Она открыла глаза в кукурузном поле
Я прикурил и стал ждать, пока стихнут крики.
Пытался сосредоточиться на чём-нибудь — на потрескивании табака в «Петре Первом», на ветре, который трепал над крыльцом рыжую листву старого клёна. Сигарета между губ. Взгляд на часы. Ещё минут пять, прикинул я, судя по воплям, которые отчаянно пробивались сквозь плотно закрытую входную дверь.
Похоже, этот заход выходит на пик — перед тем как неизбежно провалиться в пустоту.
Сегодняшний эксперимент пришёлся на ночь с четвёртого на пятое ноября. Ночь перед Дмитриевской родительской субботой — день, когда живые поминают мёртвых. Ирония — хоть вешайся. Я стоял на крыльце, привалившись к деревянному столбу, подпиравшему козырёк. В посёлке было тихо, только кое-где в окнах мерцали свечки — бабки по старинке зажигали их за упокой. Воздух пах прелой листвой и далёким дымком — кто-то жёг ботву на огородах.
Стоишь на крыльце в сумерках, вроде бы нормальный мужик, а за дверью в это время кто-то умирает.
В прошлом году мы проворачивали это где-то под Воронежем. В этом — в Нижегородской области, в заброшенном доме почти у окраины посёлка Кстово. В следующем, может будет Тверь или Саратов, а может — колония строгого режима, если кто-нибудь наконец нас поймает.
Вечер был тихий, но пара соседских пацанов ещё носилась по улице — жгли бенгальские огни, оставшиеся с прошлого Нового года. Один заглянул за калитку, я кивнул ему, он хихикнул и убежал. К десяти всё стихло.
Это время суток всегда несло в себе особый покой: шуршание листьев по пыльной дороге, далёкий лай собак, где-то через три дома бубнил телевизор — поздний выпуск новостей.
А приглушённые крики из дома номер сорок один по улице Заречной вписывались в общий фон неплохо. Почти как звуковой эффект из шаблонного ужастика.
К без восьми десять я выкурил почти всю пачку. Потянулся за очередной и вдруг заметил: телевизор у соседей ещё бормотал, а вот из-за двери — тишина.
Петли скрипнули. Вышла Виктория. Тяжёлые берцы глухо стукнули по доскам крыльца.
Я не обернулся. Смотрел вперёд, на пустую улицу.
Виктория пнула ведро, которое стояло у порога. Оно загремело и покатилось по ступеням.
И снова тишина.
— Не получилось, — сказала она.
— Угу, — ответил я хриплым от курева голосом.
Ещё пауза.
— Внутреннее кровотечение. Я не смогла его остановить. Как только сердце начало биться…
Мои мысли были где-то далеко. Виктория устраивала бардак. Я за ней убирал. Так было всегда.
— Слушай, в этот раз было очень близко, — сказала Виктория. На секунду она оживилась. Глаза блеснули. — Понимаешь? Она на меня посмотрела. Осмысленно. Как будто узнала что-то. Была в сознании, Виктор.
— Ну, может, в следующий раз повезёт, — сказал я, развернулся на каблуке и пошёл к открытой двери.
— Неблагодарная ты скотина, — бросила в след Виктория. Скорее устало, чем зло.
Она постояла ещё немного на крыльце. Потом вошла следом.
Дом был из тех, что давно заколочены и заброшены — бывшие хозяева то ли уехали, то ли умерли, наследники не объявились, администрации плевать. Мы обосновались здесь с неделю назад. Завтра нас тут уже не будет.
Я прошёл через комнату, которая когда-то была гостиной, в столовую. Единственная мебель здесь — операционный стол. Пол застелен полиэтиленом. В нескольких местах натекли лужи крови. На стенах, правда, почти ничего не было — приятный сюрприз. Одна из трёх лампочек в люстре медленно умирала, мигая каждые несколько секунд.
Из-за этого мерцания было трудно разглядеть фигуру на столе. Хотя тело женщины лежало сильно вывернутое, голова повёрнута от меня, но я знал её. Каждый её кусочек.
Впервые я узнал о ней из новостей. На местном канале пробежала бегущая строка: «Трагическая гибель спортсменки». Катя Селиванова. Двадцать два года. Играла за волейбольную команду нижегородского «Спартака» — не основной состав, молодёжка, но подавала большие надежды. Рост метр восемьдесят два, мощная, здоровая, красивая. Погибла от асфиксии — задохнулась рвотными массами после корпоратива. Напилась. Легла спать и не проснулась.
Когда Виктория увидела этот сюжет, у неё тут же загорелись глаза.
Идеальный образец. Здоровое сердце, здоровые лёгкие, молодой организм. Смерть без серьёзных физических повреждений.
Катю, — так при жизни её звали, — мы бы назвали Кирой, если бы процедура удалась. Виктория всегда давала новые имена. Так было заведено.
Семья у Кати была верующая. Отпевали в храме Рождества Богородицы, похоронили на кладбище при нём, в её родном городке — полчаса от Кстово. Мы подъехали ночью после похорон. Откопали. Завернули в брезент и закинули в багажник.
В доме Виктория провела свои тесты. Тело хранилось в огромном морозильном ларе, который мы таскали с собой из города в город. Этот ларь был чем-то вроде чистилища для бедных душ, которых Виктория пыталась вернуть назад — в этот грешный мир. У нас была проигрышная серия: восемь образцов подряд, и ни один не выжил.
Первые два раза я присутствовал при процедуре. Было даже любопытно. Но потом — больше не смог. Каждый раз всё скатывалось в кровавый, чудовищный хаос. Эти люди не просили, чтобы их возвращали обратно. Это ведь не галочка — «согласен после смерти стать донором органов». Нет.
Бедная Катя. Вот она, раскинутая на операционном столе в чужой столовой, окровавленная и перекрученная. Они все так заканчивали — начинали кашлять кровью, которая вырывалась из них пузырящейся, дрожащей тёмно-красной массой. Кровь к этому моменту была настолько тёмная, что казалась почти чёрной. Никто из них не протянул дольше десяти минут.
Я подошёл к Кате. Подсунул длинный палец ей под подбородок. Повернул лицо к себе. На мгновение задержал взгляд на залитом кровью лице. Кровь была в волосах — русая коса превратилась в бурую спутанную мочалку. Я опустил её голову обратно на стол.
— Ну, — сказала Виктория, — давай грузить.
Когда она говорила «давай», она в основном имела в виду, что это буду делать я. Как обычно.
Я зашёл в соседнюю комнату, надел старые джинсы и грязную футболку — специально подготовленную рабочую одежду для таких случаев. Вернулся к столу. Расстегнул ремни на запястьях Кати. Старался не смотреть на ногти, которые накрасили перед похоронами. Но куда там — ярко-розовый лак, ещё и с блёстками. Кто-то старался. Мать? Сестра? Может подруга?
Отвязал ноги. Отсоединил дефибриллятор. Я всегда пытался протереть электроды, но Виктория вечно торопилась. Спустился в подвал, принёс брезент — её новый «гроб». Завернул тело, ещё раз взглянув на лицо. Под слоем грязи и крови когда-то была симпатичная, счастливая девушка. Теперь она снова обрела покой.
Аккуратно сложил брезент, обвязал бечёвкой — вокруг торса, вокруг ног. Поднял. Понёс через кухню к гаражу. Виктория была уже там, разложила всё необходимое для утилизации.
Я шагнул в гараж с телом на руках. Подумалось: я как жених, который несёт свою невесту через порог, только в обратную сторону. В неправильном направлении.
Задняя часть тёмно-зелёной «Нивы» была уже расчищена — ещё с тех пор, как мы везли Катю с кладбища. Я задвинул тело в багажник, брезент тяжело прошуршал по ковролину. Закрыл. Сел на пассажирское сиденье.
Виктория открыла гаражные ворота, села за руль. Завела двигатель, бросила короткий взгляд назад — на свой очередной провал — и включила передачу.
Из магнитолы вдруг грянул какой-то бас и раскатистый хохот. Мы оба дёрнулись.
— …ночное шоу «Бессонница» продолжается! — проорал ведущий. — Не спи-и-ите, дорогие мои! Ночь длинная, а мертвецы не дремлют! Ха-ха-ха! Следующий трек — для тех, кто боится темноты…
Виктория вырубила радио.
— Господи, кто этот бред сочиняет? — процедила она сквозь зубы, резко выворачивая руль, чтобы выехать задом на улицу.
Я не ответил. Опустил окно. Достал «Петра» из кармана, чиркнул зажигалкой, вслушался в шипение табака на вдохе.
— Сколько пачек сегодня? — спросила Виктория.
— Вторую добиваю.
Дым змейками вился из ноздрей, ветер из окна подхватывал и разрывал его на клочья.
— Ну, это ещё не так страшно, — сказала Виктория и тоже опустила окно.
Она не любила, когда я курил в машине. Но мне было плевать. Мне нужно было притупить обоняние, если мы собирались и дальше заниматься этой работой. Я был её помощником, её правой рукой уже два года и никогда не получал от этого никакого удовольствия. Это не был мой выбор.
Мне больше нравились другие подработки. Летом я находил какие-нибудь шабашки — где-то клумбы перекопать, где-то забор поставить. Пару раз даже копал могилы на кладбище — это, кстати, играло на руку Виктории: я мог оперативно узнавать о «свежих поступлениях». Осенью и зимой находил что-нибудь глупое и монотонное — разгрузка, сортировка, сторожка.
Но работа с Викторией была совсем другой.
Началось всё, как и следовало ожидать, с малого. Белки, упавшие с деревьев. Сбитые машинами кошки и собаки — это было грязно и в основном безуспешно. Трупы животных из ветклиник. Она вечно была там, совершенствуя свою формулу.
Виктория — бывший научный сотрудник. Работала в каком-то НИИ под Москвой, занималась ветеринарной вирусологией. Что-то связанное с эпизоотией среди лосей в Подмосковье — вирус косил их десятками. Она изучала это больше двадцати лет, а потом решила действовать сама. Разработала препарат, который резко поднимал температуру тела животного. В сочетании с мощным дефибриллятором это позволило вернуть к жизни пару умирающих лосей.
Они были, конечно, не совсем в порядке. Шатались на нетвёрдых ногах, не могли нормально есть. Но, чёрт возьми, это работало.
Руководство уволило её сразу, как узнало. Она кричала и безуспешно доказывала, что это настоящий прорыв, что это может целиком изменить науку. А ей сказали: «Не нужно вмешиваться в дела природы». Надо было их послушать, подумал я, пока мы притормаживали у знака «Стоп» и поворачивали направо.
Мы ехали по дороге, которая вилась через поля — кукурузные и подсолнечные — к заброшенному карьеру, который мы заранне присмотрели как место для сброса. Это всегда была тоскливая, медленная поездка — когда везёшь очередную неудачу к последнему её пристанищу. Эта ночь не была исключением.
По крайней мере, начало поездки.
Катя была восьмой попыткой с тех пор, как я работал с Викторией. До меня было ещё шесть. Из них одна — успешная. Но разве Виктория могла на этом остановиться? Конечно, нет.
Виктория снова включила радио, когда мы выехали на трассу. Она никогда не выносила долгой тишины. Быстро переключилась с ночного шоу, где ведущий гнал какую-то зловещую чушь, на другую волну. Какое-то «Наше Радио», хриплый мужик пел что-то про осень и встречу на набережной.
Я высунул почти докуренную сигарету в окно. Огоньки искр полетели мимо лица.
— Прости, Виктор, — сказала Виктория. — Я знаю, тебе нравилась та волна.
Я ненавидел это имя. Имя, которое она мне дала. Я спорил с ней, когда узнал. Особенно когда выяснил, что при жизни меня звали Максим. Это имя мне нравилось больше. Сильное, простое. Крепкие согласные, как кирпичная кладка.
А Виктор… Слишком похоже на Викторию. Как будто она пометила территорию.
— Я не просил себе напарника, — сказал я. — Это была твоя идея. Твоё видение моей судьбы.
Помолчал, пока ветер хлестал по лицу.
— Мне нормально и одному. Одиночество мне идёт, ты же знаешь.
— Но всё-таки, — сказала Виктория, — было бы здорово, если бы получилось ещё раз.
С тех пор как она воскресила меня, Виктория была одержима идеей повторить успех. Может, хотела создать себе семью. А может, одного доказательства ей было мало. Ей нужно было доказать, что это — система, а не случайность.
Мы оба погрузились в мысли. Шум ветра работал как белый шум. Мы не слышали, как в багажнике расходится брезент. Не слышали, как Катя ползёт по ковролину.
Мы не заметили ничего, пока длинная, залитая кровью рука Кати медленно не потянулась вперёд — к огонькам магнитолы.
Мы оба закричали.
Виктория потеряла управление. «Нива» вильнула через встречку и слетела с дороги влево, впечатавшись в кювет рядом с кукурузным полем. От удара Катю швырнуло вперёд — она пробила лобовое стекло и вылетела в кукурузу.
У меня был пристегнут ремень. У Виктории — нет.
Моя голова дёрнулась назад, ударилась о подголовник. Темнота.
* * *
Я сидел в мутном мраке. И ко мне пришло то же воспоминание, что приходило всегда.
Говорят, люди не помнят своего рождения. Но химически индуцированное рождение — совсем другое дело. Я помню глубокий, хриплый вдох, когда дефибриллятор вышиб меня обратно в существование. И боль, которая прошила грудную клетку с первым глотком воздуха.
Жар, который залил тело, наверное, не сильно отличался от того, что чувствуешь, когда горишь заживо. Хотя доказать я это не могу. Ну, формально — могу. Я ведь именно так и умер.
Пожар на даче. Моя дача под Антиповкой. Отравление угарным газом. Я вернулся за младшей дочкой. Вытащил её из пожара. А сам выйти уже не смог. Это даже попало в новости — «Отец-герой погиб, спасая ребёнка из горящего дома». Трагическая история, которая разошлась по всем региональным каналам и пабликам.
Виктория узнала обо мне так же, как мы узнали о Кате. Выкопала. Привезла в какой-то подвал под Пензой. Быстро: стол, ремни, дефибриллятор, инъекция сыворотки.
У неё всё записано на видео. Я пересматривал её много раз, хотя помню почти всё и сам.
Я пытался кричать, но из горла вырывался только сиплый хрип. Тело билось на столе. Вены на руках вздулись — перегретая кровь хлестала по ним. Я рвался из ремней. Кровь хлынула из носа и рта — густая, почти чёрная, пузырящаяся. Я захлёбывался и выплёвывал её во все стороны.
Виктория говорит, что это длилось десять минут. А для меня это была целая жизнь. Ну, в каком-то смысле так и было — я ведь прожил к тому моменту ровно десять минут.
Когда конвульсии утихли и кровотечение замедлилось, глаза Виктории горели безумным восторгом. Её радостные вопли сменили мои — измученные, утробные.
Она подбежала ко мне.
— Что ты чувствуешь? — спросила она.
На записи видно: мои глаза — широко распахнуты, в них ужас и удивление. Взгляд встречается с её взглядом.
— Живой, — прохрипел я.
Виктория заплакала. Потом засмеялась. Всё не могла остановиться. После стольких провальных попыток вернуть человека из небытия — получилось.
Когда она успокоилась, снова медленно подошла ко мне. Глаза всё ещё горели — восторг и власть в равных пропорциях. Провела тыльной стороной левой ладони по правой стороне моего лица. По горячей, залитой кровью щеке.
— Ты изменишь ход истории, — сказала она. А потом шёпотом добавила: — Виктор.
* * *
Из темноты меня вырвал взрыв.
Заднее стекло лопнуло. Я очнулся — весь в поту. В ноздри ударил запах бензина, и огонь уже расползался по салону. Я сложил картинку только потом: искры от моей сигареты продолжали тлеть где-то в машине, а когда мы разбились, канистра с бензином — которой мы собирались сжечь тело Кати — опрокинулась.
Тело взвыло от боли, но я заставил его двигаться. Отстегнул ремень, дёрнул ручку. Вывалился из машины, скатился на пару метров вниз по кювету. Ухнул, приземлившись в мокрую траву. Пополз прочь.
Оглянулся. Пламя обнимало водительское сиденье. В отсветах огня я видел, как из носа и уха Виктории тонкими нитками течёт кровь.
Если она ещё не мертва, подумал я, то скоро будет. Огонь всё только ускорит.
Я неуклюже полз прочь от горящего металла. Когда оказался достаточно далеко, откинул голову на мягкую землю и снова потерял сознание.
* * *
Мне пришлось учиться всему заново после воскрешения. Ходить было тяжело — колени отказывались нести повторное бремя существования. Туалет — отдельное приключение, по грязности не уступавшее самой процедуре оживления. Речь вернулась быстрее, чем Виктория ожидала, но некоторые слова я до сих пор выговариваю с трудом.
Суставы, желудок, грудная клетка — всё постоянно болело. Тело перезагружалось. Через полгода я смог выходить на улицу. Виктория не хотела показывать меня миру — надеялась, что я стану нормальным членом общества сам, без лишнего внимания. Без того, чтобы из меня сделали сенсацию. Или, что вероятнее, цирковой номер.
Воспоминания о прежней жизни были размытыми. Я не мог вспомнить лица жены и дочерей. Когда Виктория показывала фотографии — едва их узнавал. Ей нужно больше времени, решила она, прежде чем воссоединять его с семьёй. Не хотела подсунуть им полуфункциональную оболочку мужа и отца.
Я всегда подозревал, что Виктория просто хотела оставить меня при себе. Я ведь был её творением.
Да и я не хотел возвращаться к семье. Представьте — дети потеряли отца, оплакали, привыкли жить без него. И вот он возвращается. Пусть не мёртвый, но не до конца живой. Нет. Я решил, что для них я навсегда останусь мёртвым.
* * *
Очередной взрыв вырвал меня из забытья. На этот раз — покрышки.
Глаза открылись, мир плыл перед ними секунду-другую. Когда зрение сфокусировалось, я задохнулся.
Катя стояла надо мной.
Правая рука — явно сломана. Нос тоже. Кровь текла по лицу. Между кровью от реанимации и свежими ранами от аварии трудно было поверить, что она вообще в сознании.
Мне было хреново, но двигаться я мог. Поднялся на ноги, покачнулся. Выпрямился. Посмотрел на неё.
Правая сторона лица — как будто кожу содрали. Тёмная кровь разной степени засохлости — где мокрая, где коркой. Глубокий красный цвет крови вперемешку с ярко-оранжевыми отблесками пламени. Правая половина лица выглядела как сырое мясо. Левая — в тени, но не менее мертвенная.
Глаза — пустые. Зрачки расширены настолько, что радужки не видно. Два чёрных омута.
Я качнул головой влево-вправо. Катины глаза вяло последовали за движением — как у пьяного на медосвидетельствовании.
Я посмотрел в обе стороны дороги. Никого нет. Ни одной машины.
— Пойдём в поле, — сказал я Кате. Как будто эта фраза имела для неё какой-то смысл.
Бёдра были как тугие узлы. Я с трудом выкарабкался из кювета на уровень кукурузы. Катя захромала следом — сломанная рука болталась, как пустой рукав.
Я обернулся на горящую «Ниву». Теперь, когда адреналин отступил, мысли прояснились. У меня были смешанные чувства по поводу Виктории. С одной стороны — я наконец свободен. С другой — жаль, что она умирает вот так. Человек, совершивший открытие, которое реально могло изменить мир, заслуживал другого конца. Ну, мне так казалось.
А вот она — мозг кровоточит, кожа плавится, огонь пожирает плоть. Всё.
Я смотрел на горящий скелет «Нивы» ещё несколько секунд. Потом отвернулся и шагнул в кукурузу.
Шёл между двух рядов, листья мягко задевали плечи. Оглядывался пару раз — Катя шла в двух шагах позади, слепо следуя за мной. Мы вышли на широкую просеку — метра три, — чтобы трактор мог проехать. Луна была полная, светло почти как днём.
Я повернулся к Кате. Она всё так же бессмысленно смотрела на меня.
Вспомнил, что Виктория говорила на крыльце — про искру в глазах на операционном столе. Полез в карман. С удивлением обнаружил, что зажигалка на месте. Достал. Поднёс к Катиному лицу. Чиркнул.
Катя никак не отреагировала. Пламя осветило её лицо. Глаза — те же. Выражение — то же. Пустота. Рот приоткрыт, тёмно-красная нить слюны тянется из уголка.
Никакой искры в глазах. Ты не понимаешь, что ты такое, да?
Выражение не изменилось.
Я убрал палец с кнопки зажигалки. Спрятал в карман. Лунный свет оставил Катино лицо видимым. Когда-то она была чьей-то дочерью. Сестрой. Лучшей подругой. Теперь — ходячий труп.
Я осторожно взял её за плечи. Приблизил своё лицо к её лицу — на расстояние нескольких сантиметров.
— Ты не заслужила того, чтобы уйти так рано, — сказал тихо я. — И ты точно не заслуживаешь того, чтобы вот так вернуться обратно. Никто такого не заслуживает.
Отпустил плечи. Переместил руки на её горло.
Руки болели меньше, чем ноги. Я сильно сжал кисти.
Реакция Кати была ровно такой, какой я ожидал. Никакой. Глаза не расширились от ужаса. Руки не дёрнулись, не попытались оторвать мои ладони. Она не сопротивлялась. Совершенно беззащитная и не осознающая, что происходит.
Я медленно опустил её на землю, не разжимая хватки.
Наконец уже и без того мёртвые глаза закатились, и она перестала дышать.
Я встал на колени рядом. Закрыл ей веки.
— Спокойной ночи, Катя, — прошептал. — Наконец-то ты обретешь покой.
Подумал, не оттащить ли тело в кукурузу или назад, к машине. Но решил — нет. Фермер найдёт. Или полиция. Это точно попадёт в новости, когда опознают тело. Бедная семья. Опять. Снова.
Я подумал о своей семье. Попытался вспомнить, как выглядят дочки. Завтра ведь Дмитриевская суббота. День поминовения. Поедут ли они на кладбище? Положат ли цветы на мою пустую могилу?
Я удивился, когда заметил, что улыбаюсь.
Поднялся на ноги. Посмотрел вдоль просеки — в обе стороны. Полез в карман. Пачка «Петра» была на месте. Начал доставать сигарету. Замер.
Подумал.
Медленно разжал пальцы и смотрел, как пачка упала в пыль.
Я перешагнул через тело Кати и пошёл. Прочь от горящей машины. Прочь от дома, в котором мы жили. Прочь от Виктории. Я шёл в другую сторону.
Был рад, что иду один. Одиночество мне шло.
Ноги с каждым шагом болели всё меньше. Я вдохнул ночной воздух. Чистый. Без бензина, без сигаретного дыма. Кукуруза шелестела вокруг, над головой висела огромная белая луна, и где-то далеко-далеко тявкала лиса.
Впервые с тех пор, как я умер, я почувствовал себя живым.
