Дедушка Лёша был среднего роста старичком, в очках, лицом напоминавшим академика Глушкова. Откуда я вообще знаю про существование академика Глушкова? Дело в том, что его портрет, наряду с портретами академиков Лебедева, Келдыша, Колмогорова, Брусенцова и ещё десятка других учёных, о которых я никогда и не слышал, кроме как из увлекательных рассказов деда, красовался на стене его комнаты. До пенсии он работал инженером, по дому у него были раскиданы кучи какой-то документации, чертежей, вычислений — очень загадочных и непонятных. Не менее загадочными выглядели и всякие инструменты и приборы, но дедушка меня к ним не подпускал, лишь вскользь упоминая странные названия и соответствующее предназначение, которые я всё равно не мог запомнить. Я не знаю, зачем ему нужен был весь этот хлам, ведь его отправили на пенсию ещё в начале 90-х, когда предприятие, на котором он проработал большую часть жизни, закрыли, и теперь он подрабатывал сторожем в единственном корпусе, в котором ещё остались целые окна и двери. Также не могу представить, что там требовалось охранять, — наверное, те самые окна и двери, потому что внутри здание напоминало типичную заброшку, изрядно потрёпанную временем и мародёрами, — никакого оборудования и ценных вещей там не осталось. Но лишнюю копейку к мизерной пенсии дед Лёша получал и был доволен, проводя свободное от дежурств и работы по даче время в беседах с деревенскими котами, которых подкармливал на вырученные деньги.
Деревня, где он жил, представляла собой уголок первозданной природы, куда цивилизация дотянулась разве что старой линией электропередачи на деревянных столбах и телефонным кабелем. Воду брали в собственном колодце, туалет, как и положено, во дворе, небольшой яблоневый садик, в котором, впрочем, были и вишни, и абрикосы. Через поляну, где местные старушки пасли своих коров и другую скотину, раскинулся высокий смешанный лес, с другой стороны — озерцо, расположившееся в старом русле протекавшей рядом реки. Дома в основном деревянные, хотя проскакивали и саманные хаты, более свойственные южным краям. Про асфальт тут, видимо, даже не слышали, так что с наступлением распутицы улицы превращались в болото, и добраться до единственного в деревне продуктового магазина становилось целым приключением. Красота и нетронутость этого места поражала тем более, что находилась она всего в нескольких километрах от пригорода, куда дед раз в трое суток ездил на работу на своём старом велике. И это несмотря на возраст и постоянные жалобы на здоровье — он будто был очарован своей работой, его туда тянуло. Пару раз даже брал меня с собой, но заниматься исследованием территории запретил, однажды даже закрыв в какой-то кладовке. После того случая я попросил оставлять меня дома — тогда и не приходилось лишний раз просить соседа присмотреть за участком, чтобы местная алкашня его не обнесла.
Раньше я мечтал стать как дед Лёша — инженером, что-то разрабатывать, изобретать, рассчитывать, но когда мы в очередной раз с родителями вытаскивали его из канавы, куда он съехал, возвращаясь со смены вусмерть ужратым, и задрых, перед этим разбив себе лоб о камень, я почему-то решил, что меня в итоге ждёт то же самое, и передумал. Тем не менее я был заядлым пользователем компьютера, а природная любознательность и способности в точных дисциплинах не давали мне проводить всё своё время в соцсетях, играх или на порносайтах, заставляя изучать и всё глубже погружаться в тонкости компьютерной науки. В 12 лет я уже писал довольно сложные программы на Паскале, неизменно занимал первые места на олимпиадах по информатике, в том числе на областных. К 14 годам освоил Пайтон, и старший брат, учившийся в институте, периодически обращался ко мне за помощью. Однажды даже директор школы вызвал с урока, чтобы я ему Винду переустановил. Тогда мало кто был в курсе существования лицензий, поэтому я быстро принёс из дома свой CD с системой и всё сделал, в награду получив освобождение от дежурств по этажу на всю четверть.
Среди всего добра, которым был забит дедов дом, был один предмет, который меня, как любознательного ребёнка, особенно заинтересовал — калькулятор, но не обычный, а, как пояснил дед, с задаваемой программой вычислений. Я долго упрашивал его дать мне его хотя бы посмотреть, но почему-то он ни в какую не соглашался. Хотя машинка эта была старая, ещё советская, чуть ли не вдвое старше меня, и ценности сегодня никакой не имела, разве как раритет. На закате карьеры дедушка производил на нём некие сложные расчёты, и этот калькулятор его не раз сильно выручал.
Однако однажды детское любопытство всё же взяло верх, и я ослушался. Ничего особенного на вид, просто ряд дополнительных кнопок непонятного назначения и надпись «Электроника МК 61». Включить не получилось, но я быстро сообразил, что нужны новые батарейки. Оказалось, что обычные пальчиковые в количестве трёх штук вполне сгодятся. На следующий день я уже был с батарейками, коими при первой же возможности заменил старые потёкшие, с благоговением защёлкнул крышку и сдвинул переключатель, озаглавленный как «Вкл». И, о чудо, он заработал! Яркий индикатор цвета морской волны светил мне красивым прямоугольным нулём. Сам не знаю почему, но меня это привело в восторг. Вернулся я к этому аппарату только через пару дней, у меня уже был разработан целый план по изучению его функциональности. Так, набираем число, отлично, попробуем, например, что-то прибавить к нему. А где здесь кнопка «равно»? Как получить результат? Кое-как мне всё-таки удалось получить сумму, а вот с умножением я потерпел фиаско, результат всегда был «0». Никакого руководства поблизости, конечно, не было, поэтому пролетел целый день, пока мой мозг в процессе случайного тыканья по кнопкам наконец не дошёл до идеи стека и бесскобочной нотации, в которой работал этот калькулятор, пусть и на самом примитивном уровне: сперва вводим числа, а только потом жмём кнопку операции.
Вскоре я даже начал писать простые программки. Как мне удалось понять принцип забивания и запуска программ — отдельная тема, скажу лишь, что потратил на это ещё несколько дней. На фоне тех же школьных уроков это было невероятно сложным занятием, поэтому я, осознав своё бессилие в деле создания чего-то действительно полезного сложнее вычисления площади круга, начал терять интерес к этой затее. Но ровно до того момента, как мне попалась на глаза толстая стопка старых советских журналов научно-популярной и технической направленности. Пролистав некоторые из них, я обнаружил рубрики, посвящённые моей новой игрушке. Особенно интересным стало изучение скрытых возможностей, которые обнаруживали авторы заметок. Возникало ощущение соприкосновения с некой древней цивилизацией, куда более умной и развитой, чем мы, оставившей после себя загадочные и до конца не познанные артефакты.
За неделю я перечитал все материалы по калькулятору, которые сумел найти в журналах. А что ещё было делать в этой дыре в свободное от дедовых заданий время? Ни Интернета, ни сверстников, с которыми можно было бы играть и общаться, ни даже книг, которые могли бы меня заинтересовать в таком возрасте, а дед всю неделю большую часть дня был занят чем-то своим, категорически отказываясь от моей помощи. Пытаясь найти ещё что-нибудь интересное, глубоко в шкафу под стопками макулатуры, я нашёл старую выцветшую тетрадь — она меня сразу заинтересовала, и не зря. Открыв, я увидел рукописный текст загадочного содержания, вроде какого-то шифра, вклейки машинописного текста, в которых я сразу узнал код программ для МК-61. Без пояснений и инструкций программа мало что значит, но я решил попробовать вбить и запустить одну, показавшуюся мне наиболее интересной. Что-то типа ВП 9 9 x^2 ^ СЧ ИНВ {x}… Всего 33 команды, как сейчас помню. Запускаю при помощи С/П, несколько Еггогов в процессе, между которыми выходят некие таинственные комбинации символов и непонятные, даже мистические числа. Почему-то подумалось, что это какие-то географические координаты, хотя это могло быть чем угодно, хоть простым промежуточным результатом. Где-то после седьмого калькулятор выдал очередное странное сообщение, которое вдруг загорелось на индикаторе намного ярче обычного, после чего устройство издало довольно громкий писк и погасло. Я жутко испугался, поскольку знал, что пищать там просто нечему: в МК-61 нету даже намёка на динамик. Попытки запустить его снова не увенчались успехом. Что делать? Спрятать и в случае чего сказать, что ничего не произошло? Однако пока я размышлял над этим, дед, видимо услышав писк, вбежал в комнату; пришлось сознаться:
— Деда, я тут поигрался немного с твоим калькулятором, хотел запустить программку из твоей старой тетради, а он погас…
Лицо старика исказила гримаса ужаса и гнева, он начал на меня нечленораздельно орать. Меня поразила его реакция: никогда раньше он себя так не вёл, тем более по отношению к своему любимому внуку. Мои двоюродные сёстры, его внучки, небось даже не знают, жив ли он ещё, а брат давно вырос и работает в другом городе. Со своей ещё не улетучившейся детской наивностью я не воспринял это всерьёз и пытался сделать вид, что ничего необычного не произошло, однако дед в ярости схватил толстую хворостину и стал меня хлестать ею со всей дури.
— Тупица, баран, имбецил! — на всю деревню орал дед, лицо которого было искажено одновременно и гневом, и ужасом, и какой-то звериной, лютой яростью.
Невзирая на мои крики, слёзы и мольбы, бил до кровоточащих ран и лопающейся кожи, не останавливаясь до тех пор, пока сам не свалился, покраснев и задыхаясь в изнеможении. Слегка оправившись, он оттащил меня за ухо в сарай и запер, а сам ушёл в очередной запой. Сбежать мне удалось лишь ближе к ночи, когда он уже валялся в бессознательном состоянии у крыльца.
Я тогда в первый и последний раз ушёл из дома. Это происшествие окончательно испортило дедовы отношения с моими родителями, мама перестала с ним общаться, и я понял, что мои летние поездки в деревню раз и навсегда закончились. Впрочем, они мне и не грозили: буквально через пару недель деда не стало. Нет, не возраст взял своё. Он находился на ночном дежурстве, а утром сменщику никто не открыл — пришлось взломать дверь. Нашли его в подвале: тело было основательно изъедено крысами, поэтому далеко не сразу удалось понять, действительно ли это он, — рассказывал потом батя, ходивший на опознание. Как в итоге нам сообщили, дед, употребив по случаю какого-то забытого советского праздника больше обычного, зачем-то побрёл вниз, свалился в проём между плитами и сломал позвоночник, после чего был живьём сожран крысами, не имея возможности ни уйти, ни отбиться. Не такое уж редкое происшествие в местах обитания крыс и алкашей, поэтому никто не удивился; хоронили в закрытом гробу.
С одной стороны, я корил себя за то, что последнее общение с любимым дедушкой было столь ужасным; с другой, обида и злость, иногда даже переходившие в злорадство, хотя я себе в этом тогда не смел признаться. В глубине души я понимал его: в 17 лет он ушёл на войну, получил ранение, потом послевоенный голод, восстановление страны… Иногда он, приняв чекушку, сидя со мной на рыбалке, рассказывал со слезами на глазах, что в его жизни было много событий и решений, о которых он очень жалеет, что рад бы прожить её заново и всё исправить, но это невозможно, однако наотрез отказывался говорить, о чём именно речь. Жизнь его ожесточила — я ещё не осознавал это в полной мере, но чувствовал интуитивно. И всё же то происшествие с каждым годом взросления вызывало во мне всё более сильное чувство обиды, что-то во мне будто переломилось.
Шло время, я закончил школу с золотой медалью, получил отличные баллы на ЕГЭ и поступил в очень престижный по местным меркам вуз. Встретил девушку своей мечты, мы готовились к свадьбе. Вуз закончил с красным дипломом, и всё сулило мне достойную зарплату, замечательную карьеру и счастливую семейную жизнь. Родители на свадьбу обещали подарить машину и помочь с приобретением собственного жилья, когда продадим дедушкин участок, плюс медовый месяц на заграничном курорте. Весёлая, беззаботная юность — бары, дискотеки, студенческие шабаши; я был доволен жизнью и с уверенностью смотрел в будущее.
Однажды родители наконец-то решили избавиться от дачного участка и послали меня разбирать вещи покойного, чем я и занялся, намереваясь потратить на это пару часов, а потом пригласить туда свою девушку — уже даже невесту — и весело провести с ней время. Пакуя барахло в пакеты для мусора, я неожиданно наткнулся на тот самый калькулятор. Да, это был он, МК-61. Долго думать о том, что с ним делать, не пришлось: я тут же вынес его во двор, положил на полено, взял кувалду и с единственной мыслью — «Ну что, старый мудак, думаешь, я забыл?!» — аннигилировал его, превратив в мелкую крошку, на которую с презрением смачно схаркнул.
Что случилось с моей жизнью дальше, я объяснить не в силах.
После обеда я позвонил Машке, моей невесте, чтобы она подтягивалась с Наташкой и Сашей сюда в деревню. Сашка был моим лучшим другом, а Наташа — наша общая знакомая, с которой мы тоже тесно общались, и вроде как у неё с Саньком что-то намечалось. Сказал затариться мясом для шашлыков, бухлом и гондонами.
Они должны были приехать через пару часов, однако никто не появился и не давал о себе знать до самого вечера. Машка не брала трубку. Часам к восьми я позвонил Саньку, спросил, где они. Тот ответил, что всё в порядке, и сбросил звонок, после чего тоже не отвечал. Нехорошее предчувствие захватило моё сознание, я сорвался и полетел на дедовом велике в город, транспорта ведь уже не было. Маши дома не оказалось, и я помчался к Сане. Когда тот открыл дверь, я увидел за его спиной Машку, стоявшую в нижнем белье. На мой недоумённый взгляд она ответила, чтобы я валил отсюда, назвав куколдом и мамкиным сынком — ей, мол, нужен мужик, а не сопляк. Отойдя от шока, я набросился на Саню с кулаками, но вызванные Машкой менты долго разбираться не стали, скрутив и затолкав меня в свой «бобик». Отцу пришлось подключать своих знакомых, чтобы вытащить меня из обезьянника и отмазать от статьи.
По возвращении домой я узнал, что батя совершил на работе крупный косяк и встрял на крупные деньги, оставшись при этом без работы. Пришлось продать и участок в деревне, и нашу шикарную квартиру в центре города, перебравшись в однушку на окраине. О свадебном подарке, как и о самой свадьбе, уже речи не шло. Как следствие, отец начал пить. Изрядно нажравшись, он начинал буянить, избивать и оскорблять мать и меня. С каждым месяцем он деградировал всё сильнее, и маме стоило больших трудов оформить развод и выставить его из квартиры, уложив в наркологию. Как и следовало ожидать, результат был нулевым, и следующей зимой его нашли замёрзшим в канаве у вокзала с недопитой бутылкой в руке.
Я в это время сошёлся с Наташкой. Она, как и я, болталась в проруби глубокой депрессии после того, что выкинул Саня. Мы цеплялись друг за друга, как два утопленника, не от большой любви, а от страха окончательно пойти на дно. Но вместо спасения я получил лишь очередной пинок от судьбы. Буквально через пару месяцев её повязали менты, когда она прятала закладку с наркотой, так что теперь мы не увидимся ещё очень долго. Жаль мне её? Нет. Дело в том, что при оформлении медицинской справки для трудоустройства у меня обнаружили ВИЧ, и подхватил я его, трахая эту шмару. Вряд ли она была в курсе: хоть и давалка она была знатная, но тупая, как валенок, так что не смогла бы это скрыть. Тем не менее жизнь она мне сломала. Душу грела лишь надежда, что этого мудилу Сашу она тоже заразила.
Пока догорали руины моей личной жизни, мама попала под сокращение на работе. Новую работу она нашла, даже по своей специальности, но платили буквально копейки. По какой-то нелепой, необъяснимой случайности, едва выйдя на работу, она сломала ногу в двух местах и вынуждена была взять неоплачиваемый отпуск. Неприятности преследовали меня на каждом шагу. Я забухал, и мать выставила из квартиры теперь и меня. Через месяц я узнал от соседей, что её забрали в психиатрическую лечебницу.
Живя случайными подработками и продажей последних ценных вещей, которые у меня остались, снял комнату в общежитии и уже практически начал спиваться, но вовремя вспомнил батю с дедом и смог остановиться. Порой начинало казаться, что это всё кошмарный сон, и я сейчас проснусь — нежась в тёплой кровати, обнимая любимую девушку, ласково глядящую мне в глаза, пока я глажу её по волосам, а дома нас будут ждать улыбающиеся мама с папой, моя новая машина только из автосалона и грядущая шикарная свадьба с сотней гостей и пьянкой до самого утра. Но сон этот никак не желал заканчиваться.
В течение года я безуспешно пытался устроиться на работу. В универе меня, как одного из лучших студентов, неоднократно пытались «завербовать» конкурирующие конторы, занимающиеся разработкой программного обеспечения, информационной безопасностью и т. д., и мне оставалось только получить диплом и выбрать лучшее предложение. Реальность сбила с меня розовые очки. Типичный диалог с работодателем выглядел примерно следующим образом:
— По чьей рекомендации? Сам? Хорошо, какой опыт работы имеете, над какими проектами работали? Зачем нам ваш диплом? Вышлите резюме. Без опыта? Понял, мы вам перезвоним.
Перезвона первые разы я ждал неделями, потом понял, что не стоит. В одной конторе, куда всё-таки смог устроиться на испытательный срок разработчиком-практикантом, я выполнял работу кофеноски и заправщика принтеров, подвергаясь постоянным насмешкам и унижениям со стороны «коллег». Типичное задание выглядело так:
— Эй, джун, слетал быстро за кофе, два сахара. Заодно бумагу для принтера захвати. Бегом, а то сейчас отджуню тебя во все щели!
Когда срок подошёл к концу, меня просто выставили, сказав, что я им не подхожу, заплатив при этом лишь половину оговорённой ранее суммы. На последнем собеседовании, когда я успешно закончил тестовое задание и с чувством выполненного долга, даже с гордостью показал его старшему программисту, солидному мужчине лет 45, физиономия того искривилась презрением, и он процедил сквозь зубы, забыв про все правила делового этикета:
— Поколение бездарных дегенератов… Ты так издеваешься или находишь это забавным? Понавыпускали сертифицированных идиотов.
— Сергей Александрович, я решал такие задачи в своей выпускной работе, которую с успехом защитил. Что здесь не так? — опешил я.
Он сделал ещё более дикое лицо, на этот раз с оттенками гнева, добавив:
— Ты хоть пример на калькуляторе в состоянии посчитать или просто прикрываешь свою тупость дипломом, егэшный кретин?
Меня как током ударило. Передо мной словно возник дед и собрался вновь меня избить. Та же мимика, те же слова. Перед глазами всё поплыло, на ватных ногах я добрёл до выхода, потом до ларька с алкоголем. Помню, как взял пол-литра водяры и в два захода осушил бутылку, а дальше воспоминания обрываются.
Очнулся я только ночью. Прошло часов двенадцать, если не больше, судя по времени суток. Я лежал на траве, вокруг темень, ни единого фонаря, но зато яркая полная луна на ясном небе. С трудом встал, попытался отряхнуться и с ужасом обнаружил себя в одних трусах; на моё счастье, была середина лета, ночи в это время довольно тёплые. Но настоящий ужас меня настиг мгновением позже, когда я увидел, что стою у проходной дедовского завода. Теперь там не было никакого сторожа и вообще намёка на жизнь поблизости, вокруг — только развалины давно покинутой промзоны. Вдобавок меня снедало жуткое похмелье. Сколько я ещё выпил, что со мной произошло? В памяти этого просто не было. Проблевавшись, сел на траву и тут же упал — не было сил даже сидеть. Я расплакался, пытаясь собрать в кучу своё раздробленное и замутнённое сознание и пережёвывая тот очевидный вывод, что здесь я оказался не просто так, — тогда-то меня и обуял настоящий страх, ужас осознания неизбежности возмездия. Я не умел молиться, но, рыдая, начал причитать: «За что, дед? За что? Это же просто калькулятор!». Никто, разумеется, не ответил. Я уткнулся лицом в землю и начал ныть, как побитая проститутка.
Успокоившись, кое-как поднялся и побрёл вдоль стены, чтобы выйти на заросшую дорожку, которая должна была вести к выходу. Внезапно в одном из разбитых окон я увидел стол, на котором в лунном свете поблёскивала бутылка. Не простая бутылка, а из-под водки. Надежд на то, что в ней что-то есть и есть что-то, что можно пить, практически не было, но похмелье было сильнее рассудка. Выбив остатки стекла и перевалившись через проём, я добрался до стола — да, это была слегка початая пол-литровая бутылка водки. Как, почему? Я не знал, знал лишь, что нужно поправить здоровье. Бутылка, к моему удивлению, прямо обжигала морозом, будто её только что вытащили из холодильника, она до сих пор была покрыта инеем. Осторожно сделал глоток — да, это она, родимая, по крайней мере на вкус, — после чего жадно прильнул к горлышку, влив в себя граммов 200. С трудом удержал их в желудке, но после пришло облегчение, переходящее в блаженство. Действительно ли это была водка? Меня это тогда не беспокоило. Расслабившись, сел на пол недалеко от окна и вскоре отключился.
В сознание меня вернул какой-то периодический глухой стук. Открыв глаза, я сообразил, что всё ещё нахожусь в той же комнате. Когда я залез сюда, её освещал тусклый лунный свет с улицы. Теперь же большая часть этой даже не комнаты, а целого зала с высоким потолком была заполнена густым, жутковатым сине-зелёным мерцанием, при этом достаточно тусклым, чтобы я не мог разглядеть другой конец зала — как раз тот, откуда исходил странный звук. По спине побежали мурашки, я сразу понял, что тут что-то не так, и поспешил к окну. Окна не было! Я отлично помнил, где я сидел, где стоял стол и было окно. Но его просто не было, сплошная стена. Пробрал озноб, снова стало трясти в ужасе. В приступе паники начал лихорадочно ощупывать стену, надеясь, что просто что-то напутал, но нет. Я побрёл вдоль стены, осматривая возможные пути эвакуации. Где-то ближе к той стороне я рассмотрел проход, явно не на улицу. Одновременно я пытался всмотреться в тень на другой стороне помещения и понять, что там стучит. И кое-как, сфокусовав зрение и подойдя немного поближе, мне это удалось, я разглядел. Это был силуэт ребёнка, девочки, судя по платью, пинавшей мяч по залу. Я окликнул её: «Эй, ты кто?!». Ответа не последовало, но силуэт поднял мяч и направился ко мне, делая какие-то неестественные движения — человек так двигаться просто не может! Подсознание и остатки рассудка подсказывали, что надо бежать. Вперёд к ней — в сторону двери?
Я начал пятиться назад и вскоре споткнулся обо что-то тяжёлое и упал. Вставая, вижу, что передо мной лежит тело. Тело моего бати. Замороженное, с моей бутылкой в руках, из которой я только что пил. Да, это была та самая бутылка, с которой его нашли в канаве. Замершие, слегка приоткрытые стеклянные глаза смотрели в потолок, а бело-синее лицо трупа под бирюзовым освещением напоминало нефритовую статую, обёрнутую рваными лохмотьями. Стоило мне взглянуть на него, как он повернул голову в мою сторону и начал подниматься и при этом как-то внутриутробно вещать: «Пэ восемь и-пэ четыре один плюс пэ ноль ноп и-пэ один пэ-пэ три пять бэ-пэ ноль ноль…» (или что-то в этом роде). Окончательно потеряв самообладание и завизжав, как девчонка, я побежал к единственному доступному выходу, на ходу перепрыгивая через разбросанные остатки каких-то ящиков и столов. Метрах в трёх от проёма стоял тот ребёнок: теперь я понял, что у него отсутствовала голова, и под мышкой он нёс не мяч, а как раз собственную голову. Я её узнал: это была Катя, дочка нашего соседа снизу, пару лет назад угодившая под поезд, играя на путях с мячиком. Левой руки не было, и порванный рукав окровавленного грязного платьица свободно болтался. Голова глядела на меня мутным белёсым глазом — второй вытек, а кожа с половины лица была содрана, так что казалось, будто она скалится. Должно быть, именно в таком виде её вытащили из-под тепловоза.
Я сиганул в проём. В этот момент пропало освещение и сзади раздался оглушительный детский визг. На моё счастье, я успел разглядеть ступеньки, которые вели куда-то вниз, где вроде бы ещё горел свет. Другого пути не было. Буквально пролетев один пролёт, споткнувшись и скатившись по второму, я увидел перед собой длинный коридор, вроде как не ровный, а почему-то уходящий вниз. Я попытался перевести дух, но, едва остановившись, услышал шлёпанье, как мне показалось, босых ног по кафельному полу в нескольких метрах от себя, так что без раздумий побежал вперёд, надеясь, что меня это куда-то выведет. Не знаю, сколько я бежал, минуту, две, три, в итоге выдохся, прислонился к стене и снова начал вслушиваться: со стороны лестницы доносились звуки движения, но видно ничего не было ни сзади, ни спереди — приглушённое освещение позволяло видеть только на пару десятков метров вперёд. Вдруг издали эхом снова раздался крик, постепенно переходящий в низкочастотное бульканье. Взяв себя в руки и борясь с одолевающим похмельем, побежал дальше.
Пока бежал, было время подумать. Что за херня вообще происходит?! Белочка? Нет, горячка так не начинается, уж я-то знаю. Может, я сошёл с ума, не выдержав свалившихся на меня потрясений и полностью потеряв связь с реальностью, и в действительности лежу где-то в уютной койке, накрепко связанный ремнями, гажу под себя и питаюсь через трубку в пищеводе? Или меня и вовсе в живых уже не числится? Никогда не верил в потустороннюю чушь.
Хватило меня не надолго. Минут через пять я просто упал навзничь и молча смотрел в потолок. Холодный кафель обжигал спину, а с потолка капала какая-то дрянь, похожая на кровь. Со стороны входа издали стал раздаваться уже знакомый стук, так что я с трудом поднялся и побрёл дальше, лишь бы не слышать и, тем более, не видеть то, что приближалось ко мне. Чем дальше я шёл, тем больше жижи оказывалось на полу и на стенах. Ещё дальше стены стали целиком покрыты слизью и будто плотью. В том, что это плоть и есть, я убедился, когда в стене начал различать какие-то потроха, причём чем глубже я спускался, тем отчётливее понимал, что эта плоть шевелится. Очередная волна ужаса на меня накатила, когда вдали на своём пути я рассмотрел человеческую фигуру. Ожидать, что это будет реальный и живой человек, который окажет мне помощь, не приходилось, но выбора не было, и я пошёл навстречу. Интуиция мне уже подсказывала, кто это был. Из стен и потолка, превратившихся к этому времени в сплошную массу потрохов и мяса, на меня взирали человеческие глаза, перемежающиеся раскрытыми ртами. И эти глаза, как я теперь заметил, следили за мной.
Я шёл вперёд, качаясь, как маятник, а фигура вдали становилась всё отчётливее. Освещение здесь было совсем дрянным, но сине-зелёное мерцание, казалось, исходило от самих стен, посреди которых стоял этот человек. Когда до него осталось метров пять, я остановился. Ноги подкосились, и я, не в силах удержаться на ногах, снова очутился на холодном кафеле пола, по которому стекала зловонная жижа. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Это был он. Мой дед. Точнее, то, что от него осталось после той ночи в подвале. На нём были те же старые, засаленные треники и полинявшая байковая рубашка, в которых я запомнил его в последний день. Но ткань висела на нём клочьями, обнажая жуткую реальность. Правой половины лица практически не было — вместо неё зияла чёрная дыра, из которой торчали обломки челюсти и обнажённая скуловая кость, зловеще поблёскивающая в бирюзовом свете. Левый глаз, мутный и подёрнутый плёнкой, смотрел сквозь меня, в пустоту. Но хуже всего было тело. Сквозь дыры в рубашке было видно, что грудная клетка наполовину объедена. Кое-где просвечивали рёбра, обглоданные до желтизны, а в глубине, там, где должны быть внутренности, копошилась склизкая, тёмная масса. Я явственно ощутил трупный запах, смешанный с ароматом дешёвой водки и озона. Челюсть двигалась, а гниющее нутро издавало хриплый и булькающий, но громкий звук, подобный гулу турбины и напоминавший нечто вроде «еггооооооог».
Я истерически заорал и рванулся назад, но тут же затормозил, поскользнувшись и свалившись обратно на пол: с той стороны надвигалась тень, напоминавшая своими движениями нечто среднее между пауком и куклой-неваляшкой. Я прижал голову к коленям, закрыл уши руками, зажмурился и просто орал что есть мочи. Мой крик сливался с «еггооогом», который становился всё громче, окончательно сводя меня с ума; при этом коридор стало трясти, как при землетрясении. Не могу вспомнить, сколько времени я так лежал, но внезапно я остался наедине со своим криком и истерикой. Вокруг стало тихо. Я едва нашёл силы замолчать и приоткрыть глаза. Никого и ничего, кроме кровоточащих стен. Однако со стороны, где ранее находилось тело деда, на расстоянии метров пятидесяти я увидел яркий свет. Медленно двигаясь по скользкому полу и наступая босыми ногами на нечто омерзительное, на что я изо всех сил старался не смотреть. Вот он, конец туннеля. Маленькая пустая комнатка, посередине — табуретка, на табуретке — МК-61, индикатор которого и освещал помещение; с потолка свисает петля.
Я протянул дрожащую руку к табуретке. Но стоило моим пальцам коснуться холодного пластика, как прибор отозвался тем самым писком, который мне не суждено забыть никогда. Под моими ладонями калькулятор не просто сломался — он детерминировался. Пластик потёк чёрной жижей, кнопки вспыхнули и испарились, только красная кнопка сброса взорвалась фонтаном крови, забрызгав меня и всю комнату, а печатная плата рассыпалась в пыль. Тьма в коридоре за спиной тяжело вздохнула. Тень деда приближалась ко мне. Из пустоты его обглоданной грудной клетки вырвался новый звук — свистящий, механический шёпот: «Пэ два… И-пэ три… Эс-пэ…». Я посмотрел на петлю. Грубая пеньковая верёвка казалась сейчас самым честным и надёжным предметом во всей Вселенной. В ней не было ошибок исполнения, не было стека и регистров. Только гравитация и покой.
— Ну что, старый мудак… — прохрипел я, — Думаешь, я забыл?
Я встал на табуретку. Она подло качнулась на скользкой поверхности пола. Я посмотрел назад: труп деда теперь стоял у входа в комнату, пульсуя в такт стенам, на полу лежал батя с бутылкой водки в руке, из его глаз исходило то самое бирюзовое свечение, которое теперь обжигало меня всё сильнее, а его рот беззвучно двигался, повторяя одни и те же слова. Запах водки, потрохов и трупной гнили… Я продел голову в петлю. Она была шершавой и пахла пылью дедовского чердака. «Эс-пэ», — мелькнула в голове последняя мысль. — «Конец программы». Я резко выбил табуретку из-под ног. Рывок. Хруст. Еггог…
… И вместо удушающей темноты — ослепительный солнечный свет, ударивший по глазам, как вспышка магния.
Я стою посреди двора старой дачи. В руках — тяжёлая, разогретая солнцем кувалда. Руки дрожат так, что металл мелко вибрирует. Передо мной на изрубленном берёзовом полене лежит он — «Электроника МК-61». Целый. Пыльный. Беззащитный. В голове всё ещё звучит хрип деда в коридоре, а во рту стоит отчётливый вкус той ледяной водки. Кровь в жилах застыла. Я тяжело дышу, глядя на маленькое окошко индикатора. Мне кажется, что там, под слоем мёртвого стекла, шевельнулся тот самый бирюзовый ноль. Я медленно опустил кувалду. Металл глухо стукнул о траву. Тишина деревни была абсолютной, если не считать стрёкота цикад. Но теперь в этом стрёкоте мне слышалось: «Пэ-пэ… три-пять… бэ-пэ…». Я посмотрел на свои руки. Они были чисты. Никаких язв, никакой грязи. За забором послышался шум мотора. Это моя невеста с друзьями. Они приехали. Сейчас начнётся шашлык, смех, жизнь. Я бережно, почти с благоговением, взял калькулятор с полена. Он был тёплым от солнца. Я смахнул пыль с защитного экрана индикатора и сунул его в карман.
— Не в этот раз, дедушка, — прошептал я.
Шум мотора за забором захлебнулся, оставив после себя лишь звон в ушах. Я обернулся, ожидая увидеть улыбающихся Машку с Наташкой, но вместо этого увидел, как мир вокруг начал «плыть», словно пережатое видео. Воздух стал густым, как сироп, а солнечный свет приобрёл тот самый ядовитый бирюзовый оттенок. Смех друзей доносился как будто из-под воды.
— Эй, ты чего там застыл? — голос Сани звучал искажённо, с металлическим лязгом.
Я моргнул. Секундный провал, «чёрный экран». Когда я открыл глаза, солнце уже скрылось за горизонтом, окрасив небо в цвет запёкшейся крови. Кувалды в руках не было. Вместо неё ладони сжимали старое топорище, липкое и тяжёлое. Ноги были мокрыми — я стоял в центре багровой лужи, которая быстро впитывалась в сухую землю двора. У моих ног лежала Машка. Её глаза, ещё недавно сиявшие любовью, теперь остекленело смотрели в небо, а белое платье превратилось в сплошной кровавый лоскут. Чуть дальше, у калитки, в неестественной позе застыл Саша, его голова была размозжена так, будто по ней прошлись мощным прессом. Наташка лежала в траве, прижимая к себе пакет с углём для шашлыка, который так и не успела распаковать. В кармане что-то отчётливо пискнуло. Я вытащил калькулятор — на его индикаторе, вопреки отсутствию батареек, горела знакомая надпись. Долго ждать ментов не пришлось: видимо, соседи хорошо слышали крики. Когда меня брали, я не сопротивлялся. Я сидел в углу двора, на коленях у меня лежал МК-61, а вокруг были разложены «запчасти» моих друзей — я пытался собрать их согласно логике стека. Но детали не сходились. Все время вылетал Еггог.
Стены СИЗО пахли хлоркой, мочой и сыростью. Я не помнил следствия, не помнил, что говорил адвокат. Для всех я был «зверем», расчленившим компанию друзей в припадке шизофрении. В камере на двенадцать человек меня встретили тишиной. Я забился в угол, прижимая колени к груди. Я продолжал шептать команды из дедовской тетради, пытаясь «отменить» произошедшее.
— Пэ два… и-пэ три… — шептал я, глядя в стену.
— Слышь, егэшник, — прохрипел массивный детина с татуировкой перстня на пальце. — Ты чё там бормочешь? Ты нам тут чертей не вызывай.
Я поднял глаза. В его зрачках я увидел до боли знакомое свечение. Через час расспросов, когда я неосторожно проговорился о некоторых аспектах моих сексуальных утех с девушками, меня наконец «определили». Никакие доводы о высшем образовании и золотой медали не сработали. Меня не били долго. Меня просто методично, с прибаутками, превращали в то, чем я всегда был в глубине души, — в обслуживающий персонал. Когда меня в очередной раз вытащили из-под шконки, использовали по назначению и швырнули в петушиный угол, я понял, что дед не просто так хлестал меня хворостиной. Он пытался выбить из меня эту реальность, спасти от финала программы.
Ночью, когда храп сокамерников слился в единый гул, напоминающий работу серверной, я нашёл кусок заточенной ложки, который кто-то заботливо оставил прямо возле параши около моего лица. Я слышал парашу, она буквально ожила; её чавканье слилось с капаньем протекающего крана и гулом тюрьмы, воспроизводя скрипучий голос деда: Еггооооог, Еггоооог…
Я лежал и рассматривал заточку. Обычная сталь, оставшаяся эхом эпохи гигантов, которых сменили примитивные, алчные и надменные карлики. Как и МК-61. Дед был творцом. А я? Чего я достиг, к чему стремился? Я мог только созерцать свой распад, не сумев до конца осознать его неизбежность. Теперь уже поздно. И тогда было поздно. Дед не зря тогда меня избил — он пытался придать форму бесформенному куску пластилина. Но пластилин лишь впитывал удары, не становясь сталью.
— Конец подпрограммы, — прохрипел я.
Металл легко вошёл в вены. Боли не было. Было только облегчение, когда тёплая жидкость начала покидать тело. Я смотрел на свои руки и видел, как кровь, стекающая на грязный пол, начинает выстраиваться в ровные строчки кода. Перед тем как сознание окончательно погасло, стены камеры раздвинулись, обнажая бесконечный коридор завода. Там, в самом конце, стоял дед Лёша. Я видел его так, будто он стоит всего в паре метров от меня. Он больше не гнил. Он был одет в чистый инженерный халат и держал в руках новенький, сверкающий МК-61. Он нажал красную кнопку сброса и перещёлкнул рычаг питания. И мир наконец-то выключился.
