Глава 2

— Дела твои плохи, мальчик. Но это ничего… ты хорошо, что ко мне вышел, никак боги тебя привели. У меня должок перед ними, и наверное пришла пора платить.

Он поднялся, так же скрипя кожей и снегом вернулся обратно к костру, порылся в сумке своей дорожной, что-то выудил оттуда. Вернулся обратно и на голову патлача положил странный предмет. Кость какую-то пожелтевшую, не то клык… на верёвочке и с руной на ней вырезанной. И вот тут, Рябой уже готов был покляца, шо амулет сияет мерным таким, приятным зелёным светом, но вскоре правда рассыпался, и свет этот прекратился… а вместе с тем и Патлач трястись перестал. Правда затих совсем, и засопел.

Лыцарь взял его бережно на руки, отнёс к костру, на сумку свою в тепле уложил, и каким-то потрёпанным покрывалом укрыл.

Развернулся к замершим и ничего непонимающим шалопаям.

Спросил, как бы уже имея ввиду их ответ:

— Голодные никак?

Рябой с Сивым лишь головами закивали.

Лыцарь предложил им подойти поближе, в тепло. Сказал, что похлёбка из зайца ещё только доходит, и какое-то время потерпеть придётся, а пока… у него гренки чесночные в сумке завалялись и воды немного, в хвое мочёной.

Конечно от такого угощения парни отказываться не стали, захрустели, заглотали. Под мерное сопение Патлача, и треск костерка, в который мессир лыцарь то и дело ветки подкидывал. И ясно было, что с Патлачом теперь всё хорошо, и что вылечили его, издержав на это кажется какой-то чудесной силы амулет.

Только вот непонятно зачем это всё лыцарю понадобилось. В долги перед богами Рябой верить отказывался.

Потому и спросил у их чудесного спасителя, как только гренки закончились:

— А зачем вы нам… помогаете мессир?

Рыцарь посидел в задумчивости пару мгновений.

Они настолько долго тянулись, что Рябой уже в душе корить себя начал. А как оно не его дело, и обидится на них за этот тупой вопрос благодетель?!

А лыцарь вдруг заговорил. Тихо так… но внятно, вдумчиво, и не спеша совсем, словно долго рассказывать ему придётся, и желание есть и возможность подстать.

###

Имя мне Сэтрим. И я выходец из клана гномов, пусть по мне и не скажешь вроде как. Доспехи больше делают, они на это зачарованы.

С детства в клане я был изгоем. На вроде вас. Хотя… отец мой не последний человек. Видный кузнец и горняк, то в шахте, то у наковальни прозябал. В плечах словно массивная каменная глыба. Борода у него длиннющая… у меня такой никогда не будет… рыжая, в трижды сплетённые косы, уважение на каждом волоске. А я… не пошёл. Совсем.

Я парень, говорят, миловидный. Смазливый. Гномьи девки с меня глаз не сводили. А матери их за косы оттаскивали, шипели: «Не пара! Вы на него только гляньте!».

И ведь правда. Борода не растёт. Гладко, как у бабы. Плечи никакие, узкие. Шея, мать её, лебединая. И рост на пол головы выше любого приличного гнома. Субтильный типчик. Кожа да кости. Каждое своё рёбрышко прощупать могу.

И травили меня парни. Злость их брала, ведь их подруги на меня заглядывались. А я… я не такой был, чтобы молча проглатывать. Огрызался. На слово словом отвечал. На удар приходилось ударом. Кулаки у меня хоть и жилистые, но не каменные, как у отца. Силы быстро кончались, а противников всегда ватага. Тогда хватался за что попало… за кочергу, за кирку, за суковатую палку. И отвечал со всей злостью, но праведно. За дело. За обиду. Чтобы себя, хлипкого, защитить.

Сестра меня любила. Матери у нас не было, так что она мне и мать, и сестра. Вырастила, выходила. Даже когда в клан мужа вступила, при себе держала. Выбила мне в их общем доме маленькую комнатку, чулан, по сути. И пусть на меня там косились, я ремеслу был обучен.

Бабьему, конечно. Вышивка у меня хорошо получалась.

Узоры ложились чётко, будто сами просились на ткань.

Шкуры обделывал. Кожу мог подготовить так, что она становилась мягкой и крепкой.

Обувь шил, пояса, сумки. Парень я был, в общем-то, неплохой, руки золотые.

Только загоняли меня. Забили, озлобили… И в один мерзкий, тоскливый день я сбежал.

Просто вышел в коридор, потом в следующий, и ещё. Шёл тайно, крадучись, пока не выскользнул из недр горы наружу, в ослепительный, режущий глаза свет снежного перевала. И пошёл. В земли, где никогда не был.

В никуда, но только бы подальше от дома.

А… о чём забыл упомянуть. Была у меня с рождения особенность. Вернее даже две.

О них никому нельзя было сказать. У гномов такое не в почёте. Таких детей королевский клан забирает… и больше их никто никогда не видел.

Первый дар у меня к огню. Чувствовал его с пелёнок. Тепло от очага для меня — не просто тепло. Оно живое, послушное. Если руку к пламени поднесу и захочу, огонь под ладонью изгибается, ластится, как зверёк. А если захочу — могу часть его силы забрать. Тогда пламя чахнет, меркнет и гаснет, а у меня в руке появляется тяжёлая, гудящая дрожь.

Оно гудит в костях, просится наружу. И если выпущу — от ладони пар валит столбом, а воздух пенится и колышется, будто над раскалённым камнем. Страшно это. И чужеродно. Сестра, бывало, как застанет, так вздрогнет: «Сэтрим, молчи, и никому об этом ни слова!» Я и молчал. И сдерживался, когда били. Боялся. Вдруг убью ненароком? Они ублюдки, но… живые. Свои. Жалко же.

Второй дар открылся позже. За вышивкой. Сидел, штаны себе подшивал — дыру заделывал. Появилась она после того, как один детина меня толкнул, я упал на острый камень.

Вот после этого сидел у себя в каморке. Шил.

Внутри только обида и боль, и вдруг… в голове как кольнёт! Не больно, а… интересно. Смотрю на эту дыру, и желание вспыхивает жгучее: чтобы не случалось так больше. Никогда. Чтобы не ранило и штаны не рвались.

И в голове потеплело. И пронёсся тихий-тихий шёпот, едва уловимый. Я за него ухватился, будто за соломинку. Схватил иглу, нитку — и давай вышивать знак. Невиданный. Петлеобразный, странный. Я на него боковым зрением смотрел, прямо не смея, а то сбежит, испарится. Вышил. И сразу — давление в висках, тяжёлое, густое. В груди тепло. А когда пальцем по свежему шву провёл — внутри что-то ёкнуло, встрепенулось.

###

Через пару дней меня снова толкнули. Упал на то же место. Но… приземлился как-то мягче. И нога не так заныла, и штаны — целёхоньки. Только символ мой, вышитый, потускнел, пару ниток вылезло. Вот тогда я и понял. Что могу. Если очень захотеть, если воли и решимости хватит — могу знак воплотить. Вышить, вырезать на коже. И будет он силу иметь.

А вот об этом даже сестре рассказывать не стал, решил просто придержать при себе, а то небось дурным сочтут, за сумасшедшего примут.

Хотя оно не сильно бы мне жизнь попортило, в конце то концов довели всё же.

И вот я ушёл.

Мне шестнадцать тогда стукнуло.

Помню иду по сугробам выше колена. Мерзну. Тело бьёт мелкой, неутихаемой ни на миг дрожью, зубы стучат так, что, кажется, череп расколется. На голове — ни шапки, ни капюшона. Только рыжий ирокез. Перед побегом черепушку по бокам выбрил начисто, лезвием. Давно хотел. Видел в старых скрижалях рисунки — там женщины-воительницы так делали перед походом. Боевой гребень. Красиво, думал. Да. Красиво, но, мать его, как же холодно!

Каждый порыв ветра будто обдирает кожу с черепа, забирается под полушубок, который я сам себе и обшил так старательно. Иду, и снег хрустит на зубах, и мир вокруг белый, безжалостный и бескрайний.

https://t.me/+rNMFpZx2Ky5hYmVi

Глава 1

Рябой, Патлатый и Сивый не ели ничего уже как два дня. Животы сводило привычно, но от этого не менее трагично. Ноги сами собой заплетаются. Перед глазами мушки. И ощущение такое, словно конечности вот-вот отпадут сами собой. Сначала они больно кололи, а сейчас не чувствуются вовсе и это пугает.

Ну что поделать? Ну не везёт им. Не получается ничего стащить сегодня.

И Рябой, как вожак их маленькой банды, никак не мог понять, что изменилось-то. Ведь всегда удавалось, хотя бы у Брана – уличного лоточника, стащит сладкую булку, а тут – ничего. Баста!

Бран не торгует, ушёл в запой. Другие лоточники попрятались по домам от холода. На улице прохожих почти нет, и те пробегают мимо быстро, кутаясь в плотные тряпки.

Конечно, тут не обживёшься едой. Можно разве что попробовать забраться кому в окно. Но там плотные ставни всегда задвинуты иза холода, да и… за это высечь кнутом могут, это не булку стащить, а настоящая кража.

Рябой видел, как одного парня секли. Так тот на третий день и преставился. Рябой его почерневшую спину, всю в полосах рассечённую до кости, видит порой в кошмарах. И крик это страшный не забудет никогда, так люди не должны кричать. Больше похоже на вой хряка, которого идёт забивать нерадивый хозяин.

Этот крик Рябой не забудет никогда.

Но есть хотелось очень. Ноги уже носили с трудом. Парни смотрели на него голодными щенками. Им то по семь годков отмерила, а вот Рябому недавно девять стукануло. Ага, в день первого хлада родился. Вот те здрасьте, казалось бы, его время, и удачлив он должен быть, а тут уж дутки…

Сироте Рябому с детства не везло.

На улице родился он, и с тех пор словно боги взъелись на него за что-то.

Может грешили чем его родичи… кто знает-то? А рябой вот точно нет, не видел их никогда, даже слухи о них не доходили. Да и какая разница, если бросили.

— Слушайте, парни, мне кажется нам тут ловить больше нечего… — сказал он, как за угол очередной зашли и в канаве мусорной руками поразгребали отходы. Теперь несло от них невероятно, а ничего съедобного найти всё равно не удалось.

Сивый словно бы не слышал, так и остался у канавы сидеть, руки на половину в чавкающей, воняющей дерьмом жиже, глаза пустые, губы чуть улыбаются и бормочет себе под  нос:

— Ловись рыбка, ловись… хе-хе… иди ко мне, моя хорошая…

Рябой устало покачал головой и зарядил сивому пенделя. Тот подпрыгнул от боли и обиды, да прыгнул так удачно, что полетел в сточный жёлоб, в последний момент извернувшись и растянувшись над канавой в виде стремного трясущегося мостика. Глаза огромные. Под ним поток смрадный течёт. И Патлатый рядом ржёт, коротышка, заросший и блохастый… аж заливается соловушкой. Подняли ему видите-ли настроение.

Ну ничего, я и его оплеухой наградил, что-б не увлекался!

Этот скис сразу, слёзы на глаза пустил, сквозь грязные патлы блестящий.

— Соберитесь уже, паря, ради всего святого! И идите ко мне, давайте обсудим чё дальше делать будем…

Эти подтянулись. Приготовились внимать. Веры на мой счёт ещё осталось немножко видать. Всё же ни раз их жопы из беды вытаскивал и сладкую булку на троих делил. Видать не зря…

— Надо уходить нам из Пармы! Мы один хрен ничего в городе ща не добудем. А вот в предместьях глядишь кому в курятник наведаемся, да хотя бы яиц стыбзим. Ну шо, паря, тема, аль нет?

— Но ты погодь, вожак. В предместьях и сиротный приют находится, – обеспокоенно так, весь сжавшись начал Сивый. – Мы же оттуда два раза уже тикали, авось в третий не повезёт и всё, там и полягем. Батрачить в шахты отправят, да казематы тюремные мыть… а я больше туда не хочу, вожак, ты же помнишь шо в прошлый раз со мной приключилось…

Рябой содрогнулся. Укол вины ему тухлую душонку проткнул. Тогда он за Сивым не углядел, его утащили, и вернули только под вечер, избитого и притихшего. В казематах не простой люд сидит, до плоти голодные ублюдки… до сих пор себя Рябой за тот просчёт корил, и на его душе таких кошмаров и камней было не счесть, но оставаться в Парме… это сдохнуть от голода, и холода. Пусть все трое в тряпьё обмотаны на манер снеговиков, но всё равно, без еды тело сохнет, стынет, внутренний огонь нихера не греет…

— Ребзя, если не пойдём, то тут и полягем!

Сивый рот открыл, явно для упрёка, смотрит на Рябого с ненавистью.

Но тут Патлатый вмешался. Не заговорил – нет, увольте, он говорить и вовсе не умел, это бы чудом господнем стало, если бы Патлач хотя бы слово из себя исторгнул, нет, он угукнул что-то про себя, и ручёнкой своей крошечной рахитной за грязную ладошку Сивого схватил. А второй к Рябому потянулся, а тот и не против… стоят, за руки их Патлач держит. В сторону Рябого кивает, что-то мычит воинственно.

Ну тут и Сивый растаял. Сплюнул. В глаза стараясь Рябому не смотреть молвил:

— Ну лады… но только имей ввиду, вожак, шо еси меня опять потащат куда, я себе язык откушу, и сдохну, и призраком буду хладным за тобой ходить и по ночам выть!

— Ага, напугал! — с усмешкой ответил ему Рябой, а у самого внутри всё передёрнулось.

И правда ведь… напугал Сивач.

###

Выкатились из города к вечеру. Причём выкатились в прямом смысле. Их же – шпану, никто за общие ворота не выпустит. Стража сразу повяжет и в приют отправит, чтобы по улицам не шарахались и у людей не воровали.

Так вот в повозку полупустую с сеном запрыгнули, сеном себя забросали и в кучке, да на повозке и укатили. При этом тихо посмеиваясь. О-как! В этот раз всё так проходит. Сено тёплое. Пахучее. Они и задремали малость.

А проснулись от мата и ругани извозчика. Он вопил на них, потому что приехал домой, стал откидывать вилами оставшееся сено, которое видимо возил в город на продажу (в деревнях нынче тоже голод и продают по итогу что могут).

Так вот откидывал он, откидывал, и видит мужик в сене косматую бошку. Кинул в неё поленом. Косматый завопил. Мужик заматюкался. Тут и остальные проснулись. Рябой тут же подскочил, увидел, что у косматого на голове иза крови волосы слиплись. Разбили видать ему черепушку. Ага, поленом.

Так он спросонья бросился на мужика, проскочил у того меж лап грязных загребущих, и заточкой притаённой по брюхо то и прошёлся.

Мужик скрючился, на колени упал. За живот распоротый руками держится, пытается рану стянуть, а один фиг кишки склизкие торчат. И пар вместе с кровищей хлещет, потому как на улице не май месяц, а ещё только-только мартинес, первый весенний прискакал.

Рябой парень был смекалистый. И лай услышал, и то, что во дворе кто-то завопил, тонким, совсем девчачьим голоском. Ему вмиг стало ясно, что дело пахнет их забоем вместе с корешами. Палками замордуют и свиньям скормят, тут дважды думать не приходилось.

Он Патлатого на руки подхватил, на Сивого, что в комочек сжался и не отсвечивал – крикнул:

— Живее, сучок! А то шкуру спустят!

И давай драпать по полям, да по ухабам, то и дело вляпываясь в сугробы, и загребая холодную морось полными обносками. А что делать? Потом сугрев, СЕЙЧАС ТОЛЬКО ДРАПАТЬ И ДРАПАТЬ!

Так и бежали. По полю, по весям, по лесной дубовой чаще, и вновь по бугру какому-то, один овраг большой перемахнули, а на втором, что-то как-то силы их покинули. Сначала Сивый грохнулся, затем и Рябой не удержался, шмякнулся, лицом в пузо Патлачу, он ведь до этого всё на руках кутёнка тащил.

Приложился надо сказать основательно. Из Патлача дух выбило, он аж заныл.

И горе луковое, весь бледные. Волосы слиплись красной мякишой, и к черепушке прилипли.

Рябой в сторону чёлку склизку отодвинул, в глаза друга посмотрел.

Они влажные совсем. Плачет. На удивление красивые глаза. Зелёные, как лужайка летом бывает. Красивый паря… и уже весь бледный совсем. Губы дрожат, сопли текут, а по глазам видно, что не жилец, отходит… вот-вот с концами отойдёт.

— Пизде-ец… — сквозь зубы из рябого само вырвалось.

Он чего-чего, а вот смерти Патлача не желал совсем. Он из этих двоих своих побратимов, Патлача больше всех любил, юродливого и немого… вроде как безобидного совсем, но с ловкими ручёнками, что в былой день часто мешочки с деньками спиливал у прохожих, да яблоко у лоточника мог незаметно присвистнуть… и глаза его такие смешливые, почти за патлами неуловимые. Гадство какое-то! Ну несправедливо это, что именно его из троих сегодня решили боги к рукам прибрать!!!

Рябой сам не заметил, как слёзы стал свои утирать, и ком в горле стоит – не продохнуть.

Сивый вообще разнылся, дуб руками обхватил как мамкину юбку, и отвернулся, чтобы слёз вожаку не показывать, ему то спиной не видно, что Рябой и сам слезу пустил.

Сука-а-а…

И обидно стало, и как-то гневно и злобно на себя самого, что не уберёг.

Но вдруг опомнился. Руками, рукавами грязными, принялся себе глаза тереть, в попытке успокоиться как-то, злобой горе перекрыть.

И как слёзы бежать перестали, Рябой вдруг заметил, что Патлача на месте то и нет.

Оглянулся.

А их мертвец шагах в двадцати. Ползёт. Оставляя за собой след на снегу, из ям и крови.

— Ты куда, бедовый?! — заорал Рябой, и побежал за этим недоумком, что никак сдохнуть не соберётся уже наконец, чтобы корешей своих не мучать!

Подбежал, хотел этого на руки как-то что ли взять, к своему стыду… попытался обнять.

А этот вырываться давай, мычит, на нос показывает и ползёт в сторону.

А там потёмки совсем, толком и не разглядеть ничего, ещё немного и стемнеет окончательно.

Оно конечно хорошо, ведь ночью их никто искать не попрётся, а снег с неба падает, и за ночь следы точно заметёт и есть шансы, что и не отыщут, а если мужик уцелеет, то и искать их не будут…

Хотя Рябой в сердцах проклинал этого сельчанина, чтоб сдох он в муках!

Так вот темень вокруг, и Патлач из последних сил ползёт куда-то. Рябой его остановить хотел, но сам вдруг тоже почял…

Ветерком принесло, едва уловимо запах костра и… чего-то съестного.

В животе тут же заурчало, и он недоверчиво потопал за Патлачом. Миновали они пару деревьев и и Рябой заметил, что у подножья оврага, на откосе, так чтобы видимо ветер не задувал, кто-то костерок развёл. И этот кто-то сидит у него чёрной, почти недвижимой фигурой, и лишь веткой помешивает костерок, и над этим костерком весит котелок, и пар идёт, и булькает там, и шипит. И пахнет очень… недурственно.

— Эй, Ребзя, а вы куда без меня?! — заорал позади Сивый и тут же рядышком возник.

Рябой возможностью проникся, и отвесил тому затрещину такую, что подельника аж в снег опрокинуло.

— Заткнись, Сука! — зашипел на него Рябой, и ногой на голову товарищу наступил, в снег его лицом вдавливая, возмущённый крик гася. — Там какой-то хер костёр развёл! А ты нас палишь на всю округу, словно зря убегали!

Сивый что-то примирительно заугукал. Руки вверх поднял.

Рябой ногу с головы товарища убрал. Этот поднялся. Зыркнул недобро на вожака, но ничего не сказал, вместо этого рот раскрыл и указал вниз.

Рябой развернулся и… Твою налево! Патлач… куда же ты, юродивый?!

Он уже у самого откоса. И умирать вроде как не планирует. Подполз к костру, там шагов восемь до него осталось и замер. И фигура у костра не шевелится даже. Что-то спрашивает на общем наречии… правда с сорока шагов то не слышно нихера… и потому Рябой уж плюнул на приличия, и стал спускаться вниз.

Сивый ясен хер за ним поплёлся, горе луковое.

И вот стоят они всей тройной братией… ну как, двое стоят, Патлач у земли замер, трясётся весь от холода.

А перед ними, у костра сидит… лыцарь. Всамделишный. В доспехах чёрных.

Только почему-то без меча, и без коня. Но с котелком. А в котелке этом варево какое-то очень аппетитно пахнущее, чуть жёлтым отдающее, иза неровного света затухающих углей.

— Хм, чьих будете? — как-то слишком красиво… даже несколько мелодично что ли, спросил у них лыцарь.

Рябой закашлялся. Выдавил из себя:

— Да мы… просто это… мимо проходили, месир лыцарь… да это… не обессудьте… и пощадите… что ли…

— Дети совсем ещё, значит-са.

Встал он. Скрипнув кожей и снегом, сделал пару шагов к ним, этакая угрожающая чёрная громада. Рябой с сивым в ответ пару шагов назад сделали, а вот Патлач… трясётся ещё сильнее, не то от холода, не то… отходил уже в мир иной. И жалко товарища вроде как, но Рябой рассудил, что сделал для Патлача уже достаточно сегодня и свою шкуру пора бы спасать, а не за подельника печься!

А лыцарь их удивил. Над Патлачом умирающим склонился. Голову опустил. Рукой над головой Патлача поводил, и… Рябому наверняка показалось, а может и нет, но… пальцы у лыцаря на мгновение вспыхнули красными огоньками, и тут же погасли.

https://t.me/+rNMFpZx2Ky5hYmVi

Всё началось с вида из окна...

Присоединяйтесь в мой ТГ канальчик

https://t.me/+rNMFpZx2Ky5hYmVi

Редкое это зрелище – увидеть меня гуляющим ночью по городу. Но сегодня день такой чудной, и желание появилось у меня начать больше двигаться, а не сидеть бесконечно в четырёх стенах. Давит это морально, и угнетает физически…

Вытолкнуло меня это желание на улицу. А там тепло, а там весна и снег почти растаял, и иза этого стало заметно темнее. Ведь снег преломляет свет и развеивает его по округе, бесчисленное множество раз отражая.

А сейчас не так. Фонари светят, но под ногами непонятно что творится. А там всё то, что копилось за зиму. Какашки, окурки, чья-то рвота, вдруг растаяли наполовину, и наполовину это теперь скользкий-скользкий грязный лёд… ох, и весело я катился, но я к славе и целости своей, так ни разу и не упал.

А на улице сегодня многолюдно.

Стоило за угол зайти, как две женщины разговаривают на всю округу, одна на крыльце у магазина стоит, в лёгких шортах и джинсовой кофте, волосы белые, с зелёными прядями, а лицо пропитое и опухшее, как бывает только у закадычных алкашей:

«Светка-светка, ну дай сижку, а!»

Дальше бреду не спеша, мимо испугано быстро прошёл парнишка лет семи. Глаза большие-большие, а сам тоненький-тоненький, маленький-маленький. Как мышонок мимо проскочил и нет его. Показалось.

А я дальше иду, спина болит, хочется прилечь, но больно уж хорошо и внутри всё поёт, такой сладкий воздух вдруг сделался и теплом отдаёт и ощущение такое, что лето скоро, и каждому сухому кусочку асфальта радуюсь невольно.

Здорово же так… только подворотня и на встречу идут двое весьма габаритных размеров и как-то напряжённо, до того момента как они рядом не прошли, и я услышал разговор между мужем и чем-то недовольной женой и как-то сразу отлегло.

Вроде не били никогда меня в подворотне, а всё же и не хочется.

А стоило чуть дальше пройти, там вход в парк. И озеро, что когда-то было лужей… всё расплылось так, что можно в этой талой воде утопиться спокойненько. Я было хотел это дело обойти, по тропинке снежной пошёл, пару раз поскользнулся, но к гордости своей… всё же не упал, но увидел впереди провал в снегу, и воду там… достаточно глубоко, ага, кто-то там уже тонул.

Ну я обратно пошёл. По дороге встретил бабушку с дедом, те хотели было там же пройти. Я слышу спиной их разговор:

— Да я тебе говорю там пройти можно!

— Да… ну наверное, тут раз тропинка, то люди ведь ходили…

Ага. Ходили. Ходили, а затем весело тонули.

Но ничего, я нашёл путь иной. Направо не прошёл, зато по левой стороне, вдоль подъездов проскочил и в парк наконец-то попал.

А там такая красота… жаль телефон не взял, а впрочем, может и наоборот хорошо.

Насладился моментом. Деревья подсвечены жёлтыми уличными фонарями. Уже летняя смуглая темень появилась, и это так контрастно выглядит. А там сбоку храм с золотыми куполами и белокаменными колонами.

Ну здорово в общем.

Только гомон стоит и крик. Я по звуку определил откуда это. Там передо мной кусты, клумба большая, круглая, и судя по звуку, толпа ко мне приближается.

Ну я свернул, аккуратненько за спину толпе зашёл и вдоль пошёл, рассматривая источник звука.

Толпа армян. Хм. Забавно. И вроде никогда я расистом не был. Но зачем же так кричать ночью посреди парка на всю округу… хм, впрочем, я просто дальше пошёл.

Держа равновесие, то и дело оскальзываясь. И просто наслаждаясь моментом. Я сделал круг и вернулся к своему подъезду. Что забавно. Недалеко от дома дети играли. Один мальчик лет пяти на кучу талого снега лез. Другой, на соседней стороне улицы прямо в луже катал здоровенный такой жёлтый грузовик… и взрослые мимо мельтешат, и вроде ночь, но уже весна… и скоро лето.

Продолжу байки , автором,да и главным действующим лицом которых был мой отец.
Отец , в то время (СССР конец 70х, начало 80х) работал водителем автобуса, не простого, а туристического.
Дело было в одну из таких поездок.Лето, июль или август, отец отвёз туристов на базу отдыха ( под СПб , Красное озеро), и несмотря на уже глубокий вечер , решил вернуться домой.
По пути домой понял, что запасов горючки не хватит даже до ближайшей заправки , то ли датчик топливо безбожески врал, либо расчеты отца не совпали с реальным расходом топлива, но факт остаётся фактом .Что делать? -Хз , топливо почти на 0 , мобильный телефон ещё не изобрели, вокруг ни души .И тут отец увидел вдалеке от дороги стоянку, там костерок, несколько грузовиков, легковой УАЗик, ну думает , может у водил спрошу немного горючки , что б до города доехать.
Остановился, вышел , подошёл к костерку , вокруг которого сидело человек 8-10 , поздоровался. Как было принято в те времена- предложили присесть , чай или чего ещё.
Ближе к сути. Во время разговора , отец рассказал о ситуации, которая его постигла , на что один мужичек , подсуетился , пошел к своему уазику , достал из багажа банку трёхлитровую, замотанную в какие-то тряпки ,откупорил крышку - а там черная жижа .Говорит :" Залей в бак - до города доедешь , и обязательно перед следующей заправкой скатай все в 0".
Ну отец подумал :" С чем черт не шутит , да и атмосфера располагала к какой-то мистике что ли ".Залил в бак жижу , посидел с мужиками ещё с полчаса и поехал .
Стрелку уровня топлива как приклеили - ни на милиметр не сдвинулась , а автобус ехал как новый : двигатель работает ровно, тихо, да и динамика у автобуса появилась .
Отец добрался до парка без заправок и остановок, перед следующей заправкой ,разумеется, скатал всю горючку почти в 0.
Я спрашивал у отца :" а ты узнал, что было в банке ? Мужик рассказывал в парке ? Пытался найти того мужика ?
На что отец отвечал :" Да кому я расскажу? , ну так , за чашкой " чая" рассказывал, но это больше байка, ведь все равно никто не поверит, а чего того мужика искать ?- я даже плохо помню как он выглядит, да и где его искать?
Вот как-то так