Автор Полубуховат Бёрдер

Нижеизложенный текст я пишу не затем, чтобы предупредить человечество об опасности или задокументировать открытие необъяснимого явления, пришедшего явно не из нашего мира, а чтобы скоротать время и не лишиться рассудка в ближайшие часы. Опубликую по готовности, и если не выйду на связь с первыми лучами рассветного солнца, то призываю считать меня мёртвым, а этот текст – предсмертным письмом. Повествование может показаться сумбурным, а вступление неоправданно затянутым, но я не желаю подгонять события в своей жизни под нормы художественной литературы. Излагаю всё как есть.

Началось всё с череды неудач. Я не состоялся как студент и сдал первую же сессию недостаточно хорошо, чтобы оставаться в списках на получение стипендии в следующем семестре. В то время я не чувствовал себя виноватым, а скорее искал оправдания, одним из которых я считал неудачный выбор профессии. Не то чтобы у меня вовсе был выбор. Мои родители потратили много времени и сил, чтобы обеспечить мне место в университете и к тому же на бюджетной основе. Поэтому, узнав о моём провале, они были, мягко говоря, в бешенстве. Скандалы и последующая угроза родителей лишить своё чадо какого-либо спонсирования после достижения совершеннолетия должны были смотивировать меня взяться за ум и сдать следующие экзамены на отлично, но лишь натолкнули на мысль найти работу и вовсе бросить попытки изучать мало интересующие меня дисциплины.

Отсутствие государственных денег в кармане ощутилось в первый же месяц, не в лучшую сторону повлияв на качество жизни. Я всё чаще стал передвигаться по городу пешком, экономя на транспорте. Ненавидимые мною холодные зимние ветра заставили не откладывать на потом, а действовать уже сейчас. Обойдя все ближайшие рынки, магазины и стройки в своём районе в поисках подработки, я столкнулся с проблемой, что никто не горит желанием брать на неполный рабочий день несовершеннолетнего студента.

И вот, возвращаясь домой недружелюбным февральским вечером, моё внимание привлекла жёлтого цвета вывеска под спуском в подвальное помещение панельной девятиэтажки. Решётки на небольших окнах и металлическая дверь мне сразу показались знакомыми. И в то же время сложилось ощущение, что их тут раньше не было. Это был ломбард с оригинальным названием "Ломбард", высеченным чёрными буквами на ранее белой вывеске, которая вся выгорела за долгие годы, что висела над входом. Он всегда там был, сколько я себя помню. Просто ранее мне не доводилось там бывать. Я остановился и задумался, что мог бы завтра утром сдать некоторые свои старые вещи и выручить немного денег.

Утром, дождавшись, пока мои родители покинут квартиру, я отыскал в кладовке свою старую PlayStation 2, проверил комплектацию и аккуратно упаковал в слегка побитую временем, но оригинальную коробку и, не теряя времени, потащил её в тот самый подвал.

Внутри меня встретил крупный бритоголовый парень лет тридцати-тридцати пяти в спортивном костюме. Под расстёгнутым воротником виднелась золотая цепь с мой палец толщиной. Разнообразные и дорогие металлы также виднелись и на пальцах в виде колец, и поблёскивали изо рта в виде коронок.

Увидев моё замешательство, сотрудник, и по совместительству хозяин данного заведения, взял весь процесс проведения сделки в свои руки. Звали его Валентин, и он был мастером купли-продажи подержанных вещей. Быстро и без лишних вопросов он осмотрел мою консоль, проверил на старом телевизоре работоспособность всех комплектующих и предложил мне цену несколько ниже, чем средняя рыночная. Хоть я и рассчитывал на большее, но вынужден был согласиться. Мой выбор состоял из "получить меньше прямо сейчас" или "потратить несколько дней или даже недель на поиски покупателя в интернете и отправку товара почтой и, возможно, получить больше". Поскольку разница в денежном эквиваленте была не такой уж и существенной, то я выбрал первый вариант. От волнения я несколько раз упомянул, что деньги мне нужны срочно, как бы оправдывая свой глупый поступок.

Передавая мне деньги из рук в руки, Валентин осмотрел меня и поинтересовался, не ищу ли я подработку. В тот момент мне казалось, что я схватил удачу за хвост. Недолго думая, я согласился, едва выслушав предложение целиком. Меня не пугала, а даже наоборот привлекала перспектива работать в ночные смены. Тогда я ещё не знал, что, работая ночью, у меня не будет ни сил, ни желания что-либо делать днём, и наивно полагал, что смогу совмещать работу с учёбой.

С Валентином мы пожали руки, и в ближайший понедельник я вступил в должность специалиста по оценке, проверке и выкупу поддержанных товаров, проще говоря – перекупщика.

Работа оказалась вовсе непыльная. Моя смена начиналась около 8:00 вечера и заканчивалась в районе 8-9 утра. Стоит упомянуть, что по-настоящему работать мне приходилось от силы 3-4 часа за всю ночь. Примерно до 11:00 вечера могло зайти около десятка выпивох, принести телевизор, старое радио, обручальные кольца, серебряные столовые принадлежности и прочие вещи разной ценности.

Первое время мне приходилось пользоваться прайс-листом с указанием актуальных цен, чтобы высчитать стоимость ювелирных изделий. Также я открывал сайты, где люди продавали б/у вещи и технику, и вычислял среднюю стоимость. Конечно же, Валентин мне объяснил, что занижать цену покупки нужно по максимуму по сравнению со средней ценой на рынке. Но прошло ещё какое-то время, прежде чем я научился азам торговли и перестал поддаваться на уговоры клиентов.

Люди соглашались с ценами, изредка торгуясь на какие-то вовсе незначительные суммы в пределах стоимости пачки сигарет. Никто не предпринимал попыток угрожать мне, ругаться или что-то украсть. После общения с постоянными клиентами мне намекнули, что репутация Валентина на этом районе непоколебима и шагает впереди него. Именно поэтому никто не хочет проблем.

Спустя несколько месяцев я освоился и спокойно работал в ночные смены. Это продолжалось до той самой безветренной и тёплой апрельской ночи. События, которые привели меня в то бедственное и, похоже, что безвыходное положение, в котором я нахожусь сейчас.

Волна клиентов, желающих отметить вечер пятницы, обменяв свои вещи на деньги, отступила около 10:00 вечера. Уже после полуночи дверь ломбарда приоткрылась, и в помещение проник странного вида мужчина.

Едва переступив порог, он выпрямился, заставив меня замереть, разглядывая его серую лысину, которая мелькнула у самого потолка. Я не знал точных размеров помещения, но со своего рабочего места я никогда раньше не замечал посетителей, которые бы не помещались в дверной проём, и уж тем более таких, кто был на две головы выше висящего над дверью колокольчика.

Рост – не единственное, что привлекло моё внимание. Фигура в целом была какая-то непропорциональная, начиная от слишком широких плеч, если сопоставлять их с размерами головы, и заканчивая тощими, как ветки, ногами, которые, как мне показалось, не могут выдержать вес такого длинного и широкого туловища. Быть может, я и неверно оценил размеры с первого взгляда. И в этом была заслуга безразмерного пальто, которое, как плотные шторы, свисало почти до самых лодыжек, едва касаясь поношенных кожаных ботинок, на глаз размера пятидесятого, если не больше.

Рукава пальто тоже были не в меру длинными и закрывали не только запястья, но и кисти. И создавалось впечатление, что они были оторваны от другого изделия и пришиты к этому на замену оригинальных. Воротник вязанного свитера полностью закрывал шею, что ещё больше акцентировало внимание на лысой голове. Морщины и густые торчащие в стороны седые брови выдавали преклонный возраст и наделяли этого пожилого человека достаточно пугающими чертами.

Около секунды понадобилось старику, чтобы осмотреть меня и, ничего не говоря, приступить к осмотру товаров за стеклянными витринами. Не спеша, пристально всматриваясь, то нагибаясь, то приседая на корточках, он разглядывал содержимое всех полок одну за одной. В какой-то момент его взгляд остановился на приоткрытой коробке, стоявшей за витриной на полу, в зоне, где мы обычно складывали товар, который ещё не оценён или которому не хватило места на витрине, подальше от клиентской зоны.

Его безразмерный рукав приподнялся, и из него высунулась сухая веточка, указывая на коробку. Любопытным взглядом старик сначала посмотрел на коробку, потом повернулся ко мне и вопрошающим взглядом зыркнул мне в глаза. В выражении его лица читалась просьба открыть коробку.

Мне было известно, что лежит в коробке. Это была печатная машинка, которую Валентин выкупил у одного из своих пожилых соседей, и лично привёз сюда несколько дней назад. Так и не найдя подходящего места, мы забыли о ней, оставив пылиться в углу за витринами.

Я без какого-либо энтузиазма поставил коробку на прилавок, сорвал остатки скотча и вытащил машинку, развернув её кнопками к клиенту в надежде, что он просто посмотрит, и я положу её обратно. Но не тут-то было.

Указательная веточка потянулась к кнопкам, и за ней из черноты рукава пальто показалась вторая, за ней третья. Стоит ли говорить, что, присмотревшись, я понял, что это были вовсе не веточки. Это были очень тонкие пальцы тёмно-серого цвета с синеватыми вздувшимися венами и коричневыми длинными и толстыми ногтями. Я испытал отвращение. Первой мыслью было, что старик чем-то болен. Но и это предположение исчезло из моей головы, как только я заметил, что фаланг на каждом из пальцев по четыре, в отличие от трёх привычных и присущих каждому нормальному человеку.

Кисти с аномально длинными пальцами ощупывали машинку, скользили по кнопкам, постукивали их ногтями, которые в дальнейшем я буду называть не иначе как когти. Переведя взор на клиента, мы столкнулись взглядами. Он, поняв, что я обратил внимание на его руки, неловко улыбнулся тонкими, едва ли не синими губами, обнажив широкие и длинные тупые зубы, похожие на лошадиные. Резцов не было вовсе, а ряд нижних и ряд верхних зубов представляли из себя ровные прямоугольники.

Несколько секунд я провёл в ступоре, покрываясь гусиной кожей. Я пытался сдержать дрожь, напрягая мышцы. Мне казалось, что если я утрачу контроль над телом, то и утрачу контроль над ситуацией. Единственное правильное действие, что я могу сейчас сделать – это не подавать виду, что напуган.

Несмотря на моё фиаско с самоконтролем, клиент никак не стремился меня испугать, спровоцировать на бегство или как-либо вообще взаимодействовать со мной вне контекста "покупатель-продавец". Ещё через пару секунд я убедился, что вообще не интересен ему.

И вот он отвлёкся от ощупывания машинки. Его руки развернулись ладонями вверх и синхронизировались с недоумением на лице, выдавая мне комплексный жест непонимания. Всё ещё не прибегая к речи, клиент языком тела и мимикой задал мне вопрос: "Что это?", указывая на машинку.

Этим он снял напряжение, повисшее в воздухе, и вывел меня из ступора. Я, предположив, что он глухонемой, показал пальцем жест "одну секунду" и отошёл к принтеру, чтобы взять лист бумаги. После развернул машинку боком к себе, вставил листок и нажал несколько случайных кнопок.

Неподдельный восторг на лице клиента растянул его и без того вытянутое лицо в ещё более овальную форму. Густые брови выгнулись дугой и уехали вверх вслед за морщинами на лбу. Как только он увидел отпечатавшиеся буквы, его ужасные пальцы нежно повторили нажатие по клавишам, добавляя символы на бумагу.

В этот момент фокус моих мыслей сместился с уродства клиента на мысль, что это может быть единственный покупатель на этот товар. И я вошёл в режим продавца, объяснив от начала и до конца принцип работы машинки, так, как это мне изложил Валентин.

Когда я закончил, уродливый указательный палец затрясся в воздухе над печатной машинкой и затем указал на коробку. Не составило труда понять, что он хочет от меня.

Упаковывая машинку, я на ходу стал импровизировать и выдумывать характеристики этого изделия, используя такие слова, как "раритет" и "антиквариат", чтобы безобразно завышенная цена, которую я сочинял на ходу, выглядела хоть немного оправданной.

Пожилой уродец уже ковырялся у себя где-то под пальто. Краем глаза, мне удалось заметить, как его рука нырнула в будто бы бесконечную бездну по самый локоть. Насколько я понял, он пытался использовать те крабовые ноги, которые росли у него вместо пальцев, чтобы отыскать бумажник во внутреннем кармане.

Надёжно запаковав коробку с печатной машинкой при помощи скотча, я обнаружил, что клиент протягивает мне жменю скомканных зелёных бумажек той самой рукой, которой ранее он совершал манипуляции под одеждой. Незамедлительно я протянул свои руки, сложив их в лодочку, и купюры с изображением американских президентов разного номинала с характерным шуршанием начали падать, расправляясь в полёте. Несколько упало мимо под прилавок, и я сразу же нагнулся, чтобы подобрать их.

На несколько секунд я был охвачен недоумением. Моя совесть отозвалась резким нежеланием пользоваться слабоумием больного старого человека, который вряд ли отдаёт себе отчёт в том, сколько на самом деле стоит старая печатная машинка и сколько денег он за неё заплатил. Но покупателя это совсем не волновало. Он схватил коробку и двинулся к выходу. Я смотрел, как он подходит к двери, сгибается в туловище и приседает в коленях, чтобы вписаться в дверной проём. Берётся за ручку.

Я выкрикнул: "Стойте!" – и на полуслове вспомнил, что дедуля-то глухонемой, и зачем я тогда вообще перед ним распинался, рассказывая про машинку и называя цену. Но произошло то, чего я вовсе не ожидал. Мои догадки о физических изъянах органов слуха оказались ошибочными, так как клиент тут же замер и во всё том же полусогнутом положении развернулся, впив в меня недоумённый взгляд.

В этот самый момент страх вернулся ко мне и накатил с новой силой. За мгновение в моём сознании пронеслось понимание, что со мной в одном помещении находится не человек, а существо с аномальным строением тела и минимальными навыками коммуникации. Он лишь походит на человека, лишь изображает его, слышит, но не говорит.

Мы замерли, ожидая друг от друга дальнейших действий. Я очень хотел, чтобы он ушёл и не возвращался более. Я был очень напуган его позой и взглядом. Он, в свою очередь, не был намерен прерывать эту неловкую тишину и терпеливо ждал, не отводя глаз от меня.

– Вы… Вы не взяли бумагу. Чтобы печатать, нужна бумага.

Единственное, что пришло мне в голову. Вступать в диалог по поводу цены и оплаты мне окончательно расхотелось.

Я вновь видел эти крупные прямоугольные зубы, когда существо расплывалось в довольной улыбке. На его лице читалось не только удовлетворение от покупки, но и страстное предвкушение. Я был уверен, что он уже не может дождаться момента, когда начнёт пользоваться машинкой.

Далее не произошло ничего сверхординарного. Пачка офисной бумаги из-под прилавка плюхнулась сверху на коробку с печатной машинкой. Клиент развернулся и вышел, так ничего и не сказав.

Всю оставшуюся ночь до самого рассвета я просидел за прилавком, вжавшись в стул, поглядывая на входную дверь. Я был полностью поглощён тревогой, хотя и больше не было повода бояться. Никто не заходил, не заглядывал в окна, и на улице была абсолютная тишина. Пришёл в себя я лишь, когда улица начала наполняться привычными звуками человеческой деятельности. Торопливые шаги идущих в сторону остановки людей, звук проезжающих мимо автомобилей и отдалённые хлопки подъездных дверей вернули меня в этот мир.

В начале девятого утра в ломбард вошёл Валентин. Он взглянул на меня и, как мне показалось, сразу всё понял. Не буду вдаваться в детали нашего разговора, так как по сути Валентин не имел ответов на мои вопросы. Рассказал он всё, что знал. Но и этого оказалось недостаточно, чтобы даже минимально удовлетворить мою потребность в объяснениях.

Из его слов я понял, что это был постоянный покупатель. Он не был частым посетителем, а заходил раз в 7-8 месяцев, выбирал себе один из имеющихся товаров и расплачивался имеющимися у него ценными вещами. Иногда это была различная иностранная валюта, иногда изделия из дорогих металлов, либо же ценные на рынке предметы истории по типу старинных монет и украшений.

Пока я слушал рассказ Валентина, то обратил внимание, что он называет аномального клиента не иначе как "Этот". Если не вдаваться в контекст, то можно подумать, что это его имя. "Этот пришёл", "Этот выбрал", "Этот не ответил мне" и так далее. В целом, мне стало понятно, что у хозяина ломбарда попросту не было в запасе никаких названий данному феномену. Единственное, в чём он был уверен, так это в сверхъестественной природе происхождения этого существа.

После того, как Валентин закончил свой малоинформативный рассказ, он искренне извинился, что не предупредил, аргументируя это тем, что не ожидал, что Этот появится так быстро, ведь он ещё перед Новым годом выменял горсть золотых перстней на разнообразную коллекцию старых вкладышей и наклеек. Из последнего я понял, что Этот выбирает вещи, исходя не из необходимости, а опираясь на ничем необоснованное желание обладать одному ему интересными вещами.

Мой рассказ о том, как я продал печатную машинку, совсем не произвёл никакого впечатления на Валентина. В конечном итоге, когда всё, что можно, уже было сказано, мы разделили доллары из последней сделки, и я, морально вымотанный и опустошённый, побрёл домой.

Наверное, вы ожидаете целый абзац о моих страданиях, приступах страха и мучающих меня каждую ночь кошмарах. Честно говоря, я сам ожидал от себя именно таких последствий данной встречи, но последующие дни проходили абсолютно спокойно. Без каких-либо внутренних противоречий я обменял доллары на местные деньги и со временем истратил всю сумму. Были мысли уволиться из ломбарда и вернуться к нормальной учёбе, но лень и жажда наживы одержали победу над неоднозначным страхом. Я продолжил работать, и рутина однообразных сделок и из раза в раз повторяемых заученных слов заставила меня забыть о случившемся.

Недели шли одна за другой, и я уже вовсе перестал вспоминать о той ночи.

Выходя из дома на очередную ночную смену, я включил свет в коридоре лестничной площадки и обнаружил письмо. Конверт не был заклеен. Обычно я не обращаю внимания на чужие вещи, не рассматриваю случайные предметы на улице и под ногами, но в этот раз я почувствовал связь между мной и конвертом. Не оглядываясь по сторонам, не опасаясь, что кто-то увидит и подумает, что я присвоил себе чужую вещь, я поднял конверт с таким видом, будто бы секундой ранее его уронил.

В конверте лежал аккуратно сложенный в четверо лист А4 и наклейка из жвачки, которой было не менее 20 лет, с кадром из фильма "Терминатор".

Развернув лист, я сразу же узнал характерный отпечаток механизма печатной машинки, именно той, которую забрал Этот. Содержание письма больше походило на шутку, понятную лишь автору шутки. Не зная хозяина машинки лично, подумал бы, что чей-то ребёнок пытается разыграть взрослых, подражая своим кумирам из фильмов-комедий. Половину слов я не мог разобрать. Множество опечаток, грамматических ошибок и отсутствия пробелов начисто лишили текст смысла. Сомнения в дружелюбности письма развеяли слова такие, как "благодарен", "спасибо" и "доволен".

Без каких-либо колебаний я смирился с мыслью, что Этот искренне наслаждается приобретённой вещью и теперь пишет письма всем подряд. Вот и настала моя очередь. А что ещё он мне мог написать? Видимо, более ничего.

Почему я не ужаснулся способу получения письма? Почему меня не посетила мысль сменить место жительства по причине того, что Этот вычислил, где я живу? Скажу как есть. Мой страх исчез, как только я принял материальное присутствие в этом мире существа, которое нарушает известные человечеству нормы этого мира. Он не мог существовать. Его анатомия и его поведение, его образ не должны существовать, но он определённо существует. Мы запрограммированы бояться неведомого, но также мы запрограммированы идти на контакт с теми, кто желает идти на контакт с нами.

Валентин никак не отреагировал на письмо, сказал только, что раньше не слышал и не замечал, чтобы Этот, хоть как-то выходил на контакт с сотрудниками. Тут стоило бы заметить, что и я, в свою очередь, раньше не слышал о других предыдущих сотрудниках.

Чем дольше я работал у Валентина, тем более наглым и самоуверенным становился. Я уже хорошо выучил специфику работы и клиентов и их поведения, позволял себе расслабляться на рабочем месте и откровенно спать за прилавком, рассчитывая на громкий звон колокольчика, который разбудит меня сразу же, как только кто-то откроет дверь.

В одну из таких ночей я снова спал. Проснувшись от внезапного уведомления на телефоне, я поднял голову и осмотрелся. Никого внутри, кроме меня, не было. Убрав руки со стола, я обнаружил конверт. Не буду скрывать. Сердцебиение участилось по ощущениям в несколько раз. Кто-то был тут, скорее всего, прикасался ко мне, подложил мне этот конверт, аккуратно просунув его между столешницей и моими руками, которые были придавлены головой к деревянной поверхности.

Развернув письмо, я увидел уже знакомые мне печатные буквы. Сообщение гласило: "Мало бумаги. Нравится печатать на бумаге".

Стараясь не думать о том, что Этот был тут, и отбросив какие-либо опасения о том, что мне грозит опасность, я открыл дверь кладовки и вытащил из картонного ящика две пачки белой офисной бумаги для принтера. Положив их на тот же стол, где я несколько минут назад проснулся, я принялся делать вид, что работаю, поправляя товары на витринах и всячески наводя порядок, чтобы не сидеть и не нервничать в ожидании странного клиента.

Но он не явился ни в ту ночь, ни в следующую.

Я неоднократно ловил себя на мысли, что должен бояться, находясь в обстоятельствах, в которых нахожусь. Но мой разум активно находил аргументы в пользу безопасности. И в ту ночь, когда я вновь расслабился и растворился в своих убеждениях, что всё под контролем, бумага со стола исчезла.

Я заметил это уже после того, как нашёл перстень в кармане своей толстовки. Несмотря на то что изделие из золота было увесистым и однозначно редким, если не единственным экземпляром, специалисты не смогли определить его причастность к каким-либо историческим событиям или личностям. После сошлись во мнении, что оно изготовлено в прошлом веке мастером-ювелиром на заказ. Довольно трудно найти покупателя на такой дорогостоящий товар. И поэтому, на предложение Валентина переплавить украшение и продать по цене золота я лишь молча кивнул.

С того момента я зациклился на мыслях о ненормальности происходящего. Тревога нависла надо мной, вкалывая мне страх маленькими дозами, внезапными инъекциями осознания, что в любой момент времени потусторонняя сущность может подбросить мне что угодно в карман, в сумку, под ноги, проникнуть бесшумно и незаметно в любое помещение, собрать что угодно, наблюдать за мной, как я сплю.

Несмотря на это, я всё ещё полностью зависел от этой работы и дохода, которым обеспечивает меня этот ломбард, и не рассматривал возможность бросать работу из-за своих переживаний. Но Этот, как будто почувствовал мои страхи и перестал подбрасывать записки.

Всё лето мы с Валентином чередовали то дневные, то ночные смены, то вообще полные круглосуточные. Неплохо заработали денег и даже успели сходить в отпуск по очереди. Беззаботная жизнь продолжалась до 1 октября.

Первая дождливая ночь той осени. Дверь открылась. В помещение вошёл Этот, чавкая насквозь промокшими сапогами. Вода стекала с его пальто, будто бы он не под дождём шёл, а только что вынырнул из бассейна. Увидев меня, он улыбнулся и снова задержал взгляд на моих глазах не более чем на секунду. Затем принялся рассматривать витрины.

Я же так и замер, качаясь на стуле, стараясь не издавать лишних звуков и свести к минимуму движения, будто бы это может помочь ему быстрее выбрать и уйти.

Витрины со старьём, которые были ближе всего ко входу, он просмотрел довольно быстро. Товары на тех полках могли не меняться годами, и, скорее всего, он уже не в первый раз видел всякие самовары, рюмки в виде рыбок, железный конструктор и неваляшку. Типичный набор атрибутов детства моего отца. Но уже для меня все эти вещи – не более, чем артефакты прошлого, которые я даже не застал ни у себя дома, ни в домах знакомых и друзей. А знал лишь по рассказам родственников, старым фотографиям и сценам из фильмов.

Этот протянул руку к витрине. Я уже увидел, как из его рукава показывается уродливый палец. Но в ту же секунду он передумал, и длинный коготь скрылся в черноте под одеждой. Он вёл себя так, будто у него есть одна попытка, и если он выберет что-то неподходящее, то изменить решение или же обменять товар уже не будет возможности.

Мы с Валентином уже давно сошлись во мнении, что правила здесь устанавливает он, а не мы. Особенно если он продолжит так щедро оплачивать хлам, который забирает.

Из размышлений меня выдернул звук удара когтя по тонкому дребежащему стеклу. Он выбрал, он определился. Коричнево-серо-фиолетовый коготь показывал на старенький китайский MP3-плеер, на который были намотаны недорогие наушники от фирмы без названия.

И тут у меня в голове промелькнули слова Валентина о том, что он бы не хотел показывать Этому электронику, так как "устанешь объяснять, как она работает". Я уже приготовился к тому, что это будет пытка, сравнимая с тем, как я учил бабушку пользоваться мультиваркой.

Но после первой же инструкции о включении устройства, переключении треков и регулировки громкости, Этот, аккуратно взял плеер в руки, неуклюже вставил наушники в свои маленькие кривые уши, включил воспроизведение, настроил громкость и стал переключать песни. Песен там, кстати, было загружено более тысячи. Любые жанры на любой вкус, начиная с поздних восьмидесятых и заканчивая ранними двухтысячными.

После нескольких минут тестирования устройства Этот улыбнулся так широко и так резко, что из обоих ушей выскочили наушники. Он выключил плеер, как я ему показывал, аккуратно и не спеша скрутил наушники и сунул плеер во внутренний карман. Всё это время пялился на меня безумными, но всё же удовлетворёнными глазами.

Той же рукой, будто бы из того же кармана, куда положил плеер, он достал толстую пачку денег, перевязанную банковской лентой. Он протянул пачку купюр мне и, не прощаясь, развернулся и вышел прочь.

Это были новенькие доллары, но с одной стороны намокшие. Как будто в части его кармана была дырка, и банкноты приняли на себя удар непогоды. Я аккуратно разрезал банковскую стяжку и положил две намокшие стодолларовые купюры на горячую трубу отопления, которая шла вдоль дальней стены помещения и была частью подвальных коммуникаций жилого дома.

Пересчитав всю сумму, которую я получил за плеер, я потерял дар речи. Сперва, меня вогнал в ужас этот пронзающий взгляд, а теперь ещё и чувство, что я становлюсь заложником жадности и буду, как Валентин, сидеть здесь и ждать очередной встречи с непредсказуемым финалом.

Спустя ещё несколько минут мною было принято решение ничего не говорить Валентину о том, что было очередное пришествие Этого. Оставить деньги себе и уволиться, сославшись на то, что у меня учёба и я не могу больше работать.

В отчётность я внёс продажу плеера по цене, которую мы утвердили с Валентином и которая была на ценнике. Положил деньги в кассу из своего кармана, также прихватил ещё несколько интересующих меня вещей и тоже оплатил их.

Утром я сделал вид, будто бы ничего не случилось, и сдал смену. Валентин ничего не заподозрил. Я собирался сказать, что увольняюсь вечером, не привлекая внимания, будто бы это никак не было связано с прошлой ночью.

Вечером я вновь пришёл на работу и поведал Валентину о своём решении. Он нахмурил брови и сказал, чтобы я честно выложил в подробностях события предыдущей ночи. Я было уже начал мямлить, что всё было как обычно, но увидел в руках Валентина две купюры по 100 долларов. Те самые, что я оставил высыхать на батарее.

Я был в растерянности, но всё же до последнего решил придерживаться версии абсолютной нормальности прошлой ночи и на ходу выдумал отмазку, что это доллары ещё за бумагу. Просто они намокли.

Валентин немного разозлился, но поверил. Он демонстративно положил доллары себе в карман, сказал, чтобы я выметался отсюда и не надеялся на свою долю с переплавки перстня и за оплату одной октябрьской ночи. Когда я уже выходил, он добавил, что не желает работать с обманщиками.

Возвращаясь домой, я чувствовал себя виноватым, но спустя несколько минут я придумал массу аргументов в пользу себя любимого. Я рассудил, что ни в чём не виноват, что удачно выкрутился и остался в выигрыше, что у меня есть деньги на аренду жилья подальше отсюда, и я наконец-то смогу сосредоточиться на открытии какого-нибудь своего дела. Денег на первое время было более чем достаточно.

Решение было принято, и незамедлительно я перешёл от планирования к действию. Покинул родительский дом я с несколькими сумками вещей, которые вошли впритык, в багажник такси.

Я провозился с упаковкой своих нехитрых пожитков до самого вечера, и въезжать на новое место пришлось уже после заката. Яркие лампы фонарей освещали разбитую непогодой дорогу во дворе. Автомобиль такси медленно протискивался между припаркованных вдоль тротуара соседских машин в сторону выездной дороги. И, проползая мимо торца дома, таксист ускорился прямо у двери входа в полуподвальное помещение, над которой висела тусклая выцветшая вывеска "Ломбард", и рядом светились два маленьких полуподвальных прямоугольных окошка за решёткой.

Я приподнялся на сиденье, желая рассмотреть это место в последний раз и вызвать у себя тёплое чувство ностальгии, но увидел лишь лысую голову прямо за окном и две вытянутые ладони с длинными пальцами, будто бы прижатые к стеклу. Мне показалось на мгновение, что силуэт Этого всматривается в сумерки двора. Именно эту позу я увидел в силуэте за решёткой и матовым стеклом.

Я испугался и отвёл взгляд. Мы уже проехали ломбард. А когда я обернулся, чтобы взглянуть ещё раз в заднее стекло, то расстояние и темнота октябрьского вечера уже не давали возможности что-либо разглядеть.

Отдаляясь всё дальше и дальше, я думал, что то, чему я стал свидетелем, было показано мне не просто так. Это ответ на мой вопрос. Это объяснение от Вселенной. Ломбард и этот молчаливый призрак ломбарда остались там, позади, в прошлой жизни. Я прокручивал эти мысли в своей голове, смаковал их и улыбался.

Тогда я ещё не мог предположить, насколько сильно я ошибаюсь.

Последующие несколько дней я провёл по уши в заботах по обустройству своего нового жилья и думать забыл про всё то, что случилось ранее, до того самого момента, пока прошлое не решило напомнить о себе.

Внезапно для себя я стал ощущать приступы паранойи. И когда я говорю "внезапно", это именно то, что я имею в виду. Моя жизнь превратилась в постоянное оглядывание на улице. Ведь было невозможно отвязаться от чувства, что за мной кто-то наблюдает, если не обернуться. Стоя в очереди на кассу в супермаркете или же принимая душ у себя дома, резко, как удар по голове, меня посещали галлюцинации. Всем телом я ощущал чьё-то присутствие очень близко ко мне, как будто кто-то обнимает меня сзади и прижимается от затылка до пяток. В такие моменты я сразу же дёргался, подпрыгивал и пытался руками убрать то, что прижалось сзади. Естественно, там ничего и никого не было.

Я забыл, что такое спокойный сон. И даже если удавалось уснуть под весом накопленной усталости, я просыпался по нескольку раз за ночь.

Единственным объяснением, которое казалось мне обоснованным и логичным, было моё психоэмоциональное расстройство на фоне того пережитого стресса, из-за взаимодействия с тем, к чему я абсолютно не был готов.

На самом же деле это был всего лишь период. Сейчас я понимаю, что Этот искал меня. Каким-то непонятным мне образом он устанавливал связь между мной и собой, пытаясь разыскать меня в городе-миллионнике, и нашёл меньше чем за неделю.

Возвращаясь из института, из которого я только что успешно отчислился по собственному желанию, я подошёл к станции метро и заметил то, что заставило моё сердце пропустить несколько ударов. На каждой из четырёх прозрачных дверей, прямо на уровне моих глаз, были приклеены те самые прямоугольные наклейки с изображением Терминатора T-1000.

Как вы уже могли догадаться, я из тех, кто быстро находит связь и соединяет причину и следствия в одну цепочку событий и ещё быстрее переубеждает себя в реальности происходящего. Именно в тот момент, когда я усилием воли проигнорировал наклейки, зная единственного во всём городе, кто мог наклеить их, и не убежал куда подальше, мною была избрана моя дальнейшая участь.

Пока я спускался на эскалаторе к платформе, я довольно логично определил, что эти наклейки – такая же форма выражения дружбы, как и письмо с благодарностью. Хоть мне и было жутко от одной мысли, что Этот считает меня своим другом и что некая сверхъестественная сущность учится дружить именно на мне, но всё же реальных поводов для паники я не находил до того момента, пока не увидел полное ненависти и злости серое лицо в отражении пробегающих мимо меня окон вагонов поезда.

Это продолжалось всего несколько секунд, но и этого хватило, чтобы меня, объятого ужасом, хаотично вертящего головой во все стороны, заметали по всей платформе в попытках найти подходящее место, чтобы спрятаться.

Благодаря усилиям гражданских и полицейских, находившихся на станции метро, мне удалось успокоиться. Как только я пришёл в себя, я выбежал на поверхность и вызвал такси. Нужно было добраться до дома, избегая мест, куда не попадает солнечный свет.

Поездка в авто заняла не более 20 минут, и я уже почти успокоился. Когда я вышел из машины напротив своего подъезда, я по привычке посмотрел вслед отъезжающему таксисту. На крышке багажника рядом с номерным знаком была наклейка со Скуби-Ду.

От осознания, что я только что привёл его к своему дому, меня вырвало.

Вечер и ночь я провёл в приступе паники, сидя на кровати и накрывшись пледом, вздрагивая от каждого резкого звука, доносившегося с улицы. Только лишь с первыми лучами рассвета мне удалось уснуть. Жажда и голод подняли меня с кровати уже после полудня.

Собравшись с мыслями, я решился на короткую вылазку до магазина. По пути, даже замученный стрессом, я не мог не заметить, что наклейки с ретроавтомобилями появились на стёклах витрин ближайших киосков, окнах припаркованных автомобилей в моём дворе. И уже на обратном пути я обнаружил одну на двери своего подъезда.

Тогда мне казалось, что бежать ещё не поздно. Я провёл вечер в сборах и подготовке к очередному переезду. Мой план был прост, как бумажный самолётик. Забаррикадируюсь в квартире и на рассвете валю в другой город.

С последними лучами закатного солнца я выключил все электроприборы и лампы, чтобы не выдавать своё присутствие и отчётливо слышать всё, что происходит, как на улице, так и в подъезде. Уже после того, как стемнело, я сидел на кухне и курил в ожидании рассвета.

Что насчёт причин? Думал ли я о том, почему он ищет меня и что будет со мной, если найдёт? Единственной причиной, к которой я пришёл самостоятельно, была самая очевидная из возможных. Я его видел, и я знаю о нём. Построив в своей голове причинно-следственную связь между отсутствием работников в ломбарде Валентина и существом из этого мира, которое выслеживает и изводит каждого, кто уволился и сбежал из подвала, я был убеждён, что Этот либо заберёт меня туда же, куда забирает все купленные вещи, либо убьёт меня на месте.

Страх съедал меня, и я курил одну за одной. О том, чтобы лечь спать, мысли не было. По составленному наспех плану мой побег должен был стартовать рано утром с одной единственной спортивной сумкой.

После полуночи фонари уличного освещения погасли, и я оказался в полной темноте. Это лишь ещё сильнее усиливало тревогу и обостряло первобытный страх.

В абсолютной темноте мне уже казалось вполне безопасным стать у открытого окна, и я без каких-либо задних мыслей чиркнул зажигалкой, оперевшись локтями на подоконник. Затянувшись, я сфокусировал взгляд на единственном объекте, за который мог зацепиться мой взор, а именно на ярком свете из окна в доме напротив.

Через секунду я уже уловил странный силуэт в комнате. Он больше был похож не на человека, а на висевшую на вешалке у окна шубу или куртку. Я продолжил развивать мысль о шубе, которую повесили высыхать после стирки поближе к окну, пока один из её рукавов не потянулся к противоположной окну стене.

Свет погас в момент, когда я окончательно убедился, что висящие на вешалке шубы не двигают аномально длинными руками сами по себе. Тогда же всё внутри сжалось, я выронил сигарету. Не было больше сомнений в том, кто или что находилось в доме напротив.

Забежав в глубину комнаты, я говорил себе, что не мог он понять, что это именно я подкурил сигарету, что не мог он разглядеть меня в тёмной комнате с такого расстояния, как вдруг мои рассуждения прервались хлопком моей подъездной двери.

Задержав дыхание и не шевелясь, я отчётливо слышал в абсолютной тишине ночи приближающееся шарканье на лестничной клетке, поскрипывание металла ручки моей входной двери, звонкий щелчок замка. Я не мог поверить, что он открыл мою квартиру и уже сейчас прошёл внутрь.

Чувство безопасности, которое внушает нахождение в запертой квартире, мигом улетучилось. Я слышал его шаги, как его ладони шлёпают по стенам, как длинные уродливые когти цепляются за шершавые обои и как мнётся его безразмерный плащ, когда он нагибается, чтобы поместиться в невысокий дверной проём кухни.

Я всё ещё ничего не видел, но уже не сомневался, что сейчас Этот стоит прямо передо мной.

Срывающимся голосом я завопил:

– Что тебе от меня нужно?!

Ответом мне был глубокий вдох и медленный шумный выдох носом. Затем последовал щелчок выключателя.

Тусклый жёлтый свет дешёвой лампочки заполнил кухню, и мы оба прищурились, не сводя глаз друг с друга. Его аномальная рука потянулась ко мне. Я тут же упал и попытался ползти спиной вперёд, но был схвачен за плечо. Этот не оставил мне шансов на побег.

В этот момент я прощался с жизнью и более не пытался заговорить с ним, с существом, которое смотрело на меня глазами, полными нечеловеческой злобы. Пока я плакал и мочился в штаны, второй рукой Этот достал из кармана MP3-плеер.

И лишь увидев пластиковый кейс в его руке, я умолк и попробовал сфокусировать свои залитые слезами глаза на устройстве. Раздался тихий щелчок. Это была нажата кнопка, которая должна была включить плеер, но ничего не произошло. Он повторил попытку и вновь без результата.

Я сразу предположил, что плеер разрядился, произнёс это вслух без всякой надежды на то, что это как-либо изменит ситуацию. Этот вложил мне плеер в руку и без слов передал мне мимическое послание, которое гласило: "Исправь это!" А затем отпустил и отошёл в сторону.

Недолго думая, я побежал в комнату, где на зарядке стоял мой телефон, и поменял устройства местами. Благо, разъём подошёл. Это был не самый старый плеер. Не оборачиваясь, я дрожащим голосом предложил ему подождать, пока девайс напитается электричеством, показал индикатор заряда и объяснил, как заранее понять, что устройство нуждается в подзарядке.

Этот оттолкнул меня и занял моё место перед экраном плеера.

Я пишу эти строки, наблюдая, как в другом конце моей комнаты, сгорбившись, неподвижно сидит на корточках над маленьким китайским устройством опаснейший демон, или вампир, или призрак. Я не знаю, кто он, но вижу отчётливо, как его глаза следят за анимацией зарядки плеера, как в батарейке на экране появляются палочки. Одна, вторая, третья. Снова одна, вторая, третья.

Я не знаю, что произойдёт, когда плеер зарядится. Я очень надеюсь, что он уйдёт.

Больше историй в тгк

Это перевод истории с Reddit

Все двери заперты и забаррикадированы. Окна заколочены наглухо и завешены так, чтобы внутрь не пробивался ни единый луч света. Я сижу в кромешной тьме сутками напролет, и лишь сейчас решился все это записать и выложить туда, где текст смогут прочесть.

Я провел во мраке так много времени, что теперь абсолютно уверен: в доме есть кто-то еще. Наверное, они думают, что я их не вижу — так оно и есть, — но я их чувствую. Они здесь ради меня. Точно так же, как до этого были здесь ради жены. Теперь она лежит мертвая в нашей кровати, а я сижу прямо на полу в гостиной.

Я понятия не имею, что это за твари. И даже не уверен, спасет ли вообще кого-нибудь то, что я запер их здесь вместе с собой. Воспринимаю это как некую благородную жертву, как способ искупить вину за то, что совершил. Если, конечно, я вообще хоть в чем-то виноват.

Каждую ночь я молюсь, чтобы они наконец забрали меня так же, как жену. Даже смешно, что они до сих пор этого не сделали. Хотя, может, они просто со мной играют.

На сколько еще меня хватит?

В доме появился запах. Моя бедная жена гниет, и как бы мне ни хотелось похоронить ее по-человечески, я не могу позволить себе втягивать в это кого-то еще. Я мог бы попытаться сбежать, но они услышат. Да и к тому же, как я уже говорил, моя цель — удержать их здесь, даже если придется остаться вместе с ними.

У меня оставались жалкие крохи еды и воды, просто чтобы не умереть. Честно говоря, я даже рад, что запасы кончаются: еще немного, и мы с женой снова встретимся. Я больше не буду заперт в этом кромешном кошмаре. Мне больше не придется терпеть эту боль.

Иногда выносить все это слишком тяжело. То и дело накатывают мысли покончить со всем разом. Если бы только хватило смелости. Я слишком слаб — потому они и сотворили это с моей женой. Потому я до сих пор здесь, хотя должен был уйти первым.

Вообще, странное чувство. Я словно ребенок, который прячется от бабайки. Сижу под толстым одеялом с ноутбуком и печатаю этот текст — максимально осторожно и тихо, как только могу. Кажется, я слышу, как один из них бродит где-то совсем рядом. Господи, каким же трусом я себя чувствую. Неужели оно того стоит — сидеть тут, обливаясь потом от жары? Может, стоит просто вскочить, заорать и позволить им прикончить меня прямо сейчас?

Один из них только что уселся совсем рядом. Не знаю, понимает он, что я здесь, или нет. Звук такой, будто он что-то бормочет. Я касаюсь клавиш как можно мягче и плавнее, лишь бы дописать этот текст. Только что опустился еще один. Теперь они перебормытываются друг с другом.

Язык отдаленно напоминает английский, вот только звучит он так, будто слова тонут в омерзительном скрежете ногтей по школьной доске. Если они в курсе, что я здесь, то явно никуда не торопятся.

Какое они вообще имеют право так надо мной издеваться?

Внезапно навалилась дикая усталость. Неудивительно. Я старался спать как можно меньше, чтобы не выдать себя храпом. Я вымотан до предела, но, черт подери, если бы страх не был единственным, что не дает мне отключиться, я бы просто лег и сдох.

Я не хотел так много говорить о смерти. Правда пытаюсь мыслить позитивно, но, если честно, не вижу во всем этом ни капли надежды.

Сколько еще мне это терпеть?

Я уснул...

Я больше не слышу привычных звуков шагов по дому. Не верю, что они просто взяли и ушли. Что-то не так.

Свет...

Свет горит...

Я вижу его сквозь одеяло...

Сейчас я его сброшу. Если я не продолжу писать, просто знайте: этот наш с вами разговор был для меня важнее всего на свете. Я уже целую вечность не чувствовал, что могу вот так просто кому-то выговориться. Если вы это читаете — спасибо вам. Искреннее спасибо.

Не знаю, что ждет меня по ту сторону одеяла. Дополню текст, если смогу.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Это перевод истории с Reddit

Сказать, что нас «растили» — сильное преувеличение. Мы не были для них людьми. Мы были гниющими плодами на ветвях умирающего дерева, которые сорвут лишь тогда, когда придет время.

В детстве мы этого не понимали.

Наши тюремщики не походили на типичный культ: это была примитивная, застрявшая в прошлом община. Их единственным смыслом жизни, их предназначением было служение Матери Флоре. Ее имя мы слышали лишь мельком, из приглушенных молитв сектантов.

Они держались с нами холодно и отстраненно — без капли тепла, но и без всякого презрения. К нам обращались только по необходимости. Например, когда вели в подвал, к ней.

Матерь обитала в подвале, среди своих маленьких деревянных копий, расставленных по всем углам. Сама она представляла собой высокую, футов под восемь, статую. Но особенной ее делали цветы, укрывавшие фигуру с ног до головы. Величественное зрелище для каждого, кто к ней спускался.

Эти цветы обладали жутковатой, неестественной красотой. Над ними не властвовали времена года: они цвели круглый год. Ни один лепесток не увядал. Но мы спускались в подвал не для того, чтобы любоваться этим волшебством. Надзиратели заставляли нас писать портреты Матери. Каждый день, стараясь изо всех сил. Чем старше мы становились, тем больше картин от нас требовали. Иногда за один сеанс я успевал написать штук пять.

Мне это даже нравилось, потому что Матерь каждый день меняла позу. Мне всегда казалось, будто она танцует в замедленной съемке.

Медленно танцует, потянувшись к солнцу.

Я любил этот подвал. Любил рисовать Матерь. Любил, когда у моих ног распускались цветы — знак того, что ей понравился мой рисунок. Я был ее любимцем, по крайней мере, мне хотелось в это верить. У нас не было родителей, и она заменяла нам семью.

Наши дни проходили однообразно: утренняя живопись, а затем нас запирали в комнате до самого вечера. Выйти разрешалось только по нужде. Для этого приходилось стучать в дверь, пока не придет одна из женщин, чтобы отвести нас в уборную. Из-за такой изоляции правил было немного, но нарушать их строго запрещалось.

Никакой крови.

Не приближаться к заднему двору.

Первое правило казалось странным, но тогда мы почти не обращали на него внимания. Все наши мысли занимал двор.

Для нас он был тайным Эдемом. Настоящим океаном цветов. Мы любовались его пестрым великолепием сквозь стеклянную дверь. Во дворе росли те же цветы, что укрывали Матерь Флору. Нам до одури хотелось там поиграть. Мы постоянно фантазировали, как бегаем по саду, как мягкие лепестки касаются кожи. Мечтали о ветре в волосах. Нам хотелось дотянуться до солнца, но, подобно Икару, мы в итоге сгорели в его лучах.

Первый шанс на свободу выпал нам после затянувшегося урока рисования. В тот день я жутко вымотался. Как только нас отвели в комнату, я сразу отключился в своем углу. У каждого из нас был свой угол. Раньше мы спали в тесноте, но теперь места хватало: многие дети начали пропадать один за другим. Четверо за последние три месяца.

Мы ничего не знали об этих ночных исчезновениях. Сектанты пропускали наши вопросы мимо ушей, сколько бы мы ни умоляли. Нас это расстраивало, но со временем мы привыкли по утрам натыкаться взглядом на пустые постели.

Одним лишним телом меньше.

Нас осталось пятеро. Похоже, в то время секте было трудно добывать новых детей. Никто новенький не появлялся уже очень давно.

Прошло какое-то время, и сквозь сон я почувствовал, как Джордж пытается меня растолкать.

— Джек, проснись, я кое-что нашел. Ты должен это увидеть, — зашептал он, тряся меня за плечо.

— Отстань, Джордж, я устал, — пробормотал я, пытаясь отмахнуться от его назойливых рук.

— Не называй меня так. Я теперь Дэн. Ну пожалуйста, проснись.

Настоящих имен у нас не было. Сектанты не утруждали себя тем, чтобы как-то нас назвать. Мы сами выбирали себе имена из ветхих книг, которые нам подкидывали спасения ради от вечной скуки. У Джорджа была дурная привычка менять имя каждый раз, когда ему нравился новый персонаж. Пропустив его возмущения мимо ушей, я повернулся. В руке он сжимал бронзовый ключ.

Один из тех ключей, которыми нас запирали в комнате.

— Где ты это взял? — спросил я, выхватывая находку.

— Нашел на лестнице, когда мы спускались. Это ведь?.. — нервно протянул Джордж и осекся.

Он боялся, что натворил дел.

Когда сидишь взаперти с оравой детей, о личном пространстве можно забыть. Поэтому я не удивился, что наш разговор привлек внимание Джимми, Шарлотты и Энни.

— О чем шушукаетесь? — с любопытством спросил Джимми.

Он вытягивал шею, пытаясь разглядеть, что у нас в руках.

— Джордж нашел ключ, — сказал я и показал ему бронзяшку.

Его глаза округлились. Шарлотта и Энни подались вперед, в их взглядах зажегся благоговейный трепет.

— Когда? — спросил Джимми. Он осторожно взял ключ и принялся его разглядывать.

По его лицу было видно, что он с трудом верит своим глазам.

— Сегодня, когда шли рисовать, — радостно пискнул Джордж.

Увидев общую реакцию, он заметно осмелел.

— И что мы будем с ним делать? — спросила Энни, прижимая к груди свою любимую книгу — затрепанную «Историю Фердинанда».

— Нам влетит, если мы его оставим, — неуверенно произнесла Шарлотта.

Она и сама знала, каким будет ответ. Этот ключ был нашим золотым билетом в сад.

— Не влетит, если они его не найдут, — отрезал Джимми и направился в свой угол.

Он опустился на колени и потянул за коврик, на котором спал. Помню скрип старого дерева: под ковриком пряталась шаткая половица.

— Спрячем здесь, пока не придумаем план.

Никто и не пискнул против. Мы уже чувствовали этот пьянящий азарт — нам до смерти хотелось увидеть небо. Я собирался сразу же обсудить все с Джимми, но Шарлотта дернула меня за рубаху.

Нормальной одежды нам не давали, только балахоны, похожие на больничные рубашки. Самый минимум, лишь бы не ходить голышом. Шарлотта тревожилась; она единственная все еще сомневалась.

— Джек, мы нарушаем правило. Они разозлятся, — захныкала она.

Шарлотта больше всех нас привыкла подчиняться. И она была права, мы действительно нарушали правило: «Здесь нет ничего вашего». Еще один их железный закон.

Я попытался ее успокоить:

— Не бойся. Мы с Джимми все устроим так, что нас не поймают. Ты наконец-то сможешь потанцевать среди цветов.

В ее глазах вспыхнул восторг, но его тут же заволокло страхом.

— А вдруг они больше не пустят нас к Мамочке?

Ее вопрос заразил меня тем же страхом. Я попытался стряхнуть с себя тревогу, которая готова была расползтись по телу, словно голодная многоножка.

— Поверь мне, клянусь, мы будем осторожны. Все пройдет отлично. Может, нам даже удастся забрать немного маминых цветов с собой, — сказал я, пытаясь придать ей уверенности.

Моя самоуверенность раздула угасшую было искру. Она приняла мои слова как подарок и вприпрыжку вернулась в свой угол, снова повеселев.

На следующее утро в секте поднялся переполох. О пропаже ключа быстро узнали. Они перевернули дом вверх дном. Ткань капюшонов на их лицах вздувалась и опадала от тяжелого дыхания — так рьяно они обыскивали комнаты.

Одевались они странно, будто жили в другой эпохе. Носили наряды в духе пилигримов, а лица всегда прятали под черными и белыми капюшонами. Мужчины — под черными, женщины — под белыми. Разделение ролей у них было очень строгим. Женщины кормили нас и убирали за нами, а мужчины занимались тяжелым трудом и вырезали статуэтки Матери Флоры.

Нас вывели из комнаты ни свет ни заря. В доме еще стояла темень, когда нас повели в подвал. Все мы были на нервах: проснуться и увидеть перед собой безликие капюшоны — то еще удовольствие.

Они пытались нас чем-то занять: заранее разложили все для рисования. Обычно во время сеанса мы смотрели только на Матерь Флору, но в тот раз нам было совсем не до нее. Мы глаз не сводили с двух надзирателей. Технически за нами следил только один, потому что второй распластался на полу и молился Матери.

Я видел его краем глаза из-за холста. Он прижался лицом к каменному полу и молил о прощении. Он неистово заклинал ее, без конца шепча «Пожалуйста, пожалуйста», пока второй стоял у него за спиной, сверля нас невидимым взглядом.

Молящийся надеялся, что Матерь Флора одарит его недостойную плоть своими цветами. От его отчаянных мольб наша тревога бурлила, как лава в проснувшемся вулкане. Даже Джимми, который больше всех верил в свой тайник, сидел как на иголках; костяшки его пальцев побелели от того, как сильно он вцепился в стул. Мы до смерти боялись, что нас раскроют раньше времени.

Спустя целую вечность молящийся наконец получил ответ. Ему повезло: Матерь проявила милость. Она вняла его крикам и позволила своим цветам распуститься вокруг него. Растения тянулись вверх, обвивая его тело, а он рыдал. Матерь простила его проступок. Слезы пропитали темную ткань капюшона и окропили лепестки; он в экстазе воздел руки к потолку. Я никогда не видел от них столько эмоций. Вся их привычная холодность растворилась в пыльном воздухе.

Меня от этого затошнило.

А простят ли нас, если найдут ключ?

Будем ли мы рыдать, как Дедал, увидевший гибель своего сына?

Почувствуем ли ту же боль, что и он, когда обгоревшие крылья не удержали мальчика в воздухе?

Нам не суждено было это узнать. Наши крылья уже горели, медленно тлея, словно зажженная спичка.

Несмотря на тщательные поиски, ключ они так и не нашли. Тайник Джимми выдержал проверку, но надолго ли? Обыск в комнате дал понять, что нужно действовать. Время играло против нас.

Мы неплохо знали планировку дома — спасибо постоянным походам в подвал.

Для начала нужно было выяснить, когда секта ложится спать. Единственный способ определить время — ориентироваться на слух. По ночам мы ждали, когда дом погрузится в абсолютную тишину. Словно летучие мыши, мы полагались на звуки, чтобы понять, где находятся сектанты. Прижимались к стенам и вслушивались в каждый шаг, скрип или голос, нарушавший безмолвие.

Это давалось тяжело. Как только спускались сумерки и свет в комнате мерк, наши биологические часы требовали сна. Лампочек у нас не было; единственный источник света — зарешеченное окно. Днем солнечные лучи пробивались сквозь решетку, разжигая наше любопытство. Но ночью мы были бессильны перед чарами Морфея.

После нескольких неудачных попыток нам все же удалось не уснуть примерно до часу ночи. К этому времени любое движение в доме замерло, и над жилищем раскинула крылья звенящая тишина. Эта тишина оставила нас наедине с последним, самым важным вопросом.

Подойдет ли ключ к двери?

— Я пойду проверю один! — твердо заявил я Джимми.

Мы яростно спорили шепотом. Выбор стоял только между нами двумя; остальные были слишком малы для такой вылазки.

— Ты просто хочешь посмотреть на цветы без нас! — огрызнулся он, отказываясь отдавать ключ.

Он был прав. Я хотел увидеть их сам. Но у меня была и более веская причина пойти в одиночку: я был мельче Джимми. Если в коридоре случайно появится кто-то из взрослых, у меня больше шансов остаться незамеченным.

— Я не задержусь. Просто проверю и вернусь. Даже дверь открывать не стану. Обещаю, — отрезал я, стараясь говорить уверенно.

— Я прикрою тебя. Буду тише воды, — отчаянно взмолился он.

— Слишком рискованно идти вдвоем. Кто-то должен остаться с ними, — я кивнул на остальных. — Поверь мне, Джимми, я быстро.

Ему это не понравилось, но возразить было нечего. Он нехотя протянул мне ключ. Я сделал глубокий вдох и уже собирался вставить его в замочную скважину, как вдруг Энни и Шарлотта вцепились в мою рубаху. Они дрожали.

— Пожалуйста, Джек. Не исчезай, — прошептали они в один голос.

Эта мольба заставила меня обернуться. Девочки не хотели отпускать ткань, Джимми побледнел и напряженно сверлил меня взглядом, а Джордж сидел в своем углу и остервенело грыз ногти. Атмосфера в комнате разом изменилась. Как я мог не замечать их страха? Я был совершенно слеп к их растущей панике. Под ложечкой засосало, но отступать я не собирался.

— Ничего не случится. Одна нога здесь, другая там, клянусь, — сказал я, отворачиваясь и прячась от их испуганных взглядов.

Я медленно приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Хоть глаз выколи. Ни единого лучика света. Дом был двухэтажным, наша комната находилась на втором этаже, в самом конце пустого коридора. Добраться до лестницы в такой темноте — та еще задачка. Дорогу я знал, но боялся споткнуться и поднять шум, который разбудит весь дом. Поэтому я пробирался сквозь мрак, держась руками за стену.

Сердце стучало прямо в висках от напряжения. Я улавливал каждый шорох своих шагов. На полпути к лестнице мне показалось, что я сейчас задохнусь от страха. Темнота проглатывала меня целиком. Хотелось свернуться в клубок и расплакаться, но адреналин гнал вперед, хотя ноги уже подкашивались.

К счастью, память меня не подвела, и я добрался до лестницы. Взгляд вниз по пустым ступеням наполнил меня ужасом. Я словно стоял на краю пропасти, до смерти боясь того, что ждет меня на дне этого обрыва.

Я решил спускаться ползком. Повернулся спиной к ступеням и начал медленно сползать. Казалось, будто я спускаюсь по стене небоскреба без страховки. У меня закружилась голова. В доме стояла такая неестественная тишина, что мое дыхание эхом отскакивало от стен — словно я лез в бездонную пещеру.

Я тонул в черном море. Непроглядная тьма пробиралась под кожу. Иллюзия этой бесконечной пустоты рассеялась лишь тогда, когда я достиг первого этажа.

Сквозь стеклянную дверь пробивался мертвенно-бледный свет луны, ложась на все вокруг. Зрачки сузились, привыкая к свету. В гостиной не было никакой мебели, кроме стола с инструментами для резьбы по дереву. Никакого уюта, ничего домашнего. Мне всегда казалось, что дом заброшен и в нем никто не живет.

По спине пробежал холодок, когда я медленно, почти с благоговением, двинулся к двери. За стеклом виднелась неизведанная вселенная. Незнакомый мир на расстоянии вытянутой руки. Я собирался его открыть. Каждый шаг казался вечностью. Время замедлилось, ноги налились свинцом, но вдруг тяжесть исчезла, и я оказался лицом к лицу с прозрачным стеклом. По ту сторону раскинулся сад; цветы танцевали с ветром полуночную балладу. Мне захотелось увидеть больше.

Я вставил ключ и повернул его. Казалось, весь мир вращается вместе с механизмом замка — медленно, с оглушительным скрежетом. Земля замерла, когда финальный щелчок возвестил о том, что дверь открыта. Я отодвинул створку, и внутрь скользнул теплый ветерок; он пах землей и сладостью. Искушение захлестнуло меня с головой. Хотелось распахнуть дверь настежь. Хотелось, чтобы ночной ветер поглотил меня целиком. Как рыбешка, плывущая на свет удильщика, я рвался перешагнуть порог, но сдержался. Я знал: если поддамся, то пути назад уже не будет.

Я исчезну.

Я сдержал обещание. Закрыл дверь и повернулся, чтобы уйти, но замер перед прекрасным зрелищем. У стола распустился куст маминых цветов. Я никогда не видел, чтобы они росли где-то за пределами подвала. Я опустился на колени. От их аромата кожа покрылась мурашками. Безумно хотелось к ним прикоснуться. Нам запрещали трогать цветы, если они появлялись рядом во время рисования.

Я подался вперед и раздвинул бутоны рукой. Как только моя кожа коснулась лепестка, меня захлестнул дикий, звериный голод. Это было не просто желание поесть; это была неутолимая, безжалостная жажда. Чем глубже я погружал руку в заросли, тем сильнее ощущал внутреннюю пустоту. Что-то тянуло мою ладонь все дальше, не обращая внимания на накатывающую слабость.

В самой гуще листвы лежал маленький нож для резьбы по дереву. Цветы хотели, чтобы я его взял. Тихий голосок зашептал в ухо, подталкивая меня, и я повиновался. Забыв обо всем на свете, я схватил нож и спрятал его под рубаху. Как только рука покинула цветочный плен, ненасытный морок рассеялся.

Все напряжение, копившееся с самого начала этой вылазки, испарилось. Тело стало невесомым. Я стремглав бросился обратно в комнату, почти не касаясь пола. Подъем по лестнице прошел гладко и спокойно — полная противоположность спуску. Я был свободен.

Как только я проскользнул в комнату, меня тут же сжали в удушающих объятиях. Они так переживали. Я сообщил им главную новость: ключ подошел. Тревога на их лицах сменилась полными надежды улыбками. Мы предвкушали момент безграничного счастья. Ребята беззвучно радовались, пока я прятал ключ. Но я почти не замечал их ликования. В голове билась одна-единственная мысль.

Зачем я взял нож?

У меня не было ответа. Укладываясь спать, я прижал его к груди. Я представлял, как Матерь обнимает меня, как ее мягкие лепестки нежно баюкают меня на груди. Скоро мы будем танцевать среди ее цветов.

На следующий день наказали еще одного сектанта. Я знал, что это моя вина. Не сомневался в этом. Наказание было жестоким. На этот раз обошлось без прощения. Матерь не смилостивилась.

День начался как обычно, но в нас бурлила энергия. Мы летали на крыльях счастья. Чувствовали себя победителями, готовыми забрать свой приз. Нас вывели из комнаты на привычный сеанс живописи и повели вниз по грязной лестнице. В подвале витало напряжение. Кое-что изменилось, и даже мы, дети, сразу это заметили.

Во-первых, лозы Матери разрослись. Обычно они плотно обвивали ее усыпанное цветами тело, но не сегодня. Они раскинулись в стороны, словно канаты циркового шатра — натянутые струной, они тянулись к пыльным лучам света. Тянулись к нам. Пришлось пригибаться, чтобы добраться до своих холстов. Усевшись, я наконец разглядел Матерь. Ее поза так и говорила: «идите ко мне». Она подзывала нас.

Вторая странность — количество сектантов у стен подвала. Обычно по утрам их было от силы четверо. Сегодня случай был особым. Их собралось пятнадцать. Черные и белые капюшоны жались по углам; они перешептывались, голоса звучали взволнованно. На нас не обращали никакого внимания, мы были для них пустым местом. Они ждали чего-то другого. Кого-то другого.

Я попытался заняться рисованием, но наших красок и кистей нигде не было. Мы сидели в гнетущей тишине, ожидая спектакля, который они для нас приготовили.

Они стащили его вниз по лестнице.

Бум! Бум! Бум!

С каждым ударом о деревянные ступени капюшон все плотнее прилегал к лицу. Белую рубашку на пуговицах обильно украсили расползающиеся красные пятна; из-под черного капюшона хлестала кровь. Глухие стоны боли вырывались из-под ткани, пока его тащили к Матери. Оказавшись перед ней, он инстинктивно рухнул на колени и начал умолять.

Тот, кто спустил его по лестнице, принялся пинать его по ребрам, заставляя принять нужную позу. Теперь провинившийся стоял на коленях; его окровавленное лицо в капюшоне было прижато к камню, а руки вытянуты вперед ладонями вниз. Я оцепенел. Нож, спрятанный под рубахой, вдруг стал весить целую тонну.

Сектанты за нашими спинами зашевелились. Двое мужчин подняли тяжелые бетонные блоки и с трудом потащили их к распластанному на полу собрату. Они встали по обе стороны от его изувеченного тела и начали медленно опускать бетон ему на руки. Хруст дробящихся под камнем пальцев заполнил подвал. Я сжался в комок, на секунду зажмурившись от этого кошмара.

Истошные вопли резанули по ушам. Сорванные крики разрывали ему связки, но экзекуция только начиналась. К палачам присоединились две женщины. При помощи мужчин они забрались на бетонные блоки.

Раздался новый хор безумных воплей. Он больше не молил о пощаде, он бился в конвульсиях от невыносимой боли. Начал колотиться головой о каменный пол и брыкаться, как сумасшедший. Он искал хоть какого-то облегчения. Или, может быть, пытался вырубиться. Делал что угодно, лишь бы прекратить эту безжалостную пытку.

Мы смотрели на это долгие, бесконечные минуты. В какой-то момент о нас вспомнили и начали выпроваживать из подвала. Нас грубо толкали к выходу, но я не мог оторвать взгляд — меня это завораживало. Кровь на каменном полу была такой темной, такой густой, что напоминала патоку. Внутри снова шевельнулась давешняя пустота. Без всякой причины я снова проголодался. Мне хотелось досмотреть, но меня уже пихали вверх по лестнице. Я слышал лишь затихающие крики у себя за спиной.

Вернувшись в комнату, мы сидели бледные как смерть. Казнь, которую мы увидели, была предупреждением. Они устроили показательную расправу над своим. Они чувствовали, что что-то назревает, и хотели отбить у нас охоту к бунту. И им это почти удалось. Мне потребовалось целых две недели осторожных уговоров, чтобы убедить остальных не бросать наш план. Мы должны пойти в сад.

Их трясло от страха, пока мы бесшумно скользили сквозь темноту. Они цеплялись за меня, а я вел их через эту удушающую мглу. Они были до смерти напуганы, и я, храбрый дурак, шел впереди.

— Так темно, я даже своих ног не вижу, — пробормотал Джимми.

— Мы почти спустились, расслабься, — зашикал я на него.

Мы наконец добрались до первого этажа, где лунный свет оттеснял тьму по углам. Я подошел к двери так же медленно и завороженно, как в прошлый раз, но теперь на мгновение остановился и вгляделся в свое отражение. В лунном свете моя кожа казалась мертвенно-бледной. Я тяжело дышал — не от усталости, а от предвкушения. Мы были так близко. Еще один шаг.

Я вставил ключ и распахнул дверь настежь. Цветы встретили нас своим залитым луной великолепием. Нас окутал их сладкий аромат. Наш Эдем оказался настоящим, и теперь мы наконец-то могли его исследовать. Мы шагнули в густые заросли и позволили им поглотить нас.

Мы резвились под серебряной луной. Полностью отдались своим желаниям. Какая к черту осторожность? Мы смеялись и плакали от радости. Крутились в водовороте абсолютного счастья. Пока ребята гонялись друг за другом, я лег на землю. Я так долго об этом мечтал. Смотрел в ночное небо — оно было прекрасно, звезды ласково мерцали нам сверху.

Я попытался высмотреть в небе птиц, но там никого не было. В саду стояла та же мертвая тишина, что и в доме — ни единого звука, который могло бы издать живое существо. Если бы только мы были свободны как птицы, подумал я, мы бы улетели и играли так каждый день, когда захотим. Мы так изголодались по свободе.

Я поднялся и огляделся. Сад оказался намного больше, чем я думал — он тянулся на многие мили. Вдалеке, ярдах в десяти, я заметил что-то большое и несуразное. Мне стало любопытно, и я подошел ближе. Ребята даже не заметили, как я отбился от стаи и побрел к этой странной штуке.

Предмет со всех сторон окружали цветы. Но они не были примяты; казалось, они сами расступились, чтобы освободить для него место. Я дотронулся до находки. Она была накрыта черным одеялом. Я потянул за край, чтобы заглянуть внутрь. В нос ударил резкий ржавый запах.

Я бросился обратно к ребятам и сказал, что пора возвращаться в дом. Они расстроились и хотели поспорить, но я соврал, что заметил мелькнувший свет, и они тут же послушались. Закрывая дверь, я всмотрелся во тьму, ища тот предмет; он едва виднелся вдали бесформенным холмиком. Лучше бы под одеялом ничего не было. Там лежал окровавленный труп мужчины.

Я не мог позволить им это увидеть.

Шли дни, и жажда вернуться в сад становилась невыносимой. Звуки нашего звонкого смеха крутились в моей голове как заезженная пластинка. Нам это было необходимо, но мы не могли. Пока не могли. Нельзя было, чтобы они заметили перемены. Нельзя было показывать им наше счастье. Я знал, на что они способны, если поймут, что мы нарушили их правила. Того трупа было вполне достаточно.

Каждая ночь теперь превращалась в спор с Джимми. Он рвался играть в саду, а я боялся. Я не хотел, чтобы они увидели труп. Одно только воспоминание об окровавленном лице того мужчины пробирало до костей. Его лицо превратилось в кровавое месиво; оно уже мало напоминало человеческое. Это был сгусток опухшей, пульсирующей плоти, смеси свежей и засохшей крови и оголенных костей черепа.

Мне все же удалось получить небольшую передышку от вечных уговоров Джимми: спустя неделю после нашей вылазки произошло кое-что странное. Мамины цветы начали расти прямо у нас в комнате. Было приятно увидеть, как они распускаются прямо посреди спальни. На кусте было девять бутонов, прямо как голов у гидры. Белые цветы с красноватыми прожилками.

Я не знал, что и думать.

Матерь нас хвалит, или заманивает дальше?

Джимми решил, что второе. Появление цветов отвлекло его дня на два, но потом он решил, что это знак ободрения. Я сдался перед его упрямством. Дал ему еще один день. Больше сдерживать его я не мог.

На какое-то время это его успокоило. Голод в его глазах был таким же, как и у меня, но мне нужно было убедиться, что трупа больше нет. Я собирался выскользнуть один. Нужно было проверить, убрали ли тело из сада.

Я решил дождаться, пока все уснут, и выкрасть ключ у Джимми. Правда, как это сделать, я понятия не имел — он спал прямо на тайнике. Единственный выход — хитростью заставить его лечь в другом месте. Матери придется мне помочь.

Цветы посреди комнаты исчезали, когда сектанты приходили за нами, и появлялись только ночью. Я собирался убедить Джимми и остальных спать рядом с ними.

— Давайте спать рядом с мамиными цветами, все вместе, чтобы не замерзнуть. Будто мы ночуем в саду, — шепнул я им.

Я боялся, что нас подслушают. В тот день мужчины из секты трудились в поте лица. Было слышно, как внизу они режут по дереву. Вроде бы мы не вызывали подозрений, но рисковать не хотелось. Чудо сада заставило ребят забыть о страшной пытке. Они были совершенно очарованы цветами Матери.

Мое предложение привело их в восторг. Уговорить их оказалось проще простого, никто не сопротивлялся. Все мы ждали возвращения нашей маленькой гидры.

Как только стемнело, цветы появились снова. Изящные и прекрасные, они возникли прямо из воздуха. Их красота околдовала нас. Мы тянулись к ним, как к источнику покоя. Лежать рядом с ними было так хорошо. Так тепло, словно у костра. Меня начало клонить в сон, и моя затея отошла на второй план.

— Я так вас люблю, — услышал я сонный шепот Джимми.

Сон поглотил меня целиком. Мне снились неземные голоса. Голосам вторили шаги — они кружились в темноте моих снов. Я проснулся глубокой ночью; как только я сел и огляделся, меня охватило жуткое чувство потери.

Джимми пропал.

Я прополз в темноте, ища наощупь его коврик. Он что, ушел один? — со злостью подумал я. У меня аж в глазах потемнело от ярости. Какой же эгоист: бросил нас и поставил весь секрет под удар. Перед глазами мелькнул труп. Если он полезет вглубь сада, он его увидит. И больше никогда не захочет выходить из комнаты. Я нашел тайник и отодвинул доску. Ключ был на месте. Внутри все оборвалось. Он не ушел; он исчез.

Я уставился на дверь. Пришло его время исчезнуть, или это наказание? Из него прямо сейчас выбивают, где лежит ключ? Я должен был узнать.

Я выскользнул в коридор. Сердце колотилось; я бежал так быстро, как только мог, стараясь не шуметь. Почему сейчас? Слишком подозрительно совпало время — слишком рано. Я уже представлял безжизненное тело Джимми среди цветов, его впалое лицо, превращенное в кровавую кашу.

Я должен был узнать, не буду ли я следующим.

На краю лестницы я замялся. У меня не было никакого плана. Если меня поймают, мне конец. Я уже собирался ступить в стерильный лунный свет, как вдруг уловил тихое гудение со стороны стеклянной двери. Ритмичный гул мужских и женских голосов сливался в приглушенную мелодию. Она странным образом успокаивала, даже вызывала ностальгию — будто я слышал эту тихую песню всю свою жизнь.

Я высунулся из-за угла. В саду стояли шестеро сектантов; в их руках лежал Джимми без сознания. Они сидели среди цветов. Джимми покоился на коленях у женщин. Он глубоко спал; ровное дыхание выдавало, что он еще жив. Они медленно укачивали его, а затем начали опускать на густой ковер из цветов, раскинувшийся под луной.

Одна из женщин открыла ему рот и положила на язык цветочный лепесток. Затем один из мужчин достал нож — точь-в-точь такой же, как я украл, — и полоснул Джимми по ладони. Кровь тут же хлынула наружу, и они позволили ей капать прямо на бутоны.

Крошечные зеленые лозы и цветы начали расползаться по телу Джимми, утягивая его под землю. Гудение нарастало, цветы вплетались в его плоть — снаружи и изнутри. Из его рта, разрывая губы, пробился прекрасный цветок.

Неведомое чувство протиснулось сквозь потайную щель в моей душе, словно опарыш, вгрызающийся в гнилое мясо. Оно подняло голову и показало себя. Это была зависть. Вырвавшись из моего личного ящика Пандоры, она предстала передо мной во всей красе. Матерь приняла Джимми в свои объятия. Я захотел того же.

Я простоял там, пока лицо Джимми полностью не исчезло, а затем побрел обратно. Краем глаза я заметил нашу маленькую гидру — ее девять цветков сияли в лунном свете. Она словно взяла меня за руку и отвела в комнату. В моем кармане лежало четыре лепестка.

Всё утро дети проплакали из-за пропажи Джимми. Я не мог выдавить из себя грусть: я знал, что мы его еще увидим. Мы воссоединимся с ним сегодня же. Я это устрою — и не ночью, а днем, когда солнце будет ласкать нашу кожу. Все мы станем единым целым с Матерью.

— Мы увидим Джимми сегодня. Он сейчас с Мамочкой; он не пропал, — сказал я, пытаясь их утешить.

Они недоверчиво на меня уставились. Сначала не поверили, но я рассказал им всё, что видел в саду ночью. Они успокоились. Надежда снова увидеть Джимми и остальных пропавших детей заглушила их горе.

— Ты уверен, Джек? Как мы прокрадемся туда днем? — спросила Шарлотта, вытирая заплаканные глаза.

— Мамочка будет вести нас, так что нас не поймают. Вчера ночью, когда я искал Джимми, меня никто не заметил. Она меня защищала.

Они были убиты горем, но доверяли мне. У них не было причин считать, что я им лгу. Они пошли за мной, как утята за уткой. Каждый их шаг я делал за них первым. Я собирался подвести их к краю пропасти. Мы все полетим вниз.

Мы дождались полудня. В воздухе витал запах еды. Иногда доносился шум шагов, но я не волновался: нас укрывала Матерь — никто не мог причинить нам вреда.

У двери нас уже ждала наша маленькая гидра. Она ожидала нашего прихода в свое святилище. Чуть дальше по коридору слышалось, как наши тюремщики обедают — звон тарелок и приборов разбудил во мне любопытство. Интересно, как они выглядят без капюшонов? С каким выражением смотрят на нас их глаза — с равнодушием или с ненавистью?

Когда я открыл дверь, небо кровоточило красным. На улице было так жарко, что по коже побежали мурашки. Кроваво-оранжевое солнце заливало поле неземным светом. Это был не тот пейзаж, который я хотел увидеть, но и этого хватит. Моей целью было найти Матерь Флору.

— Съешьте это, — сказал я, протягивая каждому по лепестку. — Джимми съел такой же перед тем, как уйти к Мамочке. Мы должны всё сделать точно так же.

Они с волнением взяли лепестки. Энни то и дело косилась на дверь. Наша маленькая гидра всё еще была там, охраняя наш покой.

— А когда мы вернемся в комнату? — нервно спросила Энни, не сводя глаз с двери.

Я рассмеялся:

— Мы не вернемся, глупая. Мы будем играть с Джимми и Мамочкой каждый день, когда солнце будет в зените. Мамочка будет держать нас за руки и танцевать с нами под луной. Это будет так весело.

Я достал нож. Лезвие отразило лучи заходящего солнца; светило угасало, и время утекало сквозь пальцы. Я хотел сделать это днем. Хотел слиться с Матерью, глядя в дневное небо.

— Дайте мне руки. Будет не больно. Мамочка всё быстро залечит, так что не плачьте, — приговаривал я, делая по надрезу на их ладошках.

Они вздрагивали, когда нож резал их крошечные ладони. Боль впилась в наши руки. Горячая и острая. Чувствовать такую сильную боль впервые было странно.

Она казалась чем-то чужеродным.

Пришло время воссоединиться с Матерью.

Мы позволили крови пролиться на цветы Матери. Мои ноги дрожали от нетерпения. Проглоченный лепесток обжигал желудок изнутри. На заднем плане я услышал громкий мужской крик. Но это уже не имело значения — было слишком поздно. Мы пробудили Матерь.

Ее цветы начали бешено разрастаться, лозы выстрелили из-под земли и обвили наши ноги, утягивая вниз. Мы кричали, пока цветы впивались в кожу. Это было бессмысленно — почему Матерь обходится с нами так жестоко? Это наказание? Помню, как подумал, что впервые в жизни испугался Матери.

Я бросил последний взгляд на дом, пока земля поглощала мое тело. Дом тоже утопал в извивающихся лозах. До меня донеслись панические вопли, а затем цветы накрыли меня с головой. Оказавшись полностью погребенным, я почувствовал себя так, словно нахожусь в свободном падении. Но вокруг не было бескрайнего синего неба — только удушающая тьма, с которой я постепенно сливался.

Я пытался хоть за что-то ухватиться, но руки ловили пустоту. Мое тело лишалось чувств. Я перестал видеть, перестал осязать, перестал дышать. Мое существование сводилось к нулю. Я становился ничем — как и было задумано.

Так ли чувствовал себя падающий Икар?

Умер ли он от удара о воду, или почувствовал, как море раздробило каждую косточку в его теле и утащило в свои мутные глубины, чтобы потом выплюнуть вместе с волнами на желтый песок пляжа?

Я пришел в себя у ног Матери. Не знаю, сколько времени я провел во тьме. Всё вокруг изменилось; ее цветы заполнили всё пространство. Они источали красные миазмы, отравляя воздух сладковатым, но отдающим металлом запахом.

Наступило утро — я понял это по лучам солнца, падающим из окошек подвала. Я был один. Только Матерь и я.

Я посмотрел на Матерь. Она больше не застыла в причудливой позе, а просто смотрела на меня сверху вниз. Меня не обнимали. Она была разочарована. Я это чувствовал.

Почему?

Что я сделал не так? Наше время еще не пришло? Я встал на колени и медленно пополз к ней. Миазмы валили от нее густыми, дурманящими клубами. Я погрузил руку в ее цветы, как делал до этого. Чувство пустоты исчезло — пока что она была сыта и довольна. Моя рука не проникла глубоко, потому что наткнулась на горячую, мясистую поверхность. Я заглянул внутрь: там виднелась красная, пузырящаяся плоть. Она пульсировала, словно сердце. Зеленые лозы впились в ткани, заменяя собой вены.

Они все были здесь. Все до единого. Я чувствовал их присутствие. Она забрала их себе, а меня выплюнула. Меня наказали за то, что я нарушил порядок. Она преподала мне простой урок: нельзя навязывать свою волю другим. А я именно это и сделал со всеми обитателями того дома.

Матерь забрала и сектантов за их проступки перед ней. Они морили ее голодом. Не давали ей тот бесконечный урожай, которого она требовала.

Я ушел в тот же день. Было так солнечно. Помню, как впервые по-настоящему посмотрел на небо. Без спешки, без бурлящего в крови адреналина. Оно было таким синим и бескрайним, как океан. Я прикрыл глаза ладонью от солнца. С неба плавно опустилось единственное перышко. Теперь настала моя очередь летать.

Вырвавшись из застенков того дома, я узнал, что в увядании есть своя красота. Я держу дома цветы круглый год, пытаясь воссоздать то, что у меня было, но смотрю, как — что бы я ни делал — лепестки съеживаются и сохнут.

Смерть неизбежна для всех, кроме Матери. Она первородна и будет жить столько, сколько пожелает. Я продолжаю жить лишь потому, что она оставила мне жизнь в качестве наказания. И каждый день молю, чтобы заслужить право присоединиться к ней. Быть в ее объятиях. Быть прощенным. Это несправедливо, но мать должна иногда наказывать своих детей. В конце концов, я ее дитя. Как и все мы, каждый из нас. Мы все были детьми цветов.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs