Серия «Моё творчество»

Утром Везувий ещё молчал.

Гора стояла над заливом, как стояла всегда, — зелёным по пояс могучим гигантом, седым от облаков на вершине. В Помпеях шумел рынок, пахло рыбой и потом, где-то кричал осёл, а в таверне на Виа ди Нола было жарко, как в печи, хотя печь ещё не растопили. По городу бродили пьяные моряки, ожидавшие когда их суда разгрузятся или погрузятся и выйдут из порта. Они хватали молодых девиц за мягкие места, тащили их в укромные местечки и громко ссорились с прохожими, возмущавшимися моряцкой развязностью.

Из переулка доносилось:

— Иди к Геркулесу в задницу, ты, мешок с дерьмом!

— А твою мать я вчера в Пyтеолах видел — она дешевле, чем ослиная упряжь!

Никия привычно закатил глаза. Каждый день одно и то же.

Он протирал прилавок тряпкой, которая помнила лучшие времена, чем он сам. Эллин из Александрии, перебравшийся в Италию десять лет назад, он держал эту закусочную уже пятый год. Кормил бедноту, поил дешёвым вином возниц и изредка — совсем изредка — подавал приличные блюда тем, кто мог за них заплатить.

Завидев трёх моряков с характерной переваливающейся походкой, Никия быстро убрал под прилавок самую полную амфору.

— Эй, эллин! — заорал один ещё с порога. — Есть чем залить глотку?

— Вода есть, — ответил Никия. — Из фонтана. Бесплатно.

— Чтоб твой Гермес тебе яйца узлом завязал! — обиделся моряк, и они поплелись к следующей таверне.

Никия не любил шумных компаний матросов — от них было больше проблем, чем дохода. Без них в таверне сохранялись покой и уютная, почти домашняя атмосфера.

Фрески на стенах и на прилавке ему сделал знакомый художник, которого Никия отпоил после тяжёлой недели. Расплатился не деньгами — вином и ужином. Художник изобразил нереиду на морском коне, уток, принесённых с охоты, петуха и злую собаку на боковой стороне прилавка. Собака получилась такая убедительная, что пьяные посетители иногда шарахались, заходя внутрь.

Был у Никии один постоянный посетитель, которого не рисовал никакой художник. Маленькая собачонка ростом едва ли в локоть, лохматая и трусливая, она крутилась под ногами с утра до вечера. Никия звал её просто Псилла — блоха. Откуда она взялась, никто не знал. Приблудилась года два назад, и с тех пор таверна стала её домом.

У Псиллы было своё место — в углу, на старых мешках. Там она лежала, прячась от дневной жары, а ночью приходила к Никии на матрас, брошенный в углу и забиралась ему под бок — Псилла панически боялась темноты. Почему? Никия не знал. Он просто брал её на руки и укладывал рядом, успокаивая своим теплом. Иногда он думал, что Псилла — единственное существо в Помпеях, которое его действительно любит. Не за еду, не за заботу — хотя за них тоже, — а просто так.

Посетителей было немного. Луций, возница из Геркуланума, жевал лепёшку, макая её в гарум — вонючую солёную жижу из потрохов, которую терпеть не могли эллины, но обожали римляне. Никия каждый раз морщился, когда открывал амфору. «Римляне едят тухлую рыбу и называют себя владыками мира», — думал он, но вслух, конечно, молчал.

Двое рабов из соседней виллы торопливо глотали похлёбку — хозяин дал им всего полчаса.

— Ты представляешь, — сказал Луций, обращаясь к Никии, — в колодце, что на пути сюда, прямо на въезде в Помпеи — вода ушла.

— Налить тебе воды в дорогу? — спросил Никия, но Луций отрицательно махнул головой.

— У меня есть. Старики говорят — не к добру это. Дед мой рассказывал, что его дед… — Луций сбился и задумался. — …словом, быть беде, — закончил он и посмотрел на Никию.

Никия на мгновение замер, глядя на гору через открытую дверь. Везувий стоял как стоял — зелёный, спокойный, седой от облаков. Эллин пожал плечами и вернулся к прилавку.

Псилла подбежала к нему, положила лапу на сандалий и тявкнула. Никия опустил на неё глаза. Собака отбежала к двери и посмотрела на него, словно зовя куда-то.

— Псилла, — устало прикрикнул на неё Никия. — Надо погулять? Погуляй. Но меня с собой не зови, у меня ещё здесь дела.

Он перевёл взгляд на человека за дальним столиком. Никия не знал его имени. Какой-то местный, из плебеев, с вечно недовольным лицом и руками, перепачканными чем-то, похожим на смолу. Он заходил почти каждый день, всегда один, молча выпивал кружку или две вина, расплачивался грязной мелочью, а иногда и вовсе не расплачивался, и уходил. Сегодня он уже час тянул одну кружку вина и буравил Никию взглядом.

— Эй, эллин, — наконец подал он голос. — Вино разбавленное.

Никия улыбнулся профессиональной улыбкой трактирщика:

— Вино как вино. Вчерашнее. Все пьют — не жалуются.

— А я жалуюсь.

— Твоё право.

Никия отвернулся к прилавку, давая понять, что разговор окончен. Но местный не унимался.

— Я говорю — разбавленное и уксусом пахнет. А ты мне — «твоё право». Ты что, не уважаешь римлян, эллин?

Луций перестал жевать и с интересом уставился в его сторону. Рабы заторопились ещё сильнее: им такие разговоры сулили одни беды — попасть под пьяную руку римлянина, даже плебея, для них означало только начало проблем. Псилла насторожила уши и тихо зарычала.

— Я уважаю тех, кто платит, — ответил Никия, не оборачиваясь. — Ты заплатил? Заплатил. Значит, уважаю.

— А если я скажу, что твоё вино — моча ослиная?

— Скажешь — значит, осёл знает вкус своей мочи.

В таверне повисла тишина. Луций поперхнулся лепёшкой. Рабы замерли с ложками у рта.

Местный медленно поднялся. Глаза его налились кровью — от вина или от злости, непонятно.

— Ты, ослиное александрийское отродье… — начал он, но Никия его перебил:

— Выйди на воздух, парень. Проветрись. Вино за мой счёт.

— Не нуждаюсь я в твоей подачке! — взорвался местный. — Ты думаешь, если разрисовал стены, так теперь здесь храм Аполлона? Да твоя забегаловка хуже, чем конюшня моего дяди!

Никия вздохнул. Такие сцены случались раз в месяц, и он к ним привык. Обычно достаточно было подождать, пока буян успокоится сам или упадёт лицом в стол. Но этот не успокаивался.

— Ты, Никия… — местный ткнул пальцем в сторону хозяина. — Ты… содомит, как все эллины! Засранец ты!

И, не найдя на прилавке ничего лучше, схватил уголёк, которым записывали долги, и размашисто нацарапал на стене прямо на фреске со злой собакой:

NICIA CINAEDE

На мгновение он замер, встретившись взглядом с изображением. Собака скалилась, но не лаяла. Плебей хмыкнул и дописал последнее слово:

CACATOR

Никия смотрел на это с удивительным спокойствием. У Луция кусок застрял в горле и теперь он мучительно кашлял, чтобы облегчить дыхание. Рабы, забыв про похлёбку, пялились на стену.

Местный, удовлетворённый содеянным, швырнул уголёк на пол и направился к выходу. На пороге обернулся:

— В следующий раз нормальное вино подашь, понял?

Затем посмотрел на фреску со злой собакой. Та скалила зубы прямо на него. Он показал ей кукиш, защиту от сглаза. И вышел.

В таверне стало тихо. Потом откашлявшийся наконец Луций засмеялся. За ним захихикали рабы. Следом и Никия, глядя туда, где под мордой злой собаки красовалось свежее граффити, тоже улыбнулся. Собака на фреске скалила зубы, будто собиралась укусить обидчика, но надпись лезла прямо ей в пасть — и собака казалась беспомощной, словно её заклеймили.

Никия усмехнулся: пёс на стене охраняет таверну от воров, а тут какой-то пьяный плебей написал гадость — и пёс ничего не может сделать.

— Бывает, — сказал он собаке. — Меня тоже сегодня укусили. За бесплатно.

Затем Никия повернулся к вознице.

— Луций, — сказал он, — допивай и иди. Скоро темнеть начнёт. А тебе ещё ехать до Геркуланума — часа четыре, не меньше.

— А чего это он? — спросил Луций, утирая слёзы. — Ты ему и правда что-то такое сделал?

— Я ему сделал только одно: не налил бесплатно, когда он просил, — ответил Никия. — Это было три дня назад. Видимо, переживал.

— Так ты ему отказал?

— А ты бы налил? Он и вчерашнее-то еле оплатил.

Луций хмыкнул, допил вино и ушёл. Рабы унеслись, как ветром сдуло. Никия остался один. Только Псилла сидела у его ног и смотрела преданными глазами.

Он присел перед прилавком и провёл пальцем по свежим буквам. «Содомит-засранец». Грубо. Глупо. Но написано от души.

Никия усмехнулся и пошёл за тряпкой. Затирать не стал — всё равно завтра он вернётся и напишет снова. Просто как обычно смахнул пыль. Возле нереиды он ненадолго задержался. Никия иногда ловил себя на мысли: она вот-вот отклеится от стены и уплывёт по воздуху прямо к морю. По утрам, когда солнце падало на фреску, казалось, что волосы нимфы шевелятся.

— Красивая, — сказал ему однажды Луций. — Тебе, Никия, такая жена нужна.

Никия усмехнулся и ничего не ответил. А сам подумал об Александрии. И о море, по которому он плыл сюда десять лет назад. Море было тогда синим-синим, и ему казалось, что он плывёт в новую жизнь. Нереида улыбалась ему с фрески, словно знала что-то, чего не знал он сам.

За окнами смеркалось. Везувий темнел на фоне заката. Гора молчала, как молчала день за днём, месяц за месяцем, год за годом. А вот Псилла почему-то заскулила. Подошла и жалобным взглядом уставилась на него снизу вверх. Потом схватила зубами за полу и потащила куда-то.

— Отстань, — сказал Никия и легонько ткнул ей в бок носком сандалия.

Псилла отпустила тунику, беспокойно припала к полу и прижала уши к голове.

Первый толчок Никия почувствовал, когда уже закрывал ставни.

Земля дрогнула — коротко, будто кто-то огромный ударил кулаком снизу. Глина на стенах посыпалась мелкой крошкой. Горшки на полках звякнули друг о друга.

Никия замер. В Помпеях земля дрожала часто — к этому привыкли. Но этот толчок был каким-то другим. Глубоким. Злым.

Второй толчок опрокинул амфору с вином. Она разбилась, и тёмная жижа потекла по каменному полу, смешиваясь с пылью. Псилла подбежала, понюхала и чихнула.

Никия вышел на улицу.

Там уже стояли люди. Смотрели на гору. Везувий… горел. Вершина его светилась красным, и в небо поднимался чёрный столб дыма, такого густого, что заслонял загорающиеся звёзды.

— Бегите! — закричал кто-то. — К морю, к кораблям!

Толпа рванула. Но не вся. Многие побежали не к морю, а к домам — за детьми, за стариками, за тем, что нажито годами.

Никия стоял и как заворожённый смотрел на гору. Он никогда не видел ничего подобного. Гора словно раскрылась, раскололась на части, и из неё вылетали камни — огромные, раскалённые. Скорость их была страшна — в одно мгновение они долетали до города, падали на дома, поджигая крыши и убивая тех, кто не успел спрятаться.

На Никию упала пара пригоршней пепла. Прямо с неба. Мелкий, как мука, тёплый и противный. Он забивал нос, рот, глаза. Никия закашлялся и нырнул обратно в таверну.

Там было тихо. Только пепел уже просачивался сквозь щели в ставнях, ложился тонким слоем на прилавок, на горшки, на фрески. Псилла забилась в свой угол и затихла.

Никия заметался. Надо бежать. Надо спасаться. Но куда? К морю? — там давка, там гибель под ногами толпы. Остаться здесь — погибнуть под камнями или задохнуться в пепле.

В подвал.

У него был подвал. Маленький, тесный, где хранились запасы. Стены-то крепкие. Если повезёт, если крыша не рухнет… да если и рухнет — можно пересидеть.

Никия рванул люк и сбросил вниз пару мешков с зерном — чтобы не лежать на холодном полу. Один мешок, упав, лопнул и струя овса потекла по земляному полу. Псилла металась рядом, не понимая, что происходит. Что-то ударилось в крышу и зашипело.

И в этот момент снаружи донёсся крик — такой, что у Никии перехватило дыхание. Чьё-то отчаяние прорвалось сквозь угрожающий гул горы и рокот бегущей вдали толпы.

— Помогите! Ради всех богов, помогите!

Голос показался знакомым. Никия высунулся на улицу. В полутьме, в пепле, который уже покрывал землю по щиколотку, он разглядел фигуру. Человек полз, волоча ногу. Сверху падали камни.

Это был тот самый. Тот, кто назвал его засранцем. Местный с недовольным лицом.

Никия замер на мгновение. В голове мелькнуло: «Да ну его. Пусть подыхает».

Но ноги уже несли его наружу. Боковым зрением он заметил пламя на крыше — разгорался пожар, теперь-то точно — или бежать, или лезть в погреб. Но куда бежать с этим калекой? Бросить его? Тоже не вариант. Над головой пролетел, гудя, раскалённый камень, словно выпущенный из онагра, и Никия невольно пригнулся.

Он схватил обидчика под мышки и потащил в таверну. Тот мычал что-то нечленораздельное, но с трудом поднялся на ноги и опёршись рукой на Никию, ввалился вместе с ним внутрь. В этот самый момент снаружи рухнула крыша соседнего дома — грохот, пыль, крики умирающих.

Никия затащил мужика в подвал и уже собрался захлопнуть люк, как вдруг почувствовал, что кто-то ткнулся мокрым носом в его руку.

Псилла.

Она стояла наверху, на краю люка, и смотрела на него своими чёрными бусинками. Вокруг уже сыпался пепел, где-то рядом горело, трещало, рушилось. А она стояла и смотрела.

— Псилла! Ко мне! — закричал Никия.

Но собачонка не двигалась. Она всегда боялась темноты. В подвале не была ни разу. А сейчас там и вовсе было чёрное, страшное, неизвестное.

Никия рванулся вверх, но Марк схватил его за руку:

— Куда?! Там же всё горит!

— Там Псилла! — Никия вырвался и высунулся наружу. Лицо обдало жаром пожара, который бушевал снаружи и вот-вот собирался охватить его таверну.

Псилла стояла в двух шагах от люка, мелко дрожа, но не сходя с места. Она была в шоке. А может быть просто ждала, чтобы он взял её на руки. Как всегда. Как делал каждый вечер, когда она приходила к нему, ища защиты от страха.

Никия протянул руку:

— Иди сюда, Псилла. Иди, маленькая.

Псилла сделала шаг. Потом ещё один. Потом замерла, и повернула голову, глядя куда-то над собой.

Никия проследил за направлением её взгляда.

Над ними, прямо над входом в таверну, качалась огромная каменная балка. Та, что держала часть крыши. Она уже горела, и огонь пожирал деревянные перекрытия.

— Псилла! Бегом! — заорал Никия не своим голосом.

Собачонка рванула. Прямо к нему, прямо в руки.

Балка рухнула в тот момент, когда он захлопнул люк над головой. Следом раздался ещё какой-то грохот. Никия толкнул люк рукой, но что-то тяжёлое лежало на нём. Что-то такое, чего ему в одиночку не поднять.

«Ну и хорошо, — подумал он. — Главное, чтобы люк выдержал».

Сколько они сидели в этой тьме — никто не знал. Часы? Дни? Вечность?

Воздух спёртый, тяжёлый. Где-то сверху грохотало, стонало, умирало. Пахло вином и потом. После дневной жары прохлада погреба сначала расслабила. Но вскоре руки и ноги затряслись как в лихорадке. Стало холодно.

Марк — его звали Марк, как выяснилось позже, когда они всё-таки заговорили — лежал на мешках и тихо стонал. Нога его была раздроблена камнем, и Никия перевязал её полосой собственной туники. Но с грудью он ничего не мог сделать — прямо между рёбер, словно копьё вонзился острый кусок базальта, и попытки Никии его извлечь доставляли Марку такую сильную боль, что он орал во весь голос, перекрывая вулкан.

Псилла сидела у Никии под боком и мелко дрожала. Никия одной рукой гладил её, другой сжимал ладонь Марка.

— Зачем ты меня вытащил? — спросил Марк, когда боль немного отпустила. — И собаку эту… Зачем? Я же тебя… на стене…

— Я видел, — ответил Никия. — Красиво написано. Грамотно.

— Я малограмотный. Просто услышал так.

— Тем более молодец. На слух запомнил.

Марк хотел засмеяться, но вышло похоже на всхлип.

— Я убить тебя хотел… — прошептал он. — Шёл к тебе. Думал, в таверне есть деньги… Раздам долги. А тут это…

— Ну извини, приятель. Все деньги остались наверху. Буду должен.

— Ну да… — промычал Марк, и Никия скорее почувствовал, чем увидел, что он зашевелился.

— Не дёргайся, — сказал он Марку. — Воздух береги.

Они замолчали. Сверху продолжало грохотать.

Потом Марк заговорил снова, уже совсем тихо, почти неслышно:

— У меня жена… и двое. В соседнем квартале. Домик маленький. Я к ним побежал, когда началось. А тут камень… Нога…

Он заплакал. Никия молчал. Что тут скажешь?

— Может, они успели? — спросил Марк.

— Может, успели.

— А твои где?

— У меня никого. Один я. Только Псилла.

— Псилла?

— Блоха по-нашему. Маленькая.

Никия погладил собаку. Она лизнула его руку и затихла.

— Совсем один? — переспросил Марк.

— Совсем. Родители в Александрии умерли, жена… была. В родах умерла, десять лет назад. Детей не получилось.

Марк замолчал. Потом протянул руку в темноте и нащупал ладонь Никии.

— Слышь, эллин… Прости меня. За всё прости. И за вино с уксусом, и за надпись… И за то, что… — он замолчал, потом закончил. — Дурак я.

— Знаю, что дурак.

— А ты добрый. Тебя злой собакой нарисовали, а ты добрый.

Никия усмехнулся в темноте.

— Это не я злой. Это собака злая. На фреске. А я так, туда-сюда.

Псилла тявкнула, будто обиделась, что её не упомянули.

— И она добрая, — добавил Никия. — Хотя маленькая и трусливая. В подвал боялась лезть. Пришлось рисковать.

— Рисковал ради собаки?

— Ради Блохи.

Марк помолчал. Потом сказал тихо:

— Хороший ты человек, Никия. Жаль, что мы так… из-за вина.

— Из-за вина, из-за гордости, — ответил Никия. — Это всё одно.

Дышать становилось всё тяжелее. Пепел, видно, уже засыпал всё сверху, и щели в люке забило намертво. Только один луч света — от пожаров, что бушевали вокруг — ещё пробивался сквозь какое-то небольшое отверстие.

Марк снова зашуршал и попытался встать.

— Ты чего? — спросил Никия.

— Пойду надпись затру… — бормотал Марк. — Негоже…

— Сиди, дурень! — Никия рванул его за руку. Марк тяжело осел на мешки и затих, только хриплое дыхание выдавало, что он ещё жив.

Псилла завозилась, заскулила. Никия прижал её к себе.

— Тихо, маленькая. Тихо.

— Никия… — прошептал Марк.

— Что?

— Страшно?

— Страшно.

— А вместе не так страшно. Правда?

Никия не ответил. Только сильнее сжал руку Марка в темноте. Псилла лизнула его ладонь.

Воздух становился всё гуще. Пепел летал по погребу, как мельчайший песок, который ветер носит над пляжем в Александрии — сухой, тёплый, вездесущий. Он ложился на пол, на мешки, на волосы Никии, на его лицо.

Он подумал о Луции — тот должен был покинуть Помпеи ещё до того, как вулкан начал плеваться, наверное, остался жив. Не может же быть, чтобы эти ужасные камни долетали до Геркуланума? А вот рабы с соседней виллы наверняка погибли. Или сидят сейчас, как и они, в подвале, покрытые пеплом.

Марк больше не стонал. Его рука в ладони Никии остыла, но Никия не разжимал пальцев. Псилла уткнулась носом в живот хозяина и тихо вздохнула. Её дрожь не утихала. Темнота по-прежнему внушала ей ужас. Наверное, это был ещё больший ужас, чем страх от извержения — ведь даже оно не могло загнать её в погреб, в темноту.

Никия закрыл глаза. Последнее, что он видел перед тем, как тьма стала абсолютной, — это тусклый луч света, пробившийся сквозь щель и на мгновение осветивший небольшой фрагмент стены. Затем и эту щель забил пепел и всё погрузилось во тьму.

Никия вспомнил оскорбительную надпись и представил себе, как пепел скрывает букву за буквой. Скоро не останется ни «засранца», ни «содомита», ни «Никии». Будет просто стена. Будет просто тишина.

— Всё равно, — прошептал он в темноту. — Всё равно.

Псилла опять ткнулась холодным носом ему в ладонь. Никия прижал её к груди, рядом с рукой Марка. Трое — эллин, римлянин, собака — лежали в темноте, и не было между ними ни вражды, ни обид, ни старых ссор. Был только страх, который они разделили на троих, и тепло, которое отдавали друг другу.

Никия закрыл глаза. И в темноте, за пеленой пепла, ему вдруг показалось, что он видит свет. Не тот, что пробивался сквозь щели, а другой — тёплый, утренний, похожий на рассвет над Александрией, где он родился, или над морем, по которому когда-то плыл в Италию. Псилла вздохнула во сне и перестала дрожать. Рука Марка в его ладони стала лёгкой, почти невесомой.

Последняя мысль Никии была о странной справедливости: тот, кто желал ему смерти, умер на его руках. И ругательство на стене останется навеки рядом со злой собакой. А рядом с ним — маленькая Блоха, ради которой он рискнул жизнью и выиграл для неё несколько лишних часов. Затем перед его взором проплыла нереида с распущенными волосами, и Никия уснул.

Везувий громыхнул в последний раз, но в погреб звук пришёл лишь далёким эхом. Пепел продолжал падать, укрывая их одеялом, которое сохранит этот миг навсегда. Не для музеев. Не для учебников. Не для того, чтобы кто-то через две тысячи лет читал про ссору в таверне.

Просто чтобы им не было холодно.

Алексей Черкасов,
в профиле ссылка на мой последний роман.