Я не помню точно, когда подвал в доме моего детства стал опасным. Это случилось посреди лета, когда мне исполнилось одиннадцать, но я не могу назвать ни конкретную неделю, ни день, ни момент, когда по ночам там перестало быть безопасно. Изменение было постепенным – так медленно скисает молоко. Хотела бы я знать, из-за чего все пошло не так… а может быть, и не хотела бы, если честно. Что бы ни было причиной, один вечер я помню отчетливо – самый страшный вечер в моей жизни. Это было 18 июня 1999 года. В мой день рождения.

Если объективно, с подвалом всегда было что-то не так. Да и с домом в целом – тоже, но с подвалом особенно. В какие-то дни он казался больше, чем обычно. Температура там тоже не подчинялась логике: в августе мог стоять леденящий холод, а в январе – духота, независимо от атмосферы в остальном доме. Иногда, когда мы с Эммой еще играли там, казалось, будто за нами кто-то наблюдает. Знаете это ощущение, когда волосы на шее встают дыбом, потому что чувствуешь на себе чей-то взгляд? Я всегда думала, что это мама или папа проверяют, чем мы занимаемся. Теперь знаю, что ошибалась.

К подвалу примыкал маленький погреб, где мама хранила закатанные овощи с огорода. Не только огурцы, но и свеклу, окру и даже ревень. В погребе стоял странный запах – нельзя сказать, что отвратительный. Скорее… затхлый. Запах старости, пыли и растений, запертых в банках. Пол там был земляной, и после дождя из погреба на весь подвал тянуло сырой землей.

С двух моих лет и до одиннадцати мы жили на Лоу Хилл Роуд. Точный адрес я, пожалуй, не назову – поверьте, вам не нужно искать это место. Дом был двухэтажный, с белыми стенами и узкой трубой дымохода. И с множеством окон – мама их обожала и все лето держала открытыми настежь, с москитными сетками, натянутыми по настоянию отца.

Воспоминания о доме наполнены солнцем и тем, как мы с Эммой лазали по большому клену во дворе. Осенью мы помогали папе сгребать листья, а потом носились по кучам и разбрасывали их обратно. Папа никогда не сердился. Только улыбался и начинал сгребать снова, а мы с мамой и Эммой помогали ему.

Все было хорошо, светло и спокойно, пока в какой-то момент резко не перестало быть таковым. Папу уволили, когда мне исполнилось десять. Он стал гораздо реже улыбаться. Дом вдруг начал казаться меньше и холоднее, света в нем стало меньше, хотя лето уже было на носу. Эмма говорила, что мне это только кажется, но я знала, что она сама нервничает и храбрится лишь для того, чтобы поддержать меня. И от этого я любила ее еще сильнее.

Эмма была моей старшей сестрой, лучшей подругой, маяком. Я пошла в папу – темные волосы и голубые глаза. Эмма же была почти зеркальной копией мамы: светлые волосы, красивая, с заразительной улыбкой, от которой будто светился весь дом. Она была высокой и старше меня на три года. А я – коренастая, спортивная, слегка неуклюжая, зато круглая отличница с того момента, как впервые взяла в руки книгу. Все обожали Эмму. Иногда я ей завидовала, но совсем чуть-чуть. Она была слишком доброй, чтобы по-настоящему ее ненавидеть.

В том году мама с папой начали ссориться. Эмма разрешала мне забираться к ней в кровать, если крики будили меня ночью. Она звала меня Птичкой, потому что, когда я была младенцем, постоянно смотрела на птиц. И она читала мне вслух «Паутину Шарлотты» – в сотый раз, – и только так я могла снова уснуть, хоть и ненадолго.

Весной мне почти каждую ночь снились кошмары. Всегда один и тот же сон: наша кухня ночью, дверь в подвал открывается, а внизу на лестнице стоит тень. Свет в подвале не горит, и я ничего толком не вижу, а тень кажется знакомой. Она ничего не говорит, но я знаю, что она хочет, чтобы я спустилась. Я не хочу. Пытаюсь отойти назад, но успеваю сделать только два-три шага, прежде чем что-то хватает меня и тянет к открытой двери и вниз по ступеням.

Ночь за ночью я просыпалась с криком – в тот момент, когда начинала падать во тьму.

Эмма обнимала меня и не отпускала, пока слезы не иссякали. Иногда я снова засыпала, и сон больше не возвращался. Иногда – повторялся еще два-три раза. Весной я почти не спала. И Эмма тоже.

За две недели до моего дня рождения мама начала ходить во сне. По крайней мере, впервые мы это заметили именно тогда. Кто знает, сколько она уже так бродила по дому. Я почти задремала, свернувшись рядом с Эммой в ее кровати, когда вдруг снизу, из гостиной, донесся мамин крик. Мы нашли ее на кухне: глаза закрыты, она опирается на стол и вся дрожит.

– Мам? – спросила Эмма.

Мама не двигалась и не отвечала. Я заметила, что она так сильно сжала край стола, что побелели костяшки пальцев, будто пыталась удержаться на месте. Эмма велела мне позвать папу, но его снова не было дома, так что остались только мы. Я потянулась к маминой руке, но Эмма остановила меня.

– Кажется, лунатиков нельзя будить, – сказала она.

– Думаешь, ей что-то снится?

– Не знаю, Птичка, может…

Мамина голова резко дернулась в сторону, и она снова закричала – тихий стон быстро перешел в пронзительный визг. Она кричала так сильно, что голос сорвался. Я плакала, уткнувшись лицом в пижамные штаны Эммы. Когда мама наконец сорвалась на беззвучный, сиплый стон, сестра осторожно высвободилась из моих рук и подошла к столу. Медленно, очень осторожно, она взяла одну из дрожащих маминых рук. Эмма не пыталась ее оторвать – просто положила свою ладонь поверх маминой и начала что-то тихо говорить. Слишком тихо, чтобы я могла разобрать слова.

Она ласково шептала, улыбалась и сжимала мамину руку. Мама тряслась сильнее, и на миг показалось, что она снова закричит, но дрожь резко прекратилась, и мама открыла глаза.

– Вы что не спите, девочки? – спросила она сонно, полуприкрыв глаза.

– Мы уже ложились, – ответила Эмма.

Мама кивнула и попыталась двинуться, но рука все еще цеплялась за стол. Она удивленно посмотрела на нее, потом расслабилась и позволила Эмме вывести себя из кухни.

– Пойдем, Птичка, – сказала Эмма.

Я последовала за ними, но перед этим бросила последний взгляд туда, куда мама была повернута лицом. Ее закрытые глаза были направлены на дверь в подвал, которая тоже должна была быть закрыта. Эмма каждую ночь проверяла, что она заперта, перед тем как мы поднимались наверх. Иначе я не могла уснуть.

Но той ночью дверь оказалась приоткрыта.

Я пнула ее, захлопнув, и только потом побежала за Эммой и мамой.

***

За восемь дней до моего дня рождения папа поранился в подвале. В тот день я была с ним и сидела на маленьком диване в углу, читая книгу. Подвал служил нам наполовину гостиной, наполовину кладовкой, а вдоль одной стены была небольшая мастерская папы. После увольнения он почти все время посвящал ремонту дома: новые водостоки, новый пол в столовой, каждый день где-то что-то красил. Думаю, это помогало ему чувствовать себя лучше, и мне нравилось быть рядом, когда он был занят. Тогда он больше всего был похож на прежнего себя.

Папа понемногу начинал злиться. Он строил для Эммы книжный шкаф, но получалось не очень. Я сидела в углу, читала и наблюдала, как оранжевый свет заката просачивается через маленькое высокое подвальное окно. В ушах торчали наушники – без них шум от пилы оглушал. В комнате стоял запах древесной пыли.

Мама всегда ругалась, что я сижу в подвале, когда папа работает инструментами, но он никогда не возражал, а мне нравилось быть рядом. Вдруг по телу пробежал озноб, я невольно поежилась и подняла глаза от книги. Папа остановил работу и стоял теперь, не двигаясь, держа пилу в опущенной руке, и неотрывно смотрел на дверь в погреб.

– Пап? – позвала я, вынув один наушник.

Снаружи темнело, и свет в подвале резко потускнел.

– Пап? – вытащила второй наушник и встала. До того я не слышала, но теперь поняла, что он что-то говорит, бормочет, не отрывая взгляда от погреба.

Погреб был крошечным. Войти туда можно было только из подвала, и родители почти всегда держали дверь запертой, чтобы мы с Эммой там не играли. Но в тот день дверь оказалась открыта.

Внутри было не просто темно – сплошной черный прямоугольник, словно кто-то нарисовал дыру прямо на стене подвала. Папа стоял перед этим провалом, его голос был слишком тихим, чтобы я могла разобрать слова, но мне показалось, что он всхлипывает.

– Папочка? – сказала я, подходя ближе. – С тобой все в порядке? Может пойдем наверх?

Он не отвечал, но когда я подошла достаточно близко, чтобы дотронуться до него, наконец разобрала, что он повторяет:

– Нет. Вас там нет. Ни тебя, ни ее. Пожалуйста. Нет.

Он шептал это снова и снова, глядя в темноту, и дрожал, как мама в кухне несколько дней назад.

– Папа? – прошептала я, протягивая руку...

Пила взревела, как лев. Циркулярная пила с круглыми зубчатыми дисками, включенная в розетку. Папа держал ее опущенной, и вдруг она зажужжала, диск закрутился, врезался в его ногу.

– Папочка! Мам! Эмма! – крикнула я.

Я бросилась к шнуру, выдернула вилку. Папа сразу пришел в себя. Он посмотрел на ногу и закричал.

Эмма уже бежала по лестнице вниз, мама шагала позади. Следующий час был туманным: полотенца, кровь, поездка в больницу. Папе повезло: два неглубоких пореза и один чуть глубже в мышце бедра. Всего тридцать пять швов, один вечер в приемном покое и счет, который оказался для него больнее всего.

Домой мы вернулись около часа ночи. Мы с Эммой помогли папе устроиться на диване, а мама собралась спуститься, чтобы прибраться в подвале.

– Оставь до утра, Сьюзен, – сказал папа.

– Не хочу, чтобы кровь въелась в ковер…

– Оставь, – рявкнул он, потом смягчил голос: – Пожалуйста, Сьюзен, уже поздно. Отдохни. Я сам уберу завтра.

Мама кивнула, но выглядела потрясенной. Мы с Эммой принесли папе одеяла. Когда я вернулась, он поймал меня за руку:

– Спасибо, Птичка, – сказал он. – Не знаю, что на меня нашло… но если бы ты не сообразила, я остался бы без ноги.

Я покраснела, Эмма поцеловала меня в макушку.

– Птичка-герой, – сказала она.

Папа улыбнулся, но улыбка быстро погасла.

– Девочки, обещайте, что будете держаться подальше от подвала, – сказал он.

– Но я там читаю, – протестовала я. – Меня же вроде не наказали. Ты сам сказал, что я молодец…

Папа поморщился.

– Тебя никто не наказывает. Ты все сделала правильно. Просто я не уверен, что в подвале безопасно.

– Что там опасного? – спросила Эмма.

– Я… не знаю, – признался папа. – Там вроде бы ничего опасного, просто… ладно, хотя бы по ночам туда не спускайтесь.

– Почему? – спросила Эмма.

– Просто пообещайте.

Голос папы был тихим, но твердым, и мы пообещали не ходить в подвал после темноты.

Свое обещание мы сдерживали до тех пор, пока в подвал в мой день рождения не забралась Шарлотта. Коричневый кролик, подарок от Эммы накануне дня, когда мне должно было исполниться одиннадцать.

***

– Я знаю, твой день рождения завтра, но не выдержала, – сказала Эмма, когда вручила мне Шарлотту и большую клетку. – Папа делает ей уличный домик, чтобы она могла жить на улице, когда будет тепло, а пока Шарлотта поживет у тебя в комнате.

Я влюбилась в Шарлотту мгновенно. Она была маленькой, с рыже-коричневой шерстью и забавной привычкой проводить лапкой по носу. Мы с Эммой весь день играли с кроликом у меня в комнате, смотрели, как она прыгает по полу и кормили листьями салата. Мама с папой периодически заглядывали к нам. Оба выглядели счастливее, чем за долгое время. Папа в это время работал в саду над домиком для Шарлотты. После несчастного случая он перенес большую часть инструментов из подвала в сарай.

Днем мы с Эммой еще могли спускаться в подвал – набрать консервы из кладовой, взять настольную игру или уединиться с книгой, – а папа избегал подвала полностью. Он даже поставил новый засов и стал запирать дверь на ночь. Когда мама спросила почему, он сказал, что боится, как бы через погреб ночью не пролезли животные.

Маму это озадачило, но спорить она не стала. Думаю, все мы чувствовали странное беспокойство, исходящее из подвала: мои сны, мамин лунатизм, папин несчастный случай. Я пыталась обо всем этом не думать перед своим днем рождения, а часы, проведенные за наблюдением за тем, как Шарлотта скачет по комнате, наконец-то позволили расслабиться. Кролик был спокойным и ласковым; уже в первый день она ела салат прямо из моей руки. Шарлотта была еще и смышленой – ну или клетка, которую выбрала Эмма, оказалась с дефектом. Так или иначе, проснувшись ночью после очередного сна о подвале, я обнаружила, что клетка пустая, и в панике побежала к Эмме.

Было поздно, далеко за полночь, и мы крались по дому, шепотом зовя Шарлотту и стараясь не разбудить родителей. Мы тщательно обыскали второй этаж, но кролика нигде не было. В гостиной и столовой – тоже. Когда мы вошли на кухню, Эмма застыла.

– Ты слышала? – спросила она.

– Что?

– Тихо. Слушай.

Царап… царап… царап.

С противоположной стороны двери в подвал доносился слабый скребущий звук.

– Птичка, смотри.

Эмма указала на засов двери. Папа каждый вечер запирал подвал на навесной замок, но этой ночью он был открыт. Я увидела замок на полу – будто он сам отвалился.

– Может, папа забыл? – сказала я. Царапанье усилилось. – Эмма, это точно Шарлотта.

Я потянулась к двери, но Эмма схватила меня за плечо.

– Нам нельзя. Давай позовем маму с папой. Они спустятся.

Шкрябанье стало громче, отчаяннее. Потом послышался жалобный писк.

Я вырвалась.

– Ей, может, больно.

Дверь подвала легко распахнулась, будто кто-то толкнул ее изнутри. Я наклонилась, ожидая увидеть Шарлотту на верхней ступеньке. Но там была только чернота, такая плотная, будто осязаемая тьма.

– Шар… Шарлотта? – прошептала я.

– Птичка, вернись, – позвала Эмма.

Я повернулась к ней, но не успела ничего сказать – что-то холодное схватило меня за щиколотку и дернуло. Лестница была покрыта ковролином, но падение все равно вышло жестким. Я ударилась головой, но полностью сознание не потеряла, хотя в глазах все поплыло.

– Птичка, Птичка, очнись, – шептала Эмма.

Я открыла глаза и увидела, как она склонилась надо мной. Ее глаза были широко раскрыты и метались по сторонам. Сестра выглядела страшно напуганной. Первой мыслью было, что я просто сильно ушиблась.

– Эмма?

Она тут же посмотрела на меня и приложила палец к губам.

– Тише. Здесь кто-то есть.

Я села, поморщившись. Синяков будет много. Мы сидели у подножия лестницы в подвале. В комнате было сумрачно, но не так темно, как казалось сверху. В свете было что-то странное – будто вымыли весь цвет, все выглядело серым, а тени – очень глубокими. И из-за этого света я не сразу поняла, что весь подвал неправильный. Он был намного, намного больше, чем должен: раз в четыре-пять.

И мебель была другой. Почти как наша – но нет. Диван меньше и красный вместо серого, но с тем же рисунком. Он стоял не у стены, а почти посредине комнаты. Ноги у кресел были чуть длиннее обычного, а книжный шкаф в углу – шире и ниже. На стенах висели картины и плакаты, но из-за освещения их нельзя было толком разглядеть. И то, что я все-таки различила, мне не понравилось.

– Птичка, нам надо наверх, – прошептала Эмма. – Сейчас. Пока он нас не заметил.

– Кто?

Эмма не ответила. Она указала на диван. Я, не понимая, всмотрелась – и закричала, когда поняла, что вижу.

Над спинкой медленно поднималась верхняя часть мужской головы – бледная, лысая. Он остановился так, чтобы все ниже глаз оставалось скрыто. Глаза смотрели прямо на нас. Я не видела рот, но была уверена, что он улыбается.

– Мам! Папа! Мамочка! – завопила я.

Глаза впились в меня, а голова задрожала. Я поняла, что он смеется, хрипло. Смех перешел в скрежет – тот самый, который мы слышали, когда искали Шарлотту. Потом опять в стон, и снова в смех.

– Бежим, – сказала Эмма и потащила меня вверх по лестнице.

Дверь в подвал оставалась открытой, и я видела кухню, залитую светом от всех включенных нами ламп. Мы ползли и бежали, цепляясь за ступени. Я тяжело дышала, когда Эмма наконец остановилась. Как бы быстро мы ни поднимались, дверь не становилась ближе.

– Эмма, что происходит?

Сестра тяжело дышала и тряслась, но все еще держала меня за руку.

– Не знаю, Птичка. Не знаю. Может, нам снится.

Я глянула вниз. Ни головы, ни дивана – ничего не было видно.

– Не думаю, что это сон.

– Наверное, нет. Но в любом случае, похоже, этим путем не выбраться.

Как будто в подтверждение, дверь наверху начала медленно закрываться. Мы с новой силой бросились вверх, и снова без толку. Даже не приблизились к двери, а на лестнице стало темнее. Я снова посмотрела в подвал и ахнула. Мужчину не было видно, но диван явно придвинулся ближе.

– Эмма, смотри.

– Все хорошо. Все будет хорошо, – сказала она, но ее рука дрожала не меньше моей.

– Наверняка мама с папой нас услышали, да? – спросила я.

– Да. Конечно. Птичка, посмотри на меня, не плачь, все хорошо. Наверняка они уже спускаются. Просто нужно…

Раздался ужасный визг. Пока мы смотрели друг на друга, диван опять подвинулся. Теперь он стоял всего в десяти шагах от нижних ступеней.

– Птичка, нам нужно двигаться, – прошептала Эмма. – Когда я скажу «беги», просто беги изо всех сил, ладно?

– Куда?

– Просто за мной. Беги.

Эмма сорвалась с места, потянув меня за собой. На этот раз мы побежали вниз и вылетели в подвал на полном ходу. Она повела меня мимо дивана. Я все равно допустила ошибку и оглянулась – и успела увидеть, как из-за спинки опять выглядывает голова. Он наблюдал, но не вставал.

Мы бежали и бежали, казалось, вечно. Подвал не кончался. Иногда под ногами был ковер, иногда – дерево, один раз – какая-то плитка, но конца не было видно. Наконец мы, задыхаясь, остановились. Лестница теперь была далеко, значит, хоть немного мы продвинулись. И красный диван едва виднелся. Впервые с того момента, как я упала, я ощутила, что страх немного отступает.

За диваном что-то поднялось. Из-за странного света и расстояния я не видела деталей, только силуэт – ростом и формой как человек, бледный, как рыбы, живущие в глубине океана, куда не доходит солнце. Он пошел к нам, потом побежал на двух ногах, а затем опустился на четвереньки, как зверь.

Я снова закричала, зовя маму и папу. Эмма дернула меня за руку, и мы опять рванули прочь. Каждый раз, когда я оглядывалась, эта штука была ближе, а в подвале темнело с каждой секундой. Я заметила дверь в погреб.

Я вырвала руку и метнулась к ней.

– Эмма, спрячемся!

– Подожди!

Я ее уже не слушала; я была на грани истерики, вокруг становилось все темнее, а существо дышало у нас за спиной, почти сопело. Я распахнула дверь, и меня чуть не вывернуло наизнанку – запах был ужасным. Он напоминал мне свалку в летний жаркий день: гниющая еда, грязь и плесень стояли, как слезоточивый газ.

Из погреба пахло все сильнее. Я попыталась закрыть дверь, но изнутри кто-то упирался. Та сила была явно сильнее меня. Дверь все шире распахивалась, пока Эмма не врезалась в нее всем весом. Мы обе уперлись, и на секунду показалось, что нам удастся ее захлопнуть. Потом из щели выскользнула тонкая, костяная, белая рука и схватила меня за запястье. За ней потянулись другие. Они хватали меня, рвали за волосы. Я кричала, и Эмма помогала, отрывая от меня бледные пальцы с грязными ногтями, а когда они не отцеплялись – даже вцепляясь в них зубами.

Объединив силы, мы все-таки смогли меня вырвать, и я отшатнулась от погреба. Эмма шагнула ко мне – и тут рука вцепилась в ее волосы и дернула назад. Никто из нас уже не удерживал дверь. Она распахнулась настежь, и десятки рук потянулись к Эмме. Она смотрела мне прямо в глаза, попыталась что-то сказать, но грязная ладонь закрыла ей рот. Все новые и новые руки хватали ее и тянули в темноту погреба.

Дверь с грохотом захлопнулась, и все вокруг изменилось. Свет снова стал обычным тусклым светом нашего подвала. Мебель стояла на местах, стены были там, где должны. Я стояла в нашем подвале лицом к двери погреба.

С другой стороны раздался вопль Эммы. Страшный крик боли.

– Эмма, – закричала я, распахивая дверь.

Внутри сестры не было, только полки, заставленные банками.

– Мам! Папа! – завопила я. – Помогите! Помогите!

Я испытала невероятное облегчение, услышав, как они бегут. Родители спустились по лестнице, все еще в пижамах, и нашли меня рыдающей в истерике, снова и снова открывающей и закрывающей дверь погреба. Я пыталась объяснить, что кого-то утащило Эмму, что надо ее искать, но слова путались от всхлипов, я так сильно рыдала, что папа просто поднял меня на руки и понес наверх.

Они хотели везти меня в больницу, но я категорически отказалась садиться в машину. В итоге мы сидели на диване, пока я не успокоилась настолько, чтобы говорить. Я рассказала кратко все, что произошло после того, как проснулась и увидела пустую клетку: как Эмма помогала искать по дому, про звуки в подвале, падение с лестницы, про человека за диваном и про руки в погребе, утащившие Эмму во тьму.

Родители переглянулись.

– Кто такая Эмма? – спросила мама.

Я не смогла ответить сразу.

– Эмма, – сказала я, отдышавшись. – Эмма Эмма. Моя сестра. Мы должны ее найти. Вы должны ее найти. Пожалуйста.

– Доченька, мне кажется, ты очень сильно ударилась, – сказал папа. – У тебя нет сестры. Ты у нас одна-единственная.

– Как думаешь, у нее сотрясение? – спросила мама. – Давай я принесу лед для шишки.

Мне стало дурно. Я оглядела комнату, полную семейных фотографий, и увидела, что на снимках нет Эммы. Что-то внутри меня надломилось, и я окончательно сорвалась. Кричала, рыдала, рвала на себе волосы; родители в итоге все равно вызвали скорую – в машине меня просто не могли довезти. Они сделали мне укол, и очнулась я уже в больнице.

***

Следующие недели прошли как в тумане. Меня держали взаперти и под лекарствами три или четыре дня, пока я не перестала бесконечно кричать имя сестры. Вокруг сменялись врачи, психотерапевты, мама даже позвала священника, хотя обычно мы ходили в церковь только на Рождество и Пасху. Никто не верил моим рассказам про подвал, все настаивали, что никакой Эммы не было, что она – воображаемый друг.

Когда меня наконец отпустили домой, я облазила весь подвал по сантиметру. Никаких следов Эммы – ни там, ни где-то еще в доме. Зато нашли Шарлотту – в клетке. Когда я спросила, где ее отыскали, мама сказала, что кролик вообще никуда не девался, просто он так глубоко закопался в опилки, что я его не разглядела. Они все это время ее кормили.

– Мы пытались тебе сказать пару раз, – сказал папа, – но… э-э, с тобой тогда было непросто разговаривать при всех этих лекарствах и посетителях.

Я разрыдалась, прижимая к себе Шарлотту. Она была доказательством.

– Эмма подарила мне кролика. Эмма настоящая.

– Нет, солнышко, это мама купила тебе кролика, – сказал папа.

Мама посмотрела на него удивленно:

– Я думала, это ты купила ей Шарлотту?

– Видите? – воскликнула я. – Это Эмма. Это была Эмма.

Они на секунду замолчали, будто запутались, но быстро отмахнулись.

– По-моему, мы вместе ее выбирали, – сказала мама.

– Ага, – поддержал папа. – В том магазинчике у торгового центра, помнишь? Мы оба ее выбрали.

Это вызвало у меня очередной приступ паники. Еще один визит к врачу. Еще одна ночь в мутном забытье, потому что только бензодиазепины и рисперидон могли подарить мне сон без сновидений.

После того второго раза я поняла, что об Эмме с родителями лучше не говорить. Когда меня опять выписали, я тихо, по-своему начала искать хоть какие-то доказательства, что сестра существовала. Ее подруги ее не помнили, учителя – тоже. Никаких фотографий, никакого следа, никаких записей. Но я не сомневалась в своих воспоминаниях. Они были слишком цельными, слишком живыми, их было слишком много.

Через месяц после исчезновения Эммы мне снова приснился сон о подвале. Я проснулась и тихо спустилась вниз. Папа все еще запирал дверь каждый вечер, но той ночью замок снова лежал на полу. За дверью слышалось царапанье. Руки дрожали. Эмма была там в ту ночь – я уверена. Я могла ее найти, может быть, даже вытащить. А если нет, если и меня затянуло бы – по крайней мере, мы остались бы вместе. По крайней мере, она не останется одна.

Когда я коснулась ручки, царапанье перешло в тихие всхлипы. Я изо всех сил пыталась повернуть ручку, но руки отказались слушаться. В голове вспыхивали картинки: тот, кто прятался за диваном, руки в погребе, смрад и крик Эммы. Я не смогла снова туда спуститься.

Всхлипы перешли в хриплый смех, и он преследовал меня, пока я бежала будить родителей. Я привела их к подвалу, хоть и знала, что момент упущен. Замок опять висел на месте, и, когда папа открыл дверь, подвал был просто подвалом.

Еще один срыв. Третья госпитализация.

Мои приступы были дорогим удовольствием. Нам повезло лишь в одном: папа нашел хорошую работу. Только для нее пришлось переехать на другой конец штата. Сначала я возмущалась, но, если честно, внутри радовалась – радовалась, что уеду от того подвала. После ночи, когда я не смогла открыть дверь, я стала стараться слушать родителей и врачей. Пыталась убедить себя, что, может, Эмма и правда была всего лишь воображаемой подружкой, выдуманной старшей сестрой.

Но по-настоящему я в это никогда не поверила.

***

Мое детство прошло в тумане антидепрессантов и антипсихотиков. Юность принесла новые способы заглушить навязчивые сны: я напивалась до отключки, глотала таблетки, тянула порошки, курила, кололась – все, лишь бы заснуть без сновидений. Всю свою жизнь я бежала от той ночи в 1999-м. Я даже перестала отмечать день рождения… но всегда покупала цветы к дню рождения Эммы.

Эмма, прости. Прости, что я оставила тебя в темноте на столько лет. Прости, что не была смелее. Прости, что не попыталась тебя спасти. Я провела всю жизнь, пытаясь тебя забыть, потому что слишком боялась помнить.

Много лет я думала, что было в том подвале. Сначала казалось, будто оно всегда там жило, спало, ждало, пока наша семья не станет слабой и ранимой. Но теперь я знаю правду. Все, что произошло в подвале, началось из-за голодной, блуждающей сущности. Зла, которое подкрадывается и захватывает. Заражение. Нашествие.

Я знаю это теперь потому, что прошлой ночью нашла в своей кухне дверь там, где ее быть не должно. В моем нынешнем доме, где я живу одна, нет подвала. Ни в одном доме по соседству нет. Мы слишком близко к океану. Но каким-то образом дверь в подвал из моего детства – та самая, до мельчайших деталей – сейчас здесь. Пока я это пишу, я слышу слабое, едва различимое царапанье. Оно нашло меня спустя все эти годы.

Отлично.

Эмма, прости, что оставила тебя в темноте на столько лет. Прости, что была трусливой. Прости, что не попыталась тебя вытащить. Но сегодня я это сделаю. Или исчезну вместе с тобой.

В любом случае – больше никакого бегства.

До скорого, Эмма.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

С самого моего рождения родители лезли из кожи вон, чтобы просто удержать меня на месте. Стоило мне научиться ходить, как я тут же вываливался за дверь и каким-то чудом оказывался в центре города. В детстве мне казалось, что так и должно быть.

Но чем старше я становился, тем больше понимал: дело не в моей невнимательности. Словно какой-то сбитый внутренний компас насильно тащил меня в другую сторону. Я мог бежать на кухню за печеньем, а тело само, против моей воли, сворачивало направо, а не налево.

В детском саду всё стало только хуже.

— Я позвонила твоему воспитателю и попросила об одолжении, — прошептала мама, вложив мне в ладонь сложенный квадратик бумаги.

Я развернул его. Это была схема садика, нарисованная от руки. Мама изобразила классы в виде больших прямоугольников, а всё пространство вокруг перечеркнула огромными крестами.

Я внимательно изучил рисунок. Кабинеты. Коридоры. Огромные кресты обозначали запретные зоны.

Мама притянула меня к себе и крепко обняла. — Всё будет хорошо, — сказал я, храбро улыбнувшись. — Я найду дорогу. Мама не улыбнулась в ответ. — Обязательно найдешь, молодой человек.

За её спиной стоял мистер Стил, мой новый воспитатель, и широко, дружелюбно улыбался. Он взял меня за руку и повел в группу. Когда мое тело упрямо дернулось вправо, он свернул налево, мягко увлекая меня за собой.

На самом деле, всё было совсем не «хорошо». Воспитатель даже не представлял, насколько у меня всё плохо с ориентированием. Стоило ему отправить меня в кладовку за мелками, как я каким-то непостижимым образом очутился в городском автобусе.

В подростковом возрасте я начал кое-что понимать. Мой сбитый компас не просто заставлял меня блуждать. Он целенаправленно вел меня куда-то. И я решил это проверить.

Как-то раз после уроков мы с мамой пошли по магазинам. Мне было тринадцать, и она только-только перестала надевать на меня детский поводок — да и то лишь потому, что в школе меня начали дразнить собакой.

Пока она копалась в отделе косметики, я поддался тому самому фантомному порыву свернуть налево вместо направо. Он вывел меня в узкий переулок в самом центре города. Я чувствовал это костями, это бурлило в крови — непреодолимая жажда довериться своему сломанному чутью.

Я тяжело сглотнул. Живот скрутило. Всё внутри меня горело, требуя идти вперед.

— Бен! — мама рывком оттащила меня назад, не дав сделать и шага. — Молодой человек, что ты вообще творишь?

Я отшатнулся от нее и от поводка, которым она размахивала, словно угрожая. Ниже по улице стояли ребята моего возраста. Если она пристегнет меня к этой идиотской штуке у них на глазах, моей социальной жизни конец. К счастью, обошлось. Мама потащила меня в обратную сторону, прочь оттуда, куда рвалось мое тело. Тяга стала невыносимой.

Чем дальше мы отходили, тем сильнее кололо заднюю часть шеи. Боль пульсировала вдоль позвоночника. С годами моя проблема только усугублялась. А если я сопротивлялся, появлялись побочные эффекты.

Моего друга Алекса всё это жутко интриговало. — А вдруг это фишка с родственными душами? — выдал он однажды, силой таща меня в нужную сторону, пока мое тело отчаянно сопротивлялось, а в голове стучала боль.

Я попытался не обращать внимания на кровь из носа, просто прижал рукав куртки к лицу. — О чем ты вообще? — простонал я, спотыкаясь на каждом шагу.

Каждый раз, когда я шел наперекор своему компасу, у меня кружилась голова, а мозги будто превращались в кашу. Я едва переставлял ноги, стараясь игнорировать нервы, которые буквально вопили, требуя повернуть направо.

— Родственные души! — засмеялся Алекс. — Что, если твое тело физически ведет тебя к твоей половинке? — Чушь собачья, — буркнул я себе под нос.

Я поднял голову и осмотрелся. Сердце бешено колотилось. Я стоял в каком-то незнакомом коридоре, а Алекса нигде не было. — Бен! Нам сюда! Алекс подбежал ко мне и схватил за руку. — Господи, чувак, мне что, везде тебя за ручку водить?

Я не поверил ему. В эту чушь про родственные души. Но мне стало любопытно. Поэтому я вернулся к тому переулку и позволил телу самому вести меня.

Никакой боли. Никакой тошноты. Никакого головокружения.

В этот раз я позволил странному, почти мистическому чувству увести меня вглубь переулка, в самую темноту. Там кто-то стоял и ждал. Старше меня. Лет семнадцать, не больше.

Значит, это и есть моя родственная душа? Густые светлые волосы. Угрюмый взгляд. Высокий, прислонился спиной к стене, в зубах зажата сигарета.

Я подошел ближе. В груди разлилось тепло. Чем меньше было расстояние между нами, тем быстрее отступала тошнота. Боль, годами державшая меня в тисках, медленно растворялась, оставляя после себя лишь кристальную ясность.

Рядом с ним всё казалось правильным. Будто вся моя жизнь вела меня сюда. Именно к этому моменту.

— Эй. Парень повернулся ко мне, на его губах заиграла улыбка. Алекс был прав. Родственные души.

К горлу вернулся голос, хоть и прерывистый. — Эм… привет? — нервно выдавил я. Голос предательски дрогнул. — Потерялся? — улыбка парня стала шире, и какая-то неведомая сила внутри меня потянула к нему.

Мы оказались лицом к лицу. Его дыхание обжигало мне щеки. Еще шаг — и я уже наступаю ему на ботинки. Дышать нечем, сердце стучит где-то в горле.

— Вроде того. — Что ж... — парень притянул меня к себе.

Я буквально падал в его объятия. Сердце колотилось, в груди защемило. Я почти не заметил острой боли в животе и внезапного горячего потока, пропитавшего мою рубашку.

Он поцеловал меня, и я ответил на поцелуй, задыхаясь. Эта неземная сила стягивала нас друг с другом. Жестоко, безжалостно. Еще один резкий удар ножом в грудь, но я не мог... убежать. Не мог... закричать.

Вперед, кричало мое тело, и я подчинился, захлебываясь алой кровью.

Компас никогда не вел меня к родственной душе. Он вел меня к моей смерти.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Я открыла дверь в игровую комнату мужа и сказала:

— Мама упала. Она не может встать. Ей нужна наша помощь.

Он посмотрел на меня с нескрываемым презрением и отвращением. Сорвал с головы наушники:

— Ты серьезно?

— С чего бы мне шутить?

— Просто время вообще неподходящее.

— Мне жаль, что тебе придется пропустить игру, но она ушиблась, и ей нужно помочь.

— До нее три часа езды!

— Я знаю!

— А погода! Там же метель начинается.

— Поэтому нам нужно ехать прямо сейчас.

Он тяжело вздохнул — прозвучало это скорее как глухое рычание. Пытался придумать, как отмазаться. Будто необходимость помочь моей бедной матери была для него равносильна смертному приговору.

— А сама съездить не можешь? — спросил он.

— Я могу не поднять её в одиночку. Дэйв, пожалуйста.

— Блядь. Ладно. Давай покончим с этим. Твою ж мать.

Он швырнул наушники на пол, и пластик хрустнул. Без сомнения, придется покупать новые. Он уже столько их переломал в приступах бешенства.

Взбешенный, он погнал нас к своему внедорожнику. Я едва успела прихватить большую бутыль с водой. «Береженого бог бережет», — подумала я. Он не дал мне взять ни одеяла, ни запасные куртки. Практически затолкал меня в салон и с резким буксом вылетел с подъездной дорожки.

Мы молчали, пока он не выехал на трассу.

— Черт, — процедил он. — Метет не по-детски. Твоя мать умеет выбрать время.

— Она же не специально.

— Сколько я просил сдать её в дом престарелых? Сколько?!

— Прости.

— Плевать мне на твое «прости». Это мне приходится тащить свою задницу сквозь гребаную метель, чтобы её спасать. Завтра же найдешь ей пансионат, и чтобы к концу недели она уже переехала.

Дальше ехали молча. Ветер колотил по машине, словно таран. За окном — сплошная белая пелена. На термометре было минус двадцать. Но из-за ледяного ветра ощущалось куда холоднее.

Мама живет в трех часах езды, в настоящей глуши, на ферме, которую отец купил еще в семидесятых. И она ни за что на свете от нее не откажется.

Я следила за часами и спидометром так, словно от этого зависела моя жизнь. Ровно через два часа я спросила Дэйва:

— Как думаешь, ты был хорошим мужем?

— Что за тупой вопрос?

— По-моему, предельно простой.

— Я был лучшим мужем, чем ты заслуживаешь. Это уж точно.

— А хорошие мужья бьют своих жен?

— Следи за языком.

— Они шлют грязные сообщения секретаршам своих друзей-неудачников? Спят с двадцатилетними, пытаясь сделать вид, что снова вернулись в универ?

Он так вцепился в руль, что костяшки пальцев побелели.

— Хорошие жены не распускают язык! Если бы я сейчас не был за рулем... — выплюнул он.

Я схватила его телефон с центральной консоли.

— Не трогай.

— Напишу маме. Я свой не взяла.

— Какого хрена? — Он уставился на датчик топлива. — Я же только что заправился, почему бак почти пустой?

Я проверила, туго ли затянут мой ремень безопасности, и сгруппировалась.

Хлопок лопнувших шин оказался громче, чем я ожидала. Муж грязно выругался, машину занесло, закрутило по обледенелой трассе и на полном ходу выбросило в кювет.

Он сидел оглушенный. Я сделала несколько глубоких вдохов. Нужно было сосредоточиться. Открутила крышку бутыли с водой и вылила всё на него.

— Ты что, блядь, творишь? — Его тело еще не до конца слушалось его.

Я отстегнулась, выбралась наружу, захлопнула дверь и достала из кармана аварийный молоток. Три сильных удара — и стекло разлетелось на тысячу осколков. Заднее окно я тоже выбила, просто для верности.

А потом побежала прочь от шоссе, прямо в бурю. Снег больно сек глаза. Муж орал: «Куда ты намылилась, сука?!», но ветер быстро заглушил его яростные вопли.

Затем я услышала свист и пошла на звук, пока буквально не уткнулась в абсолютно белый снегоход.

— Ты взяла его телефон? — спросила мама. Она была закутана так, словно собралась покорять Эверест.

— Взяла, — ответила я, надевая приготовленную для меня толстую зимнюю куртку. Острые металлические шипы больно кольнули меня сквозь ткань кармана, когда я перекинула ногу через сиденье снегохода.

— Уверена, что сработает? — спросила я маму.

Она газанула.

— Именно так я избавилась от своего первого мужа.

Я выключила его телефон и швырнула в снег.

На следующее утро дорожный патруль найдет Дэйва окоченевшим насмерть.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Я вытирал ей слезы, а она всё твердила: — Я его видела. Он стоял на улице, прямо возле кафе. Это был он, точно он. Я его видела.

Этот самый «он» — Бенджамин Баррет. Миллионер, торговец недвижимостью и конченый сталкер.

Всё началось два года назад. Мы тогда даже не встречались (хотя вскоре после этого влюбились друг в друга по уши).

Он приметил ее на работе, в местной кофейне (название упоминать не буду). Любой, кто работает в сфере обслуживания, знает: иногда попадаются психи, с которыми просто приходится мириться. Но тут случай был особый. Вскоре он стал заявляться туда по три раза на дню. И требовал, чтобы его обслуживала только моя девушка.

А потом он отвалил кому-то из ее коллег две штуки баксов, чтобы раздобыть ее график смен.

— Малыш, — сказал я, прекрасно понимая, как паршиво это сейчас прозвучит. — Не думаю, что ты видела именно его.

Она опешила. — Нет, это был он. Я видела.

— Мне кажется, у тебя просто взыграла паранойя, и тебе показалось. Это был не он. Ты никак не могла его видеть. Постарайся больше так не накручивать себя.

Вскоре просто любоваться ею на работе ему стало мало. Он начал «всплывать» везде, где она бывала. В супермаркетах. В электричке. Черт возьми, он даже «случайно столкнулся» с ней в поликлинике. Думаю, в его больной башке это выглядело как милая сцена из ромкома: «Надо же, мы снова встретились, поверить не могу».

Он звал ее на свидания. Она вежливо отказывала. Он не принимал отказов.

Как это обычно бывает, дальше — хуже. Главная проблема заключалась в том, что этот ублюдок был при деньгах. До одури богатым. Представьте: приходишь на смену, а тебя ждут сто сорок четыре розы, и ты с ужасом понимаешь, от кого этот веник.

Представьте: стук в дверь, ты открываешь, а там целый хор мужиков поет «We Belong Together» Мэрайи Кэри. Тебя осыпают шоколадом и шариками, а к горлу подкатывает тошнота от одной только мысли: он знает, где я живу.

Всю оставшуюся дорогу до дома девушка со мной не разговаривала. Я ее не винил. Понимал, что теперь мне устроят бойкот. Я пытался утешить ее как мог, но тут приходилось быть непреклонным.

Она его не видела. Я знаю, что она не могла его видеть.

После того как Бенджамин услышал «нет» в сотый раз, в ход пошла агрессия.

В один прекрасный день она пришла на работу, а все посетители в зале сидели в одинаковых черных костюмах. Он нанял целую армию актеров, чтобы те торчали в кофейне с утра до вечера и капали ей на мозги: «Дай ему шанс», «Ну пожалуйста, сходи с ним хотя бы на одно свидание», «У него такое большое сердце».

Она перевелась в другую точку. Он заявился туда в ее первую же смену. К тому времени мы уже недолго встречались.

Я никогда не видел в ее глазах такого животного страха, как в тот день, когда она открыла посылку.

Частный курьер оставил ее прямо на нашем крыльце. Оформить возврат — без шансов. Внутри лежало кольцо с бриллиантом. Штука баксов на сорок, не меньше. И записка на дорогой плотной бумаге: «Если не выйдешь за меня, я тебя, сука, убью».

Я хотел приготовить ей ужин. Отвлечь от мыслей об этой чертовой кофейне. Я знаю все ее любимые блюда, но кусок в горло ей не лез. Ее всё еще трясло от того, что ей померещилось на улице.

Я сказал: — Ты пережила тяжелую травму. Паранойя в таком случае — это нормально. То, что тебе мерещится всякое, — тоже нормально.

И ляпнул я это очень зря.

Она по второму кругу проверила все замки на дверях и окнах, включила сигналку и отправила меня спать на диван. Заслужил, конечно, но всё равно было обидно.

В начале одиннадцатого из спальни раздался ее истошный крик. Я сорвался с места и буквально через пару секунд уже распахнул дверь.

Она указывала пальцем на окно: — Он был там! Я его видела!

Я бросился к стеклу. И не поверил своим глазам. На запотевшем окне остался ледяной отпечаток ладони — отчетливо левой, без безымянного пальца.

— Малыш, идем со мной на чердак. Живо.

Она пошла следом. Я помог ей выровнять дыхание. Сказал, что теперь она в безопасности. Она спросила, зачем мы поднялись на чердак.

— Мне нужно тебе кое-что показать. Но ты должна пообещать, что никому не расскажешь. Ни при каких обстоятельствах. Когда увидишь это, ты больше никогда не проронишь об этом ни слова. Обещаешь?

Она пообещала.

Рядом с небольшим мусорным ведром лежали зажигалка и жидкость для розжига. Я достал оттуда старую книгу с пожелтевшими страницами. Обложка была из какой-то странной, неестественной кожи. Между страниц торчал лист бумаги. Я протянул ей листок, а книгу оставил открытой.

Она впилась в него взглядом. — Откуда у тебя ксерокопия водительских прав Бенджамина Баррета?

— Я забрал их у него, когда убил.

Она побледнела как полотно. Я крепко схватил ее за плечи, чтобы она не рухнула в обморок.

— Я думал, вдруг однажды мне придется это доказывать, поэтому сделал копию. Но это последняя улика. Всё остальное я уничтожил. Даже его безымянный палец, который отрезал первым делом. Если к нам когда-нибудь нагрянет полиция, беги сюда и сжигай эту бумажку в ведре.

— Я не понимаю... Я же видела его. Видела на работе, видела, как он заглядывал в окно.

— Знаю, милая. Я тебе верю. Но теперь мы столкнулись с чем-то похуже.

— С чем?

Я показал ей книгу, в которой прятал бумагу. На обложке значилось: «Изгнание злых духов».

— Кажется, тебя преследует призрак.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs