа».

В другой раз нас было шестеро. В воздухе мы встретились с двумя группами немецких самолётов по десять машин в каждой. Это были пикирующие бомбардировщики. Мы применили свой обычный манёвр, набрали высоту, ушли в солнце, то есть зашли со стороны солнца, чтобы противнику было труднее нас видеть. А затем по сигналу пошли в атаку. В этот раз было сбито семь самолётов противника.

В октябре 1944 года немцы подняли в воздух крупные авиационные силы. Вместе с советскими лётчиками мы участвовали в разгроме вражеских самолётов. Лётчики Нормандии-Неман в тот день сбили 29 немецких самолётов и три подбили.

На самолётах Як-3 мы часто вылетаем даже на свободную охоту. Обычно два или четыре самолёта летят не по заданному маршруту, а сами выискивают цель. Особенно широкое распространение приобрела свободная охота сейчас, когда лётчики Нормандии летают уже над Восточной Пруссией. Мы ищем цели в воздухе и на земле и уничтожаем их.

Штурмовыми атаками в Восточной Пруссии мы сожгли десятки немецких паровозов, вагонов и автомашин. Летая на таких машинах, чувствуешь себя в воздухе полным хозяином. Русские конструкторы дали нам прекрасные боевые машины. У русских лётчиков мы переняли дух атаки. Советские лётчики всегда с завидной смелостью атакуют противника.

Стремительность воздушных атак – их первое качество и отличительная черта. Очевидно, что в основе храбрости советских лётчиков лежит не только высокий патриотизм, свойственный русским людям, но и глубокое знание техники, постоянное изучение лётных качеств машины. Впрочем, самолёт «Яковлев» Як-3 как раз и отвечает стремительному духу русской атаки. Скорость и маневренность этой машины всегда создают условия для внезапного нападения на противника, а это основной достоинство самолёта-истребителя.

У советских людей можно поучиться также трудолюбию. У нас в Нормандии-Неман русские работают мотористами и техниками. Они неутомимые люди. Вот, например, сейчас на аэродромах холодно и ветер, а они всё время возятся у самолётов. Кажется, что они вовсе не отдыхают. Зато благодаря заботам технического состава наши Як-3 всегда в отличном состоянии. И, честно говоря, в победах над врагом в воздухе заслуга принадлежит не только нам, лётчикам, но и нашим друзьям, русским техникам.

Сейчас, когда пилотам «Нормандии-Неман» приходится летать над территорией противника и когда окончательная победа близка, нам очень приятно осознавать, что в боях на Восточном фронте мы обрели прекрасных друзей, которые в добром деле всегда помогут и никогда не бросят в беде.

И эти друзья – русские.

Ну что, друзья, смотрите, как написано красиво. «На Як-3 вдвоём можно драться против четверых, а вчетвером – против шестнадцати».

В заключение, стоит добавить, что когда Нормандии-Неман вернулась во Францию, домой, то в Париже, их встречали как героев, и они прилетели, естественно, на своих «Яках». А Советское правительство тогда подарило авиаполку «Нормандия-Неман», а по сути подарило Франции то оружие, которым воевали пилоты «Нормандии-Неман». И эти «Яки» простояли на вооружении, где-то  до 1954 года, пролетав без единой аварии.

Так вот, по прибытию по прибытию в Париж, они, естественно, стали звёздами. И другие французские лётчики, которые воевали вместе с союзниками на Западном фронте, и летали на истребителях «Спитфайр», предложили провести показательный воздушный бой, чтобы определить, кто сильнее. Лётчики, воевавшие на «Спитфайрах», сразились с пилотами «Нормандии-Неман», воевавшими на Як-3. И во всех этих показательных боях победил именно Як-3. Он всегда заходил в хвост «Спитфайру».

Так что вот, друзья, такая информация по Як-3. И вот такие вот добрые слова от французских лётчиков. Если понравился материал – поддержите мой пост, поставьте лайк, напишите комментарий, подписывайтесь на мои материалы.

P.S. А вот здесь читайте мнение о Як-3 немецкого летчика-испытателя Ганса-Вернера Лерхе. Як-3 на службе Люфтваффе

А вот здесь немного про Як-9: Як-9. Истребитель, изменивший тактику боев Люфтваффе_4

Друзья, всем большой привет!

Сегодня мы затронем весьма щекотливую тему и я вам расскажу о том, почему туалет на борту английских бомбардировщиков заслужил сильную нелюбовь со стороны экипажей "Ланкастеров".

Тема, конечно, почти интимная, но что поделать? Тем более что про данный аспект жизни летчиков как-то не принято говорить с развитием авиационных технологий.

Бомбардировщики и даже истребители Второй Мировой войны могли оставаться в воздухе на протяжении длительного времени и преодолевать большие расстояния.

Некоторые фирмы задумывались о методах утилизации отходов жизнедеятельности. Особенно актуальным данный вопрос становился на большой высоте и при низкой температуре.

О том, как справлялись с малой нуждой американские летчики я уже рассказывал. А сегодня мы коснемся английских "Ланкастеров", внутри которых размещались семь членов экипажа в теплой и толстой одежде, защищавший их от холода.

Эти самолеты часто взлетали ночью и находились в воздухе на протяжении длительного времени. Стоит ли в данном случае говорить о комфорте? Особенно хвостового стрелка…

По непонятной причине Ланкастер не был оснащен системой для справления малой нужды. Зато на него устанавливали химический туалет «Эльсан» в хвостовой части самолета. У «Эльсана» отсутствовала система смыва. В нем использовались таблетки синего цвета, аромат которых разлетался по всему самолету.

Экипажи считали сей агрегат ненадежным, неудобным и опасным особенно во время болтанки или при уклонении от вражеских самолетов. Летчики делали все возможное, чтобы применять «Эльсан» только в самом крайнем случае.

Более того, на большой высоте летчикам требовалось применять кислородные баллоны, что также усложняло эксплуатацию «Белого друга».

Вот какой отзыв об «Эльсане» оставил один из английских летчиков:

«Вам не потребуется хорошее воображение, чтобы представить, каково это пытаться на большой высоте снять себя снаряжение в тесном помещении, пытаясь использовать туалет по назначению.

Если это и не было изобретение дьявола, то оно безусловно было придумано нашими врагами

Сидя в ужасном холоде среди какофонии ревущих двигателей и свистящего воздуха, невольно задумываешься о своей жалкой жизни. Это отвратительное творение всегда переполнялось в длительных полетах, а при турбулентности всегда омывало вашу задницу дерьмом.

Это было одно из главных напоминаний о том, что война – это ад!

А вот еще один отзыв:

Химический туалет «Эльсан» располагался в хвосте. И хотя я совершил несколько длительных рейдов, я не помню, чтобы кто-то из членов экипажа использовал его. Часть экипажа взяла с собой пустые бутылки на случай чрезвычайной ситуации. Кстати, популярной заменой «Эльсану» становились обычные картонные коробки.

Также я неоднократно встречал рассказы о том, как экипажи сбрасывали наполненные «Эльсаны» над немецкими городами. Правда, это скорее всего армейская байка.

Однако, был как минимум один человек который с благодарностью относился к «Эльсану». Это Джек Келли из 53 эскадрильи.

Во время похода Джека к «Белому другу» самолет попал под обстрел и 20 миллиметровый снаряд угодил прямиком в «Эльсан», который спас жизнь летчику.

Правда, Келли был покрыт с головы до ног дерьмом и остальные члены экипажа посчитали что он ранен.

Ну а на земле санитар отказался проводить Келли в медицинскую машину после того как окончательно убедился, что Джек покрыт не кровью а содержимым «Эльсана».