CreepyStory

Он и старался быть хорошим. Трудолюбивым, исполнительным, верным. Что угодно, лишь бы не расстраивать свою мамочку. Она так горько плакала по ночам, тоскуя по пропавшему папе. Лишь позднее, уже когда он стал взрослым и его женили на дочери школьной подруги его мамочки, ему удалось выяснить истинную причину пропажи отца. А он, оказывается, и не сбегал из семьи. Может быть, конечно, и собирался, но не успел — мамочка замуровала его в погребе гаража, а ключ от гаража потеряла. В любом случае обсуждать и осуждать маму было бессмысленно. Спустя год после того, как его женили на Веронике, она вскрыла себе вены.

Он очень сильно горевал, но его новая семья, Хохолковы, быстренько намекнули ему, что долго убиваться по маме не следует, а следует продать её квартиру и приобрести другую, побольше. Им же о деточках нужно думать, о будущем. Что он, собственно, и сделал. А уже когда продавал старый гараж, нашёлся и папа. И так получилось, что у него больше не осталось родственников, кроме дяди, младшего брата его мамы, работавшего в другом городе.

Хохолкова Степанида Петровна поселилась вместе с молодыми в новой квартире на правах тёщи и будущей бабушки, и это несколько смущало его и мешало по ночам искать детей в капусте. Вероника у него была первой, а многочисленные запреты тёщи — не шуметь, не кряхтеть и не скрипеть, потому что у неё бессонница — тоже как-то не способствовали личной жизни. И поэтому у него очень часто не получалось, а это бесило его молодую супругу, постоянно требовавшую исполнения супружеских обязанностей. И так вышло, что ему довольно быстро разонравился секс. Тем более что, как они ни старались, Вероника всё не беременела.

Молодая жена всё больше и больше злилась. Его перевели на строгую диету — только полезные и богатые микроэлементами продукты. Его пичкали витаминами и фолиевой кислотой. Его заставляли сдавать спермограмму каждый месяц, и, если он отказывался заниматься сексом в благополучные, отмеченные крестиками на календаре дни, жена закатывала ему скандал. И в этот скандал всегда участливо включалась Степанида Петровна.

Это было невыносимо. Но он не мог ничего поделать, ведь мамочка воспитывала его как настоящего мужчину. А настоящий мужчина должен всегда уступать девочкам. Настоящий мужчина всегда априори не прав.

Его всё время наказывали. Его кормили только в последнюю очередь. Вероника отказалась с ним спать в одной постели, и постепенно он привык спать на полу. Стирка и уборка стали его прямыми обязанностями, чтобы он понял, как женщинам тяжело, бугай эдакий. Ни о каких личных вещах, деньгах и времени не могло быть и речи. Всё принадлежало жене и тёще, а он стал чем-то вроде домашней скотины, которая по статусу чуть ниже кота. И он вроде бы смирился с таким отношением, ведь он был уверен, что так живут в каждой семье. Тем более что Хохолковы каждый вечер ему талдычили, что он криворукий рукожоп, а держат его в семье исключительно из жалости.

Прошло четыре года с того момента, как его приняли в семью Хохолковых, и вот на его день рождения Вероника решила сделать ему подарок. Вместо праздничного поздравительного торта она привела в квартиру Абдулазиза и сообщила мужу, что сегодня вот этот крепкий мужчина будет исполнять вместо него его супружеские обязанности. А самого виновника торжества попросили погулять до утра на улице и подышать свежим воздухом.

Он не возражал. Он понимал уже, что если начать спорить, то ему быстренько объяснят, как так получилось и почему он во всём виноват. Но именно в тот праздничный день ему почему-то было до слёз обидно.

Несколько часов он бесцельно слонялся по городу. Заглядывал в витрины и окна, словно бродячий пёс, а потом ноги принесли его в городской парк, где на одной из лавочек он обнаружил портфель из крокодиловой кожи.

Сначала он хотел было отнести находку в полицию и на всякий случай проверил содержимое портфеля. Внутри находились початая бутылка водки и завёрнутый в газету молоток. Он подумал и решил, что лучше оставить портфель себе. Всё-таки качественная вещь, красивая, а бутылку водки можно и выпить.

Что он, собственно, и сделал. Он нашёл себе другую лавочку возле озера и, устроившись на ней, пил водку до самой глубокой ночи. Он размышлял о своей непутёвой жизни, вспоминал маму, и тут удача вновь улыбнулась ему. Мимо него по дорожке прошла женщина, как две капли воды похожая на его мать. Неизвестно, что заставило его в ту ночь схватиться за молоток. Возможно, это была водка, а может, и что другое, но он встал с лавочки, взял портфель и пошёл следом за этой женщиной.

Он ударил её молотком по затылку, и женщина, похожая на его мать, упала, бестолково взмахнув руками. И тогда он испытал сильнейший оргазм. Прилив был такой волшебный — куда там Веронике с её липкими противными объятиями. Это было восхитительно и неописуемо. Возбуждение переполняло до краёв, и казалось, что ему подвластен весь мир. Это был самый лучший день рождения в его жизни. Стоял бы так и стоял — целую вечность, но следом за возбуждением пришёл страх, что его раскроют. Поэтому он, воровато озираясь, оттащил убитую в ближайшие кусты, вытер с молотка кровь и пошёл гулять дальше в поисках новой жертвы.

В ту ночь удача улыбнулась ему ещё несколько раз. Судьба сама вела его в подворотни и тёмные неосвещённые переулки, где обязательно проходила подходящая «мама». Он веселился всю ночь, а под утро, возвращаясь к себе домой, увидел того самого мужика, Абдулазиза. Тот тоже выглядел весьма довольным, и было довольно странно, когда Абдулазиз обиделся за то, что он поблагодарил его.

— Э! Да ты совсем конченый! — воскликнул мужик и грубо оттолкнул его. — Совсем уважения нет? Я твою жену ебал! Я твою тёщу ебал! Как таким можно быть, а?

И ушёл, осуждающе покачивая головой.

Странный такой. Таджик, кажется, но больше он не появлялся. Зато жена и тёща после этого целый день ходили довольные, а Вероника даже говорила, что теперь-то уж точно забеременеет. В семье целую неделю царили мир и идиллия. А потом тёща привела сразу двух мужиков в гости и зятю снова было велено погулять.

Он и не возражал. Теперь у него на улице имелся свой интерес. Хобби. Любовь. Страсть. Работа. Призвание. Называйте как хотите, но он мечтал, чтобы его почаще вот так выгоняли на улицу.

Разумеется, он смотрел телевизор и видел в новостях, как полиция ищет неизвестного маньяка, охотящегося на женщин с тяжёлым тупым предметом, похожим на трубу или на молоток, и это пугало его. Он боялся разоблачения. Он всё время ждал, что во время убийства очередной «мамочки» его окликнут и за ним погонятся. И этот страх возбуждал не меньше, чем сам процесс охоты, но чем больше он убивал, тем больше удивлялся: полиция и не думала его ловить. Нет, его, конечно, искали. По телевизору показывали его фотороботы и особые приметы, но эти фотороботы не были похожи на него. И это раздражало.

Он оставлял на месте преступления различные улики. Снова ничего. Он оставлял рядом с трупом собственные отпечатки пальцев, а полиция не обратила на это никакого внимания. Они словно слепые котята искали кого угодно, но только не его, и это удручало. А потом он понял, в чём дело: всему виной был его молоток. Молоток странным образом отводил от него все подозрения.
Ради эксперимента он убил одну мамочку прямо перед камерой, а потом корчил напоказ рожи и размахивал молотком. Видеокамеры «Чистый город» — уж они-то точно должны были сработать, в них же миллиарды вбухали! И... ничего.

Счёт любовников жены и тёщи перевалил за сотню, а счёт его жертв был в несколько раз больше, но славы, его заслуженной славы, всё не было и не было. И это было несправедливо. Тогда он убил женщину — сотрудника полиции — среди бела дня, прямо в полицейской машине. Он застукал её молотком и подложил ей свой паспорт.

А на следующий день ему наконец-таки позвонили из полиции и попросили явиться в отдел за документами. Он искренне надеялся, что там его и арестуют, но чуда не произошло. Ему всего лишь влепили штраф.

Было обидно. Он едва не ушёл в запой. Он почти решился избавиться от злополучного молотка, но тут на его пути повстречалась ведьма. Она сама себя так назвала — ведьма. И он ей сразу поверил. Да любой бы поверил.

Он убил её мимоходом, спускаясь по лестнице, когда выносил мусор. Обычное дело. И никакого удовольствия. Он был точно уверен, что убил её, но дома его ждал сюрприз. Только он собрался побриться, намылил подбородок, а из зеркала на него уставилась та самая, свежеубиенная им старуха. И мало того что просто уставилась, так ещё и заговорила с ним, обвиняюще тыча ему в лицо грязным пальцем.

Вот тогда он испугался как следует, аж поджилочки затряслись, а старуха сообщила ему, что отныне он проклят и скоро попадёт в лабиринт, ибо таким конченым, как он, там — самое место.

Полуголый, взъерошенный, он выбежал из квартиры, сжимая в руке молоток, и бросился вниз по лестнице, но там, где должна была лежать мёртвая старуха с проломленным черепом, никого не было. Ни крови не было, ничего.

После случившегося он затаился. Перестал ходить на охоту и на работу. Просто сидел дома и ждал. Так прошли выходные, а в понедельник тёща снова намекнула ему — проветриться, а он отказал. Отказал, возможно, впервые в жизни. Тогда тёща и жена пообещали ему, что те ребята, которые к ним придут, несколько лет провели на зоне, и если он не уйдёт по-хорошему, то и его жопа пострадает в числе прочих. Согласен на такое, куколд сраный? Их будет трое, и ты первым отсосёшь у них на правах хозяина?

Он не ответил. Взял в руки молоток и, угрожая им, затолкал тёщу и жену в туалет, а затем заколотил дверь. Напрасно они кричали и угрожали ему судом и разводом, он всё равно их не слушал, а когда они стали умолять их выпустить, посоветовал утолять жажду из унитаза.

Вечером он сам открыл дверь гостям, впустил их и тут же накинулся на них с молотком. Он знал куда бить и как сильно, а когда они умерли, он закинул их тела в ванную. Тёща и жена визжали от страха, они пытались взывать к его чувствам, они запугивали его, но куда там бандитам и полиции до страшных слов ведьмы. Его ждал лабиринт, и в тот момент ему казалось, что ничего страшнее уже не будет.

Как же он ошибался.

Он прошёл его. Прошёл лабиринт без карты, с одним молотком в руках, и за это его наградили. И награда была ужасна.

Страх. Его забрали. Он перестал бояться. Он вообще перестал испытывать это прекрасное и томительное чувство. Это всё равно что перестать дышать. Он словно бы существовал и не существовал одновременно. Так что же теперь? Что же делать? Оставалось только одно — найти ведьму и заставить её вернуть ему его страх. Этим он и планировал заняться в самое ближайшее время.

автор Василий Кораблев

- Да ладно, не заморачивайся! Можешь убрать курбога, теперь ты будешь меня видеть! - произнесло существо рядом с оцепеневшей девушкой. Серафим послушался, и, убрав камень, действительно начал видеть существо уже без помощи камня.

В следующие мгновенья существо начало меняться. Из бесформенного чёрного человека оно превратилось в гнома, иначе и не скажешь. Теперь рядом с девушкой на диване сидел маленький дедушка в традиционной русской рубахе и портах. Он был с огромной залысиной, а в местах, где волосы всё же имелись, они спускались до плеч, борода так же была не менее длинной - по пояс уж точно.

- Так лучше? - заговорил дедушка, теперь уже не тем необычным голосом, которым он говорил прежде, а настоящим человеческим голосом, что претерпел перемены за долгие прожитые годы. Серафим кивнул в ответ. - Отлично! А то я знаю вас людей! Вам тяжело смотреть на духов... что-то внутри вас переворачивается и не даёт спокойно реагировать на нас духов. Да о чём говорить, я, когда был человеком, сам, повстречав духа, чуть не помер от страха! А ты молодец, даже бровью не повёл, когда меня увидел!

- Такая уж у меня работа... Простите, не знаю, как к вам обращаться...

- Звать меня Захар! А вообще обращайся ко мне, как Дед Захар!

- Хорошо, Дед Захар... такая уж у меня работа, помогать людям с нечистью, но с вами я ошибся и до сих пор не знаю, кто вы, но уж точно не призрак.

- В этом ты прав, - Дед Захар улыбался. - Прежде чем я расскажу кто я и свою историю, не надо ко мне на вы! Я обычный крестьянин, а не какой-то там барин! Понял... Не знаю, как тебя звать...

- Серафим.

- Хорошее имя, юноша, благое, Божье одним словом!

Оба замолчали. Дед Захар вероятнее всего ждал, что Серафим что-то скажет, но, так и не дождавшись, заговорил сам:

- Собственно, кто я? Я в этом мире уже более двух сот лет. Шестьдесят три я прожил, как человек, а вот уже оставшиеся года, в виде духа.

В комнате вновь повисло молчание.

- Ты чего молчишь юноша?

- Слушаю ваш рассказ...

- На “ты”, юноша! НА “ТЫ”!

- Извини... Дед Захар. - Серафиму было очень неуютно от того что он обращается к человеку в годах на “ты”, ведь он был воспитан так, что неважно человек бездомный или царь, но если он в возрасте, и даже если глуп и туп, к нему обязательно следует обращаться на “Вы”. Серафиму очень тяжело было перебороть себя, но он смог. Первый раз самый трудный, как обычно это бывает.

- Извиняю!... Так ты хочешь услышать мою историю полностью? - с недоумением спросил дух у Серафима. Он в ответ вновь просто кивнул.

- Да, ты прям, совсем немногословен... Но скажу честно, мне очень приятно, что истории старика хоть кто-то хочет послушать! Тогда я расскажу тебе всё полностью!

Сам я с северных краёв. Жил да не тужил себе с мамкой, да папкою, пока наш барин не решил подзаработать и не переселиться в эти края. В той нашей деревне... уже запамятовал её название... вся моя семья, папка с мамкой, да сёстры - а я ведь один был мужик помимо папки в семье - они остались там, а я вместе с барином и другими молодцами да молодушками, мы отправились по Волге на корабле, чтобы заработать нашему барину больше денег.

Он решил заложить в этих местах село. Проложить ещё одну дорогу до солёного озера Баскунчак, да богатеть на добыче соли. А что, очень даже удобно! Река рядом, прямая дорога по степи до озера есть. Просто доставляй соль до берега да грузи на мимо проходящие корабли. Так мы собственно и делали.

Годы шли. Я встретил свою бабку. Будь ты неладна, старая! - Дед Захар помахал кулаком в воздух, - Померла, и со мной не осталась. Я главное тут, среди людей, а она гоняет чаи, поди, на небесах. Кто, кто, а она уж точно не у чёрта... Набожная она... Любил я её и продолжаю любить... - эти слова прозвучали очень грустно, но ощущалось в них благость и светлость, а главное уважение и любовь к дорогому человеку.

Так вот, встретил я Марфу. Мы построили этот дом, да стали жить. Вели хозяйство, работали на барина. Со временем появились дети, а потом неожиданно нас сделали свободными! Ты понимаешь, насколько это было дико для нас, что мы теперь вольны делать, что хотим и идти куда хотим! Более у нас не было начальника - барина, теперь мы были свободны! Но в то же время... когда это случилось мы не знали, как жить в новом мире, свободном мире.

Поэтому мы с бабкой решили оставаться здесь. А что, дом был, детей растить было нужно, хозяйство было, работа на солевой добыче была... какие там города... зачем они нам сдались! Так и прожил я всю жизнь в этом селе, в этом доме, с любовью бабки, да детей, а после и внуков.

Только вот не дождался я правнуков. Захворал одной зимой и помер после болезни...

Только знаешь, что самое удивительное? После смерти я не воспарил до небес, аль не провалился к чёрту, а остался здесь! В этом самом доме! Я думал, что стал призраком, но нет, как оказалось, я стал духом, меня видела семья, и боялась порой очень часто... Эх, если бы ты знал, как тягостно было осознавать, что те кого я люблю и знаю, что они любят меня, теперь боятся того чем я стал.

Тогда я решил, что буду полезным духом дома. Да, да, ты уже догадался. Я домовой! И, уверен, что все домовые получаются подобным образом!

Я стал следить за домом и моими близкими, которые жили здесь, помогать им, искать им вещи, если какая-нибудь растыка их потеряет, да просто защищать от бед и несчастий. А семья видя, что я помогаю им, начали меня подкармливать, как гласили поверья о домовых.

Так шли уже не просто года, а самые настоящие века. Марфа померла, те из детей, кто не уехал так же, потом пошли и внуки, которых я застал при жизни. А потом дом начал переходить дальше по семье моим очень и очень дальним правнукам....

... пока не перешёл моей пра-пра-правнучке Василисе... вот она рядом со мной на диване. Василиса, мне так жаль, что с тобой это случилось... - по лицу Домового потекла скупая слеза.

Примечание автора: данная повесть, является самостоятельным произведением, и более ничего не нужно знать для понимания сюжета. Но, для более полного погружения в мир повести и участвующих персонажей, можно ознакомиться с произведениями по ссылкам ниже:

Грехи

Ужас в свечном свете

Я всегда рад конструктивной критике, поэтому милости прошу в комментарии с конструктивной критикой. Для поддержания мотивации и желания писать прошу оставляйте комментарии, ставьте свои оценки и реакции, и если уж совсем захочется подписывайтесь. Всё это очень мотивирует и даёт силы на будущие работы.

Дедушка Лёша был среднего роста старичком, в очках, лицом напоминавшим академика Глушкова. Откуда я вообще знаю про существование академика Глушкова? Дело в том, что его портрет, наряду с портретами академиков Лебедева, Келдыша, Колмогорова, Брусенцова и ещё десятка других учёных, о которых я никогда и не слышал, кроме как из увлекательных рассказов деда, красовался на стене его комнаты. До пенсии он работал инженером, по дому у него были раскиданы кучи какой-то документации, чертежей, вычислений — очень загадочных и непонятных. Не менее загадочными выглядели и всякие инструменты и приборы, но дедушка меня к ним не подпускал, лишь вскользь упоминая странные названия и соответствующее предназначение, которые я всё равно не мог запомнить. Я не знаю, зачем ему нужен был весь этот хлам, ведь его отправили на пенсию ещё в начале 90-х, когда предприятие, на котором он проработал большую часть жизни, закрыли, и теперь он подрабатывал сторожем в единственном корпусе, в котором ещё остались целые окна и двери. Также не могу представить, что там требовалось охранять, — наверное, те самые окна и двери, потому что внутри здание напоминало типичную заброшку, изрядно потрёпанную временем и мародёрами, — никакого оборудования и ценных вещей там не осталось. Но лишнюю копейку к мизерной пенсии дед Лёша получал и был доволен, проводя свободное от дежурств и работы по даче время в беседах с деревенскими котами, которых подкармливал на вырученные деньги.

Деревня, где он жил, представляла собой уголок первозданной природы, куда цивилизация дотянулась разве что старой линией электропередачи на деревянных столбах и телефонным кабелем. Воду брали в собственном колодце, туалет, как и положено, во дворе, небольшой яблоневый садик, в котором, впрочем, были и вишни, и абрикосы. Через поляну, где местные старушки пасли своих коров и другую скотину, раскинулся высокий смешанный лес, с другой стороны — озерцо, расположившееся в старом русле протекавшей рядом реки. Дома в основном деревянные, хотя проскакивали и саманные хаты, более свойственные южным краям. Про асфальт тут, видимо, даже не слышали, так что с наступлением распутицы улицы превращались в болото, и добраться до единственного в деревне продуктового магазина становилось целым приключением. Красота и нетронутость этого места поражала тем более, что находилась она всего в нескольких километрах от пригорода, куда дед раз в трое суток ездил на работу на своём старом велике. И это несмотря на возраст и постоянные жалобы на здоровье — он будто был очарован своей работой, его туда тянуло. Пару раз даже брал меня с собой, но заниматься исследованием территории запретил, однажды даже закрыв в какой-то кладовке. После того случая я попросил оставлять меня дома — тогда и не приходилось лишний раз просить соседа присмотреть за участком, чтобы местная алкашня его не обнесла.

Раньше я мечтал стать как дед Лёша — инженером, что-то разрабатывать, изобретать, рассчитывать, но когда мы в очередной раз с родителями вытаскивали его из канавы, куда он съехал, возвращаясь со смены вусмерть ужратым, и задрых, перед этим разбив себе лоб о камень, я почему-то решил, что меня в итоге ждёт то же самое, и передумал. Тем не менее я был заядлым пользователем компьютера, а природная любознательность и способности в точных дисциплинах не давали мне проводить всё своё время в соцсетях, играх или на порносайтах, заставляя изучать и всё глубже погружаться в тонкости компьютерной науки. В 12 лет я уже писал довольно сложные программы на Паскале, неизменно занимал первые места на олимпиадах по информатике, в том числе на областных. К 14 годам освоил Пайтон, и старший брат, учившийся в институте, периодически обращался ко мне за помощью. Однажды даже директор школы вызвал с урока, чтобы я ему Винду переустановил. Тогда мало кто был в курсе существования лицензий, поэтому я быстро принёс из дома свой CD с системой и всё сделал, в награду получив освобождение от дежурств по этажу на всю четверть.

***

Среди всего добра, которым был забит дедов дом, был один предмет, который меня, как любознательного ребёнка, особенно заинтересовал — калькулятор, но не обычный, а, как пояснил дед, с задаваемой программой вычислений. Я долго упрашивал его дать мне его хотя бы посмотреть, но почему-то он ни в какую не соглашался. Хотя машинка эта была старая, ещё советская, чуть ли не вдвое старше меня, и ценности сегодня никакой не имела, разве как раритет. На закате карьеры дедушка производил на нём некие сложные расчёты, и этот калькулятор его не раз сильно выручал.

Однако однажды детское любопытство всё же взяло верх, и я ослушался. Ничего особенного на вид, просто ряд дополнительных кнопок непонятного назначения и надпись «Электроника МК 61». Включить не получилось, но я быстро сообразил, что нужны новые батарейки. Оказалось, что обычные пальчиковые в количестве трёх штук вполне сгодятся. На следующий день я уже был с батарейками, коими при первой же возможности заменил старые потёкшие, с благоговением защёлкнул крышку и сдвинул переключатель, озаглавленный как «Вкл». И, о чудо, он заработал! Яркий индикатор цвета морской волны светил мне красивым прямоугольным нулём. Сам не знаю почему, но меня это привело в восторг. Вернулся я к этому аппарату только через пару дней, у меня уже был разработан целый план по изучению его функциональности. Так, набираем число, отлично, попробуем, например, что-то прибавить к нему. А где здесь кнопка «равно»? Как получить результат? Кое-как мне всё-таки удалось получить сумму, а вот с умножением я потерпел фиаско, результат всегда был «0». Никакого руководства поблизости, конечно, не было, поэтому пролетел целый день, пока мой мозг в процессе случайного тыканья по кнопкам наконец не дошёл до идеи стека и бесскобочной нотации, в которой работал этот калькулятор, пусть и на самом примитивном уровне: сперва вводим числа, а только потом жмём кнопку операции.

Вскоре я даже начал писать простые программки. Как мне удалось понять принцип забивания и запуска программ — отдельная тема, скажу лишь, что потратил на это ещё несколько дней. На фоне тех же школьных уроков это было невероятно сложным занятием, поэтому я, осознав своё бессилие в деле создания чего-то действительно полезного сложнее вычисления площади круга, начал терять интерес к этой затее. Но ровно до того момента, как мне попалась на глаза толстая стопка старых советских журналов научно-популярной и технической направленности. Пролистав некоторые из них, я обнаружил рубрики, посвящённые моей новой игрушке. Особенно интересным стало изучение скрытых возможностей, которые обнаруживали авторы заметок. Возникало ощущение соприкосновения с некой древней цивилизацией, куда более умной и развитой, чем мы, оставившей после себя загадочные и до конца не познанные артефакты.

За неделю я перечитал все материалы по калькулятору, которые сумел найти в журналах. А что ещё было делать в этой дыре в свободное от дедовых заданий время? Ни Интернета, ни сверстников, с которыми можно было бы играть и общаться, ни даже книг, которые могли бы меня заинтересовать в таком возрасте, а дед всю неделю большую часть дня был занят чем-то своим, категорически отказываясь от моей помощи. Пытаясь найти ещё что-нибудь интересное, глубоко в шкафу под стопками макулатуры, я нашёл старую выцветшую тетрадь — она меня сразу заинтересовала, и не зря. Открыв, я увидел рукописный текст загадочного содержания, вроде какого-то шифра, вклейки машинописного текста, в которых я сразу узнал код программ для МК-61. Без пояснений и инструкций программа мало что значит, но я решил попробовать вбить и запустить одну, показавшуюся мне наиболее интересной. Что-то типа ВП 9 9 x^2 ^ СЧ ИНВ {x}… Всего 33 команды, как сейчас помню. Запускаю при помощи С/П, несколько Еггогов в процессе, между которыми выходят некие таинственные комбинации символов и непонятные, даже мистические числа. Почему-то подумалось, что это какие-то географические координаты, хотя это могло быть чем угодно, хоть простым промежуточным результатом. Где-то после седьмого калькулятор выдал очередное странное сообщение, которое вдруг загорелось на индикаторе намного ярче обычного, после чего устройство издало довольно громкий писк и погасло. Я жутко испугался, поскольку знал, что пищать там просто нечему: в МК-61 нету даже намёка на динамик. Попытки запустить его снова не увенчались успехом. Что делать? Спрятать и в случае чего сказать, что ничего не произошло? Однако пока я размышлял над этим, дед, видимо услышав писк, вбежал в комнату; пришлось сознаться:

— Деда, я тут поигрался немного с твоим калькулятором, хотел запустить программку из твоей старой тетради, а он погас…

Лицо старика исказила гримаса ужаса и гнева, он начал на меня нечленораздельно орать. Меня поразила его реакция: никогда раньше он себя так не вёл, тем более по отношению к своему любимому внуку. Мои двоюродные сёстры, его внучки, небось даже не знают, жив ли он ещё, а брат давно вырос и работает в другом городе. Со своей ещё не улетучившейся детской наивностью я не воспринял это всерьёз и пытался сделать вид, что ничего необычного не произошло, однако дед в ярости схватил толстую хворостину и стал меня хлестать ею со всей дури.

— Тупица, баран, имбецил! — на всю деревню орал дед, лицо которого было искажено одновременно и гневом, и ужасом, и какой-то звериной, лютой яростью.

Невзирая на мои крики, слёзы и мольбы, бил до кровоточащих ран и лопающейся кожи, не останавливаясь до тех пор, пока сам не свалился, покраснев и задыхаясь в изнеможении. Слегка оправившись, он оттащил меня за ухо в сарай и запер, а сам ушёл в очередной запой. Сбежать мне удалось лишь ближе к ночи, когда он уже валялся в бессознательном состоянии у крыльца.

Я тогда в первый и последний раз ушёл из дома. Это происшествие окончательно испортило дедовы отношения с моими родителями, мама перестала с ним общаться, и я понял, что мои летние поездки в деревню раз и навсегда закончились. Впрочем, они мне и не грозили: буквально через пару недель деда не стало. Нет, не возраст взял своё. Он находился на ночном дежурстве, а утром сменщику никто не открыл — пришлось взломать дверь. Нашли его в подвале: тело было основательно изъедено крысами, поэтому далеко не сразу удалось понять, действительно ли это он, — рассказывал потом батя, ходивший на опознание. Как в итоге нам сообщили, дед, употребив по случаю какого-то забытого советского праздника больше обычного, зачем-то побрёл вниз, свалился в проём между плитами и сломал позвоночник, после чего был живьём сожран крысами, не имея возможности ни уйти, ни отбиться. Не такое уж редкое происшествие в местах обитания крыс и алкашей, поэтому никто не удивился; хоронили в закрытом гробу.

С одной стороны, я корил себя за то, что последнее общение с любимым дедушкой было столь ужасным; с другой, обида и злость, иногда даже переходившие в злорадство, хотя я себе в этом тогда не смел признаться. В глубине души я понимал его: в 17 лет он ушёл на войну, получил ранение, потом послевоенный голод, восстановление страны… Иногда он, приняв чекушку, сидя со мной на рыбалке, рассказывал со слезами на глазах, что в его жизни было много событий и решений, о которых он очень жалеет, что рад бы прожить её заново и всё исправить, но это невозможно, однако наотрез отказывался говорить, о чём именно речь. Жизнь его ожесточила — я ещё не осознавал это в полной мере, но чувствовал интуитивно. И всё же то происшествие с каждым годом взросления вызывало во мне всё более сильное чувство обиды, что-то во мне будто переломилось.

Шло время, я закончил школу с золотой медалью, получил отличные баллы на ЕГЭ и поступил в очень престижный по местным меркам вуз. Встретил девушку своей мечты, мы готовились к свадьбе. Вуз закончил с красным дипломом, и всё сулило мне достойную зарплату, замечательную карьеру и счастливую семейную жизнь. Родители на свадьбу обещали подарить машину и помочь с приобретением собственного жилья, когда продадим дедушкин участок, плюс медовый месяц на заграничном курорте. Весёлая, беззаботная юность — бары, дискотеки, студенческие шабаши; я был доволен жизнью и с уверенностью смотрел в будущее.

Однажды родители наконец-то решили избавиться от дачного участка и послали меня разбирать вещи покойного, чем я и занялся, намереваясь потратить на это пару часов, а потом пригласить туда свою девушку — уже даже невесту — и весело провести с ней время. Пакуя барахло в пакеты для мусора, я неожиданно наткнулся на тот самый калькулятор. Да, это был он, МК-61. Долго думать о том, что с ним делать, не пришлось: я тут же вынес его во двор, положил на полено, взял кувалду и с единственной мыслью — «Ну что, старый мудак, думаешь, я забыл?!» — аннигилировал его, превратив в мелкую крошку, на которую с презрением смачно схаркнул.

Что случилось с моей жизнью дальше, я объяснить не в силах.

***

После обеда я позвонил Машке, моей невесте, чтобы она подтягивалась с Наташкой и Сашей сюда в деревню. Сашка был моим лучшим другом, а Наташа — наша общая знакомая, с которой мы тоже тесно общались, и вроде как у неё с Саньком что-то намечалось. Сказал затариться мясом для шашлыков, бухлом и гондонами.

Они должны были приехать через пару часов, однако никто не появился и не давал о себе знать до самого вечера. Машка не брала трубку. Часам к восьми я позвонил Саньку, спросил, где они. Тот ответил, что всё в порядке, и сбросил звонок, после чего тоже не отвечал. Нехорошее предчувствие захватило моё сознание, я сорвался и полетел на дедовом велике в город, транспорта ведь уже не было. Маши дома не оказалось, и я помчался к Сане. Когда тот открыл дверь, я увидел за его спиной Машку, стоявшую в нижнем белье. На мой недоумённый взгляд она ответила, чтобы я валил отсюда, назвав куколдом и мамкиным сынком — ей, мол, нужен мужик, а не сопляк. Отойдя от шока, я набросился на Саню с кулаками, но вызванные Машкой менты долго разбираться не стали, скрутив и затолкав меня в свой «бобик». Отцу пришлось подключать своих знакомых, чтобы вытащить меня из обезьянника и отмазать от статьи.

По возвращении домой я узнал, что батя совершил на работе крупный косяк и встрял на крупные деньги, оставшись при этом без работы. Пришлось продать и участок в деревне, и нашу шикарную квартиру в центре города, перебравшись в однушку на окраине. О свадебном подарке, как и о самой свадьбе, уже речи не шло. Как следствие, отец начал пить. Изрядно нажравшись, он начинал буянить, избивать и оскорблять мать и меня. С каждым месяцем он деградировал всё сильнее, и маме стоило больших трудов оформить развод и выставить его из квартиры, уложив в наркологию. Как и следовало ожидать, результат был нулевым, и следующей зимой его нашли замёрзшим в канаве у вокзала с недопитой бутылкой в руке.

Я в это время сошёлся с Наташкой. Она, как и я, болталась в проруби глубокой депрессии после того, что выкинул Саня. Мы цеплялись друг за друга, как два утопленника, не от большой любви, а от страха окончательно пойти на дно. Но вместо спасения я получил лишь очередной пинок от судьбы. Буквально через пару месяцев её повязали менты, когда она прятала закладку с наркотой, так что теперь мы не увидимся ещё очень долго. Жаль мне её? Нет. Дело в том, что при оформлении медицинской справки для трудоустройства у меня обнаружили ВИЧ, и подхватил я его, трахая эту шмару. Вряд ли она была в курсе: хоть и давалка она была знатная, но тупая, как валенок, так что не смогла бы это скрыть. Тем не менее жизнь она мне сломала. Душу грела лишь надежда, что этого мудилу Сашу она тоже заразила.

Пока догорали руины моей личной жизни, мама попала под сокращение на работе. Новую работу она нашла, даже по своей специальности, но платили буквально копейки. По какой-то нелепой, необъяснимой случайности, едва выйдя на работу, она сломала ногу в двух местах и вынуждена была взять неоплачиваемый отпуск. Неприятности преследовали меня на каждом шагу. Я забухал, и мать выставила из квартиры теперь и меня. Через месяц я узнал от соседей, что её забрали в психиатрическую лечебницу.

Живя случайными подработками и продажей последних ценных вещей, которые у меня остались, снял комнату в общежитии и уже практически начал спиваться, но вовремя вспомнил батю с дедом и смог остановиться. Порой начинало казаться, что это всё кошмарный сон, и я сейчас проснусь — нежась в тёплой кровати, обнимая любимую девушку, ласково глядящую мне в глаза, пока я глажу её по волосам, а дома нас будут ждать улыбающиеся мама с папой, моя новая машина только из автосалона и грядущая шикарная свадьба с сотней гостей и пьянкой до самого утра. Но сон этот никак не желал заканчиваться.

В течение года я безуспешно пытался устроиться на работу. В универе меня, как одного из лучших студентов, неоднократно пытались «завербовать» конкурирующие конторы, занимающиеся разработкой программного обеспечения, информационной безопасностью и т. д., и мне оставалось только получить диплом и выбрать лучшее предложение. Реальность сбила с меня розовые очки. Типичный диалог с работодателем выглядел примерно следующим образом:

— По чьей рекомендации? Сам? Хорошо, какой опыт работы имеете, над какими проектами работали? Зачем нам ваш диплом? Вышлите резюме. Без опыта? Понял, мы вам перезвоним.

Перезвона первые разы я ждал неделями, потом понял, что не стоит. В одной конторе, куда всё-таки смог устроиться на испытательный срок разработчиком-практикантом, я выполнял работу кофеноски и заправщика принтеров, подвергаясь постоянным насмешкам и унижениям со стороны «коллег». Типичное задание выглядело так:

— Эй, джун, слетал быстро за кофе, два сахара. Заодно бумагу для принтера захвати. Бегом, а то сейчас отджуню тебя во все щели!

Когда срок подошёл к концу, меня просто выставили, сказав, что я им не подхожу, заплатив при этом лишь половину оговорённой ранее суммы. На последнем собеседовании, когда я успешно закончил тестовое задание и с чувством выполненного долга, даже с гордостью показал его старшему программисту, солидному мужчине лет 45, физиономия того искривилась презрением, и он процедил сквозь зубы, забыв про все правила делового этикета:

— Поколение бездарных дегенератов… Ты так издеваешься или находишь это забавным? Понавыпускали сертифицированных идиотов.

— Сергей Александрович, я решал такие задачи в своей выпускной работе, которую с успехом защитил. Что здесь не так? — опешил я.

Он сделал ещё более дикое лицо, на этот раз с оттенками гнева, добавив:

— Ты хоть пример на калькуляторе в состоянии посчитать или просто прикрываешь свою тупость дипломом, егэшный кретин?

Меня как током ударило. Передо мной словно возник дед и собрался вновь меня избить. Та же мимика, те же слова. Перед глазами всё поплыло, на ватных ногах я добрёл до выхода, потом до ларька с алкоголем. Помню, как взял пол-литра водяры и в два захода осушил бутылку, а дальше воспоминания обрываются.

***

Очнулся я только ночью. Прошло часов двенадцать, если не больше, судя по времени суток. Я лежал на траве, вокруг темень, ни единого фонаря, но зато яркая полная луна на ясном небе. С трудом встал, попытался отряхнуться и с ужасом обнаружил себя в одних трусах; на моё счастье, была середина лета, ночи в это время довольно тёплые. Но настоящий ужас меня настиг мгновением позже, когда я увидел, что стою у проходной дедовского завода. Теперь там не было никакого сторожа и вообще намёка на жизнь поблизости, вокруг — только развалины давно покинутой промзоны. Вдобавок меня снедало жуткое похмелье. Сколько я ещё выпил, что со мной произошло? В памяти этого просто не было. Проблевавшись, сел на траву и тут же упал — не было сил даже сидеть. Я расплакался, пытаясь собрать в кучу своё раздробленное и замутнённое сознание и пережёвывая тот очевидный вывод, что здесь я оказался не просто так, — тогда-то меня и обуял настоящий страх, ужас осознания неизбежности возмездия. Я не умел молиться, но, рыдая, начал причитать: «За что, дед? За что? Это же просто калькулятор!». Никто, разумеется, не ответил. Я уткнулся лицом в землю и начал ныть, как побитая проститутка.

Успокоившись, кое-как поднялся и побрёл вдоль стены, чтобы выйти на заросшую дорожку, которая должна была вести к выходу. Внезапно в одном из разбитых окон я увидел стол, на котором в лунном свете поблёскивала бутылка. Не простая бутылка, а из-под водки. Надежд на то, что в ней что-то есть и есть что-то, что можно пить, практически не было, но похмелье было сильнее рассудка. Выбив остатки стекла и перевалившись через проём, я добрался до стола — да, это была слегка початая пол-литровая бутылка водки. Как, почему? Я не знал, знал лишь, что нужно поправить здоровье. Бутылка, к моему удивлению, прямо обжигала морозом, будто её только что вытащили из холодильника, она до сих пор была покрыта инеем. Осторожно сделал глоток — да, это она, родимая, по крайней мере на вкус, — после чего жадно прильнул к горлышку, влив в себя граммов 200. С трудом удержал их в желудке, но после пришло облегчение, переходящее в блаженство. Действительно ли это была водка? Меня это тогда не беспокоило. Расслабившись, сел на пол недалеко от окна и вскоре отключился.

В сознание меня вернул какой-то периодический глухой стук. Открыв глаза, я сообразил, что всё ещё нахожусь в той же комнате. Когда я залез сюда, её освещал тусклый лунный свет с улицы. Теперь же большая часть этой даже не комнаты, а целого зала с высоким потолком была заполнена густым, жутковатым сине-зелёным мерцанием, при этом достаточно тусклым, чтобы я не мог разглядеть другой конец зала — как раз тот, откуда исходил странный звук. По спине побежали мурашки, я сразу понял, что тут что-то не так, и поспешил к окну. Окна не было! Я отлично помнил, где я сидел, где стоял стол и было окно. Но его просто не было, сплошная стена. Пробрал озноб, снова стало трясти в ужасе. В приступе паники начал лихорадочно ощупывать стену, надеясь, что просто что-то напутал, но нет. Я побрёл вдоль стены, осматривая возможные пути эвакуации. Где-то ближе к той стороне я рассмотрел проход, явно не на улицу. Одновременно я пытался всмотреться в тень на другой стороне помещения и понять, что там стучит. И кое-как, сфокусовав зрение и подойдя немного поближе, мне это удалось, я разглядел. Это был силуэт ребёнка, девочки, судя по платью, пинавшей мяч по залу. Я окликнул её: «Эй, ты кто?!». Ответа не последовало, но силуэт поднял мяч и направился ко мне, делая какие-то неестественные движения — человек так двигаться просто не может! Подсознание и остатки рассудка подсказывали, что надо бежать. Вперёд к ней — в сторону двери?

Я начал пятиться назад и вскоре споткнулся обо что-то тяжёлое и упал. Вставая, вижу, что передо мной лежит тело. Тело моего бати. Замороженное, с моей бутылкой в руках, из которой я только что пил. Да, это была та самая бутылка, с которой его нашли в канаве. Замершие, слегка приоткрытые стеклянные глаза смотрели в потолок, а бело-синее лицо трупа под бирюзовым освещением напоминало нефритовую статую, обёрнутую рваными лохмотьями. Стоило мне взглянуть на него, как он повернул голову в мою сторону и начал подниматься и при этом как-то внутриутробно вещать: «Пэ восемь и-пэ четыре один плюс пэ ноль ноп и-пэ один пэ-пэ три пять бэ-пэ ноль ноль…» (или что-то в этом роде). Окончательно потеряв самообладание и завизжав, как девчонка, я побежал к единственному доступному выходу, на ходу перепрыгивая через разбросанные остатки каких-то ящиков и столов. Метрах в трёх от проёма стоял тот ребёнок: теперь я понял, что у него отсутствовала голова, и под мышкой он нёс не мяч, а как раз собственную голову. Я её узнал: это была Катя, дочка нашего соседа снизу, пару лет назад угодившая под поезд, играя на путях с мячиком. Левой руки не было, и порванный рукав окровавленного грязного платьица свободно болтался. Голова глядела на меня мутным белёсым глазом — второй вытек, а кожа с половины лица была содрана, так что казалось, будто она скалится. Должно быть, именно в таком виде её вытащили из-под тепловоза.

Я сиганул в проём. В этот момент пропало освещение и сзади раздался оглушительный детский визг. На моё счастье, я успел разглядеть ступеньки, которые вели куда-то вниз, где вроде бы ещё горел свет. Другого пути не было. Буквально пролетев один пролёт, споткнувшись и скатившись по второму, я увидел перед собой длинный коридор, вроде как не ровный, а почему-то уходящий вниз. Я попытался перевести дух, но, едва остановившись, услышал шлёпанье, как мне показалось, босых ног по кафельному полу в нескольких метрах от себя, так что без раздумий побежал вперёд, надеясь, что меня это куда-то выведет. Не знаю, сколько я бежал, минуту, две, три, в итоге выдохся, прислонился к стене и снова начал вслушиваться: со стороны лестницы доносились звуки движения, но видно ничего не было ни сзади, ни спереди — приглушённое освещение позволяло видеть только на пару десятков метров вперёд. Вдруг издали эхом снова раздался крик, постепенно переходящий в низкочастотное бульканье. Взяв себя в руки и борясь с одолевающим похмельем, побежал дальше.

***

Пока бежал, было время подумать. Что за херня вообще происходит?! Белочка? Нет, горячка так не начинается, уж я-то знаю. Может, я сошёл с ума, не выдержав свалившихся на меня потрясений и полностью потеряв связь с реальностью, и в действительности лежу где-то в уютной койке, накрепко связанный ремнями, гажу под себя и питаюсь через трубку в пищеводе? Или меня и вовсе в живых уже не числится? Никогда не верил в потустороннюю чушь.

Хватило меня не надолго. Минут через пять я просто упал навзничь и молча смотрел в потолок. Холодный кафель обжигал спину, а с потолка капала какая-то дрянь, похожая на кровь. Со стороны входа издали стал раздаваться уже знакомый стук, так что я с трудом поднялся и побрёл дальше, лишь бы не слышать и, тем более, не видеть то, что приближалось ко мне. Чем дальше я шёл, тем больше жижи оказывалось на полу и на стенах. Ещё дальше стены стали целиком покрыты слизью и будто плотью. В том, что это плоть и есть, я убедился, когда в стене начал различать какие-то потроха, причём чем глубже я спускался, тем отчётливее понимал, что эта плоть шевелится. Очередная волна ужаса на меня накатила, когда вдали на своём пути я рассмотрел человеческую фигуру. Ожидать, что это будет реальный и живой человек, который окажет мне помощь, не приходилось, но выбора не было, и я пошёл навстречу. Интуиция мне уже подсказывала, кто это был. Из стен и потолка, превратившихся к этому времени в сплошную массу потрохов и мяса, на меня взирали человеческие глаза, перемежающиеся раскрытыми ртами. И эти глаза, как я теперь заметил, следили за мной.

Я шёл вперёд, качаясь, как маятник, а фигура вдали становилась всё отчётливее. Освещение здесь было совсем дрянным, но сине-зелёное мерцание, казалось, исходило от самих стен, посреди которых стоял этот человек. Когда до него осталось метров пять, я остановился. Ноги подкосились, и я, не в силах удержаться на ногах, снова очутился на холодном кафеле пола, по которому стекала зловонная жижа. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Это был он. Мой дед. Точнее, то, что от него осталось после той ночи в подвале. На нём были те же старые, засаленные треники и полинявшая байковая рубашка, в которых я запомнил его в последний день. Но ткань висела на нём клочьями, обнажая жуткую реальность. Правой половины лица практически не было — вместо неё зияла чёрная дыра, из которой торчали обломки челюсти и обнажённая скуловая кость, зловеще поблёскивающая в бирюзовом свете. Левый глаз, мутный и подёрнутый плёнкой, смотрел сквозь меня, в пустоту. Но хуже всего было тело. Сквозь дыры в рубашке было видно, что грудная клетка наполовину объедена. Кое-где просвечивали рёбра, обглоданные до желтизны, а в глубине, там, где должны быть внутренности, копошилась склизкая, тёмная масса. Я явственно ощутил трупный запах, смешанный с ароматом дешёвой водки и озона. Челюсть двигалась, а гниющее нутро издавало хриплый и булькающий, но громкий звук, подобный гулу турбины и напоминавший нечто вроде «еггооооооог».

Я истерически заорал и рванулся назад, но тут же затормозил, поскользнувшись и свалившись обратно на пол: с той стороны надвигалась тень, напоминавшая своими движениями нечто среднее между пауком и куклой-неваляшкой. Я прижал голову к коленям, закрыл уши руками, зажмурился и просто орал что есть мочи. Мой крик сливался с «еггооогом», который становился всё громче, окончательно сводя меня с ума; при этом коридор стало трясти, как при землетрясении. Не могу вспомнить, сколько времени я так лежал, но внезапно я остался наедине со своим криком и истерикой. Вокруг стало тихо. Я едва нашёл силы замолчать и приоткрыть глаза. Никого и ничего, кроме кровоточащих стен. Однако со стороны, где ранее находилось тело деда, на расстоянии метров пятидесяти я увидел яркий свет. Медленно двигаясь по скользкому полу и наступая босыми ногами на нечто омерзительное, на что я изо всех сил старался не смотреть. Вот он, конец туннеля. Маленькая пустая комнатка, посередине — табуретка, на табуретке — МК-61, индикатор которого и освещал помещение; с потолка свисает петля.

Я протянул дрожащую руку к табуретке. Но стоило моим пальцам коснуться холодного пластика, как прибор отозвался тем самым писком, который мне не суждено забыть никогда. Под моими ладонями калькулятор не просто сломался — он детерминировался. Пластик потёк чёрной жижей, кнопки вспыхнули и испарились, только красная кнопка сброса взорвалась фонтаном крови, забрызгав меня и всю комнату, а печатная плата рассыпалась в пыль. Тьма в коридоре за спиной тяжело вздохнула. Тень деда приближалась ко мне. Из пустоты его обглоданной грудной клетки вырвался новый звук — свистящий, механический шёпот: «Пэ два… И-пэ три… Эс-пэ…». Я посмотрел на петлю. Грубая пеньковая верёвка казалась сейчас самым честным и надёжным предметом во всей Вселенной. В ней не было ошибок исполнения, не было стека и регистров. Только гравитация и покой.

— Ну что, старый мудак… — прохрипел я, — Думаешь, я забыл?

Я встал на табуретку. Она подло качнулась на скользкой поверхности пола. Я посмотрел назад: труп деда теперь стоял у входа в комнату, пульсуя в такт стенам, на полу лежал батя с бутылкой водки в руке, из его глаз исходило то самое бирюзовое свечение, которое теперь обжигало меня всё сильнее, а его рот беззвучно двигался, повторяя одни и те же слова. Запах водки, потрохов и трупной гнили… Я продел голову в петлю. Она была шершавой и пахла пылью дедовского чердака. «Эс-пэ», — мелькнула в голове последняя мысль. — «Конец программы». Я резко выбил табуретку из-под ног. Рывок. Хруст. Еггог…

***

… И вместо удушающей темноты — ослепительный солнечный свет, ударивший по глазам, как вспышка магния.

Я стою посреди двора старой дачи. В руках — тяжёлая, разогретая солнцем кувалда. Руки дрожат так, что металл мелко вибрирует. Передо мной на изрубленном берёзовом полене лежит он — «Электроника МК-61». Целый. Пыльный. Беззащитный. В голове всё ещё звучит хрип деда в коридоре, а во рту стоит отчётливый вкус той ледяной водки. Кровь в жилах застыла. Я тяжело дышу, глядя на маленькое окошко индикатора. Мне кажется, что там, под слоем мёртвого стекла, шевельнулся тот самый бирюзовый ноль. Я медленно опустил кувалду. Металл глухо стукнул о траву. Тишина деревни была абсолютной, если не считать стрёкота цикад. Но теперь в этом стрёкоте мне слышалось: «Пэ-пэ… три-пять… бэ-пэ…». Я посмотрел на свои руки. Они были чисты. Никаких язв, никакой грязи. За забором послышался шум мотора. Это моя невеста с друзьями. Они приехали. Сейчас начнётся шашлык, смех, жизнь. Я бережно, почти с благоговением, взял калькулятор с полена. Он был тёплым от солнца. Я смахнул пыль с защитного экрана индикатора и сунул его в карман.

— Не в этот раз, дедушка, — прошептал я.

Шум мотора за забором захлебнулся, оставив после себя лишь звон в ушах. Я обернулся, ожидая увидеть улыбающихся Машку с Наташкой, но вместо этого увидел, как мир вокруг начал «плыть», словно пережатое видео. Воздух стал густым, как сироп, а солнечный свет приобрёл тот самый ядовитый бирюзовый оттенок. Смех друзей доносился как будто из-под воды.

— Эй, ты чего там застыл? — голос Сани звучал искажённо, с металлическим лязгом.

Я моргнул. Секундный провал, «чёрный экран». Когда я открыл глаза, солнце уже скрылось за горизонтом, окрасив небо в цвет запёкшейся крови. Кувалды в руках не было. Вместо неё ладони сжимали старое топорище, липкое и тяжёлое. Ноги были мокрыми — я стоял в центре багровой лужи, которая быстро впитывалась в сухую землю двора. У моих ног лежала Машка. Её глаза, ещё недавно сиявшие любовью, теперь остекленело смотрели в небо, а белое платье превратилось в сплошной кровавый лоскут. Чуть дальше, у калитки, в неестественной позе застыл Саша, его голова была размозжена так, будто по ней прошлись мощным прессом. Наташка лежала в траве, прижимая к себе пакет с углём для шашлыка, который так и не успела распаковать. В кармане что-то отчётливо пискнуло. Я вытащил калькулятор — на его индикаторе, вопреки отсутствию батареек, горела знакомая надпись. Долго ждать ментов не пришлось: видимо, соседи хорошо слышали крики. Когда меня брали, я не сопротивлялся. Я сидел в углу двора, на коленях у меня лежал МК-61, а вокруг были разложены «запчасти» моих друзей — я пытался собрать их согласно логике стека. Но детали не сходились. Все время вылетал Еггог.

Стены СИЗО пахли хлоркой, мочой и сыростью. Я не помнил следствия, не помнил, что говорил адвокат. Для всех я был «зверем», расчленившим компанию друзей в припадке шизофрении. В камере на двенадцать человек меня встретили тишиной. Я забился в угол, прижимая колени к груди. Я продолжал шептать команды из дедовской тетради, пытаясь «отменить» произошедшее.

— Пэ два… и-пэ три… — шептал я, глядя в стену.

— Слышь, егэшник, — прохрипел массивный детина с татуировкой перстня на пальце. — Ты чё там бормочешь? Ты нам тут чертей не вызывай.

Я поднял глаза. В его зрачках я увидел до боли знакомое свечение. Через час расспросов, когда я неосторожно проговорился о некоторых аспектах моих сексуальных утех с девушками, меня наконец «определили». Никакие доводы о высшем образовании и золотой медали не сработали. Меня не били долго. Меня просто методично, с прибаутками, превращали в то, чем я всегда был в глубине души, — в обслуживающий персонал. Когда меня в очередной раз вытащили из-под шконки, использовали по назначению и швырнули в петушиный угол, я понял, что дед не просто так хлестал меня хворостиной. Он пытался выбить из меня эту реальность, спасти от финала программы.

Ночью, когда храп сокамерников слился в единый гул, напоминающий работу серверной, я нашёл кусок заточенной ложки, который кто-то заботливо оставил прямо возле параши около моего лица. Я слышал парашу, она буквально ожила; её чавканье слилось с капаньем протекающего крана и гулом тюрьмы, воспроизводя скрипучий голос деда: Еггооооог, Еггоооог…

Я лежал и рассматривал заточку. Обычная сталь, оставшаяся эхом эпохи гигантов, которых сменили примитивные, алчные и надменные карлики. Как и МК-61. Дед был творцом. А я? Чего я достиг, к чему стремился? Я мог только созерцать свой распад, не сумев до конца осознать его неизбежность. Теперь уже поздно. И тогда было поздно. Дед не зря тогда меня избил — он пытался придать форму бесформенному куску пластилина. Но пластилин лишь впитывал удары, не становясь сталью.

— Конец подпрограммы, — прохрипел я.

Металл легко вошёл в вены. Боли не было. Было только облегчение, когда тёплая жидкость начала покидать тело. Я смотрел на свои руки и видел, как кровь, стекающая на грязный пол, начинает выстраиваться в ровные строчки кода. Перед тем как сознание окончательно погасло, стены камеры раздвинулись, обнажая бесконечный коридор завода. Там, в самом конце, стоял дед Лёша. Я видел его так, будто он стоит всего в паре метров от меня. Он больше не гнил. Он был одет в чистый инженерный халат и держал в руках новенький, сверкающий МК-61. Он нажал красную кнопку сброса и перещёлкнул рычаг питания. И мир наконец-то выключился.

Я печатаю этот текст, не касаясь телефона. Он лежит на одеяле справа от меня, и я чувствую каждую дорожку в его плате так же ясно, как раньше чувствовал пальцами шершавость тетрадной бумаги. Если вы это читаете, значит экран все еще цел, батарея не села, а я еще способен удерживать поле ровным. Раньше я был полностью слеп. Теперь это слово кажется мне смешным.

Слепой - это тот, кто не видит света. Я вижу его слишком много. Он течет по стенам, висит в воздухе, шепчет из розеток, дрожит внутри старого телевизора на кухне, клубится вокруг зарядок, роутера и проводов в подъезде. Между ним двигается что-то еще, совсем чужое для всего знакомого мне электрического мира. Я долго придумывал объяснения, пока одно из этих существ не остановилось и не посмотрело прямо на меня.

Сейчас они снова рядом. Их много. Они стоят в дверном проеме, вдоль стены, на потолке над моей кроватью, и на этот раз не отступают, когда я смотрю в ответ. Они ждут. Я тоже жду. Только не знаю, чем это закончится.

# 2 сентября

21:48

Мне десять, и сегодня начались первые вспышки. Они пришли в школе, потом дома, потом снова в автобусе. Будто кто-то щелкал выключателем прямо внутри головы. Потом за ними потянулись тонкие светлые нити, как царапины на стекле. Я говорил маме, что воздух иногда становится полосатым. Она думала, что это мигрень. Врачи сначала тоже.

Потом стало хуже. На лицах появлялись размытые пятна. У дверных косяков пропадали углы. На тетрадных клетках плавал цветной шум, как на старом телевизоре, когда пропадает сигнал. Я перестал ловить мяч, потому что видел его не там, где он был. На обследованиях мне светили в глаза, щелкали какими-то приборами и говорили тихими голосами о редком заболевании зрительного нерва.

Я не сразу понял, что люди вокруг начали смотреть на меня как на что-то уже наполовину потерянное. Мама разговаривала со мной слишком спокойно. Учительница в школе сажала ближе к доске и делала вид, что это просто забота. Врач в областной больнице сказал, что течение болезни агрессивное, но держал паузу перед каждым словом, словно выбирал не диагноз, а способ сообщить мне приговор так, чтобы я не услышал самого страшного.

Последние недели перед темнотой были самыми странными. Я уже почти не различал предметы, но видел то, чего раньше не было. Ночью над лампой висели геометрические узоры, будто кто-то чертил в воздухе тонкой светящейся проволокой. От розетки к полу тянулись ровные линии. За шкафом мерцала сетка, которой там быть не могло. Один врач сказал, что умирающие нейроны иногда дают мозгу лишний мусор. Он назвал это активностью зрительной коры. Я запомнил эти слова, потому что они прозвучали слишком спокойно.

В день, когда зрение исчезло совсем, я проснулся и не увидел даже окна. Никакого серого пятна, никакого силуэта шторы. Только сплошная темнота. Мама сидела рядом и держала меня за руку. Она говорила, что нужно привыкать, а я думал не о слепоте, а о том, что темнота внутри головы почему-то не была пустой. В ней еще долго шевелились тонкие линии, как будто что-то не хотело гаснуть.

# 28 октября

00:26

После полной темноты прошло уже несколько дней. Я лежал и учился жить заново. Слушал шаги, считал расстояние до двери, запоминал, где стоит кружка на тумбочке. А сегодня ночью заметил свет каким-то другим способом. Сначала я решил, что схожу с ума, потому что свет тянулся прямо из стены тонкой горячей жилой и пульсировал в такт току.

Я начал различать розетки. Каждая выглядела как плотное белое пятно с нервными корнями проводки, уходящими в бетон. Зарядка от телефона светилась слабее, но чище, будто узкая струя тепла. Роутер в комнате клубился мягким облаком, которое все время раздувалось и сжималось. Старый телевизор на кухне, даже выключенный, тлел в углу тусклым красным узлом дежурного режима. Квартира, которую я считал потерянной, вдруг вернулась ко мне совсем другой.

Сначала я просто лежал и смотрел на этот новый свет, боясь рассказать о нем кому угодно. Если слепой мальчик после диагноза начинает утверждать, что видит проводку в стенах, его не будут слушать. Его будут жалеть, гладить по голове и искать таблетки посильнее. Поэтому я молчал и учился различать рисунок дома сам. У каждой комнаты был свой характер. У кухни - плотный, теплый, мерцающий. У коридора - узкий и сухой. У ванной - холодный и пустой.

Той же ночью в комнату зашла мама проверить, сплю ли я. Вокруг её головы и плеч я увидел слабое мерцание другого рода.

Мягкое. Тёплое. Дрожащее. Я долго не мог понять, что именно меня в нём беспокоит. Потом решил, что это просто тепло тела. Другого объяснения у меня тогда не было. Только позже я понял, что это было самое страшное, что можно увидеть рядом с живым человеком.

Через несколько дней я уже мог пройти по квартире без трости. Память тут почти не помогала - я шел по пустотам между стенами проводки и приборов. Я научился различать, где кухня, где коридор, где дверь в ванную. Мир не вернулся таким, каким был. Он стал больше. В нем появились слои, которых раньше не существовало, и один из них ждал меня все это время.

# 3 ноября

02:14

Сегодня ночью я впервые заметил существо у роутера. Я лежал и смотрел на мягкое пульсирующее облако роутера. Оно успокаивало. Сигнал расходился по комнате ровными волнами, цеплял стену, шкаф, стол и возвращался ко мне знакомым рисунком. И вдруг в этот рисунок что-то вмешалось и исказило его, будто через воду медленно провели рукой.

Фигура была вытянутой, слишком тонкой для человека и слишком рваной для любой техники. Она состояла из дрожащего шума, как если бы статические помехи собрались в одно тело. Ее края расползались и тут же снова стягивались. Она проплыла от окна к двери так спокойно, как будто комната принадлежала ей, а потом просто ушла в стену. Я лежал и повторял себе, что это остаточный мусор в мозге, те самые умирающие нейроны, только теперь мозг придумал им новую форму.

Я старался быть разумным. Запоминал время, пытался связать появление фигуры с работой роутера, с соседским телевизором, с мигренью, с усталостью. Следующей ночью я даже выключил питание в комнате, чтобы проверить, исчезнет ли она вместе с сигналом. Фигура осталась. Я перестал видеть облако роутера, но увидел, как в темноте стены медленно проплывает тот же самый рваный силуэт, будто ему вообще не нужен был тот прибор, через который я заметил его впервые.

Через два дня это повторилось. Потом еще раз. На четвертую ночь фигура появилась не у стены, а прямо в центре комнаты, внутри облака роутера, как будто сигнал был для нее водой. Она двигалась к двери, потом остановилась. Вся рябь вокруг нее замерла. Мне даже показалось, что в квартире на секунду стихло электричество. Потом она медленно повернулась прямо ко мне.

Я не мог ошибиться. У меня уже не было глаз, которыми можно было бы спутать направление взгляда, но это ощущение было сильнее обычного зрения. Что-то чужое смотрело прямо в середину моей головы и понимало, что я смотрю в ответ. Через мгновение фигура дернулась и исчезла так быстро, будто испугалась. С того дня я начал замечать их все чаще. Они были не галлюцинацией. Галлюцинации не умеют замечать, когда на них смотрят.

# 18 ноября

23:12

Сегодня я впервые вышел на улицу после слепоты, и город оказался гораздо страшнее квартиры. Провода над дорогой висели, как светящиеся ветви. Антенны на крышах поднимали в небо дрожащие столбы сигнала. От каждого телефона в карманах людей тянулись тонкие линии, как от маленьких маяков. Но страшнее всего были сами люди. Почти у каждого вокруг головы, груди или живота дрожал тот самый теплый туман, который я когда-то заметил у мамы.

На остановке рядом со мной стоял старик. Я видел, как к нему подплыли три тонкие формы, похожие на пучки искривленных проводов. Они не бросились на него и не вцепились, как звери. Все было гораздо тише. Они просто приблизились, протянули к нему дрожащие нити, и из его груди в их сторону потянулось слабое свечение. Старик сначала только пошатнулся, потом прижал руку к сердцу и сел прямо на мокрый асфальт. Через секунду он уже лежал.

Люди вокруг кричали, кто-то вызывал скорую, кто-то говорил, что у деда, наверное, сердце. Я стоял и смотрел, как три существа спокойно растворяются в шуме ближайшей подстанции. Через несколько дней я увидел похожее в поликлинике. Потом еще раз во дворе. Всегда одно и то же: человек бледнеет, слабеет, а рядом с ним в поле появляются эти рваные формы. Тогда я впервые понял, что вижу не просто обитателей другого слоя мира. Я вижу тех, кто нас ест.

Потом я начал замечать закономерность. Они не появлялись там, где никого не было. Их всегда влекло к слабости. К усталости. К болезни. К боли после операции. Я запоминал места, в которых их было особенно много, и почти всегда через день или два слышал от взрослых знакомые слова: "аневризма", "сердечная недостаточность", "внезапно стало плохо". Люди называли причину смерти по-человечески, потому что у них не было другого языка.

Мне нужно было назвать их, иначе я бы окончательно сошел с ума. Слишком трудно бояться того, у чего нет имени. Я лежал ночью и перебирал слова, пока не выбрал одно. Пожиратели. Слово грубое, но честное. После этого наблюдать за ними стало чуть легче. Когда у ужаса появляется имя, он не становится меньше. Он просто занимает свое место рядом с тобой и уже не притворяется случайностью.

# 5 декабря

00:41

Сегодня ночью я вышел на балкон и впервые попытался посмотреть дальше соседнего дома. Раньше я думал, что мой новый мир заканчивается на стенах квартиры и ближайших проводах. Я ошибался. Над городом двигался целый океан. Между крышами плавали тысячи рваных теней. Одни были маленькими, как птицы. Другие тянулись над кварталами длинными разломами, от которых сигнал вокруг гнулся, как трава под сильным ветром. Внизу текли машины, мигали телефоны, гудели трансформаторы, а между всем этим медленно дрейфовали Пожиратели.

Они были в домах напротив, в окнах, где кто-то смотрел телевизор, в лифтовых шахтах, на остановках, у входа в круглосуточную аптеку, возле приемного покоя больницы через две улицы. Я смотрел туда особенно долго, потому что больница светилась плотнее всего. Там на потолках, в дверных проемах и вокруг каталок двигалось столько форм, что сам воздух казался больным. Тогда я понял вещь, после которой уже невозможно спокойно думать о слове "человечество". Мы живем внутри их мира и даже не знаем об этом.

Позже я услышал это еще раз, уже не глазами, а ушами. Сосед снизу возвращался домой с собакой. Обычно она тянула поводок и скребла лапами по ступеням, а в тот вечер вдруг заскулила у двери, попятилась и начала смотреть мимо его плеча, чуть в сторону, туда, где я видел дрожащую рваную форму у самой шеи мужчины. Сосед ругнулся, дернул поводок и сказал, что пес опять боится пустоты. Я стоял в темном коридоре и понимал, что собака смотрит не на человека.

Она смотрела на то, что было рядом с ним. Животное видело меньше меня, но знало главное - рядом есть что-то чужое. После этого я перестал надеяться, что смогу однажды доказать кому-то свою правоту. Доказательства были не нужны. Мир уже был устроен так, как он устроен. Просто людям повезло не знать, кто стоит у них за спиной, пока они ждут лифт, целуют детей на ночь или сидят у окна с чашкой чая.

Иногда я думал, что слепота была не потерей, а чем-то вроде случайного приглашения. Будто болезнь не уничтожила мое зрение, а освободила место для другого способа смотреть. Эта мысль была мерзкой. Получалось, что многие годы рядом с нами жил целый океан голодных существ, и увидеть его можно было только заплатив глазами. Я не знал, почему именно со мной это произошло, но все чаще ловил себя на том, что город внизу кажется мне не человеческим. Люди в нем были как огни в аквариуме, который принадлежит не им.

# 9 января

03:19

С тех пор как первое существо посмотрело на меня, Пожиратели перестали быть случайными тенями на краю сигнала. Я начал чувствовать их внимание. Иногда они кружили у двери моей комнаты, не заходя внутрь. Иногда висели в коридоре, пока мама говорила по телефону на кухне. Они не питались мной и не пытались приблизиться так, как приближались к другим людям. Они наблюдали. Это было хуже.

Сегодняшняя ночь стала самой страшной. Я проснулся не от звука, а от его отсутствия. В комнате было слишком тихо. Даже холодильник на кухне казался далеким и приглушенным, как будто кто-то обложил дом ватой. Я открыл свое новое зрение и сразу понял, почему. Вокруг кровати висели десятки фигур. На потолке, у шкафа, над столом, в проеме двери. Они не двигались. Просто смотрели.

Одно из существ отделилось от остальных и медленно поплыло ко мне. Оно было рваным, как сломанный сигнал, и по мере движения весь воздух вокруг него начинал трещать слабой рябью. Когда оно коснулось моей головы, я почувствовал внутри черепа ледяное давление, будто чужой палец попытался вдавиться прямо в мозг. Существо резко отпрянуло. В тот миг отшатнулось именно оно. По комнате прошла волна искажений, словно остальные разом удивились.

После прикосновения они стали появляться чаще, но все равно держали расстояние. Я начал замечать, что среди них есть что-то вроде порядка. Мелкие зависали у стен и почти не шевелились. Те, что были крупнее и плотнее, подплывали ближе, как будто им разрешалось больше. Иногда вся комната наполнялась слабым шипением поля, и я понимал, что они каким-то образом общаются между собой, только не звуком, а изменением сигнала вокруг меня.

Я ничего не сказал маме. Даже если бы она поверила мне, что дальше? Позвонить врачу и объяснить, что у слепого мальчика в спальне по ночам собираются существа из радиошума? Я начал записывать только короткие заметки в телефон, двигая буквы слабым усилием поля. Мне казалось, если я буду фиксировать все точно, страх не победит меня раньше времени.

# 28 января

01:08

Сегодня вечером авария в щитке впервые подарила мне ложную надежду. В подъезде что-то хлопнуло, свет мигнул, и по всей проводке дома прокатился резкий удар. Для меня это выглядело как ослепительная волна, прошившая стены. Несколько Пожирателей, висевших у соседней квартиры, дернулись и распались в шуме, будто импульс порвал их форму. Я не спал до утра, потому что впервые увидел, как они отступают.

Следующие дни я только об этом и думал. Если сильный выброс поля сбивает их с места, значит их можно прогнать. Я начал осторожно играть с тем, что мог чувствовать. Разгонял сигнал роутера, перегружал зарядки, заставлял старую акустику на папином столе выдавать короткие трескучие импульсы. Потом нашел ритм, при котором поле в комнате собиралось в резкий толчок. После первого такого толчка трое Пожирателей у окна отшатнулись одновременно. Я тогда чуть не засмеялся.

Мне показалось, что я нашел оружие. До победы было далеко, но впервые у меня было хоть что-то, что делало меня не просто свидетелем. Я даже записал в телефоне глупую фразу: "Кажется, я могу их прогнать". На следующий вечер я повторил импульс сильнее. Комната содрогнулась белым шумом, сигнал роутера расплющился по стенам, и все формы вокруг действительно исчезли. На несколько секунд я остался один.

А потом они начали приходить из других мест. Сначала из коридора. Потом с лестницы. Потом я почувствовал движение с улицы и с крыши. Импульс не отпугивал их по-настоящему. Он звенел в спектре, как колокол. Я не строил защиту. Я подавал маяк. Через неделю у моего окна висело больше существ, чем я видел за все время до этого. Так я понял, что надежда иногда хуже страха. Страх хотя бы не зовет чудовищ ближе.

Хуже всего было не количество, а их поведение. После каждого нового импульса они зависали неподвижно, будто слушали что-то во мне. Мне стало казаться, что я не отгоняю стаю, а дрессирую ее появляться по сигналу. Я перестал делать выбросы, но было поздно. Те, кто уже пришел на этот звон, не спешили уходить. И среди них все чаще мелькали формы крупнее прежних, плотные разломы, от которых сама проводка в стенах начинала вздрагивать.

# 14 февраля

22:18

К сегодняшнему дню уже не осталось смысла делать вид, что способность случайна. Если я мог собирать поле в импульс, значит мог и другое. Я стал тренироваться каждый день. Сначала двигал курсор на телефоне, потом нажимал буквы, не касаясь экрана, потом научился глушить соседский радиоприемник через стену и включать лампу на кухне до того, как мама дотрагивалась до выключателя. Это не радовало. Просто мир все меньше сопротивлялся мне и все меньше казался человеческим.

Я начал замечать странную вещь: после таких упражнений я не уставал. Наоборот, пустота внутри головы на короткое время затихала, будто насыщалась от прикосновения к полям. В обычный день я чувствовал вокруг себя шум техники как фон. После тренировки - как вкус. Это слово мне долго не нравилось, но другого я не находил. Сигнал у роутера был сухим и легким. Проводка в стене - плотной. Заряженный телефон - почти сладким.

Сегодня мама повела меня на очередное обследование, потому что я почти перестал спать и часто говорил в пустоту. В больнице было хуже всего. Пожиратели там не прятались даже от меня. Они ползли по потолкам между светильниками, просачивались сквозь аппараты, висели у капельниц, тянулись к тем, кто лежал без движения. У тяжелых больных их было особенно много. Некоторые даже не питались, а ждали, будто в коридорах реанимации существовал свой порядок кормления.

Именно там я впервые почувствовал нечто намного большее, чем все остальные. Сначала мне показалось, что за окнами просто изменился городской фон. Потом свет от мониторов начал тускнеть, а поле вокруг стен медленно прогнулось внутрь, как будто на здание положили огромную ладонь. Это существо не было рваным и мелким, как остальные. Оно было похоже на разлом во всем спектре сразу. Его тело тянулось через половину города. И когда оно повернулось в мою сторону, все мелкие Пожиратели в палате одновременно расступились.

Я ничего не сказал маме, только сжал ее руку так сильно, что она испугалась. Она решила, что мне стало плохо от запаха лекарств. Мне хотелось бы, чтобы причина была такой простой. Когда мы вернулись домой, я долго стоял у окна и чувствовал, как то огромное присутствие все еще лежит над городом, медленное и древнее, будто оно было здесь всегда, еще до домов, дорог и людей. И теперь оно знало, что я тоже здесь.

# 3 марта

01:17

Последние недели я все яснее видел одну странность. Вокруг других людей Пожиратели были всегда. Иногда по одному, иногда по несколько. У кассирши в магазине у виска дрожал маленький сгусток шума. У соседа на лестнице вдоль позвоночника тянулась тонкая нить. У женщины в очереди в аптеке над сердцем кружили две рваные формы. Но возле меня почти никогда не было никого. Если кто-то подплывал слишком близко, он резко менял траекторию, будто наталкивался на невидимую стену.

Сначала я думал, что они просто опасаются того, кто способен их видеть. Потом вспомнил прикосновение в своей комнате. Тогда существо отпрянуло вовсе не из-за взгляда. Оно отдернулось от меня. Я начал проверять это специально. В автобусе, в поликлинике, у подъезда. Если Пожиратель оказывался между мной и другим человеком, он смещался в сторону. Если я делал шаг к нему, он уходил спокойно, с тем осторожным уважением, с каким животные обходят место, где пахнет крупным хищником.

Сегодня я решил посмотреть на себя так же, как смотрел на других. Это оказалось труднее, чем я думал. Чужое поле читается проще. Свое сопротивляется. Несколько ночей я сидел перед выключенным телевизором и использовал его мертвый экран как поверхность для отражения сигналов. Постепенно контур моего тела начал проступать. Я увидел плечи, голову, руки, но не так, как видел людей раньше. У обычного человека вокруг тела есть мягкое живое свечение, та самая теплая дымка, которой питаются Пожиратели. У меня ее не было.

На ее месте была пустота. Настоящий провал, черная дыра в спектре, куда затягивались случайные помехи, слабое излучение техники и даже дрожь воздуха от проводки в стенах. Я долго сидел, не двигаясь, и слушал, как в кухне гудит холодильник. Потом записал четыре слова, от которых мне стало холоднее, чем в ту ночь с прикосновением. Я не излучаю энергию. Я ее поглощаю.

После этого открытия я начал замечать еще одну вещь. Чем чаще я тянул на себя мелкий шум мира, тем спокойнее становилось внутри. Будто во мне действительно существовала голодная полость, до сих пор довольствовавшаяся крошками с проводов, роутеров и батареек. И если Пожиратели понимали это раньше меня, то их осторожность переставала быть загадкой. Они избегали меня не потому, что я человек, который их видит. Они избегали меня потому, что узнают во мне что-то свое.

# 17 марта

03:07

Сейчас ночь. Телефон дрожит у меня под ладонью, хотя я его не касаюсь. Печатать стало легче, чем дышать. Поле слушается сразу, как будто между мной и железом больше нет разницы. В коридоре тихо. Мама думает, что я наконец уснул после таблеток, которые выписал врач. Он сказал: "Это адаптация и тревожность". Если бы он увидел то, что стоит сейчас за дверью, слово "тревожность" показалось бы ему детской ошибкой.

Голод начался сегодня вечером странно. Сначала я почувствовал запах грозы, хотя за окном сухо. Потом по квартире потянулись знакомые теплые нити от живых тел, и я понял, что различаю их так же ясно, как раньше различал роутер или проводку. Когда мама прошла мимо моей комнаты, вокруг нее загорелось мягкое свечение, и у меня впервые возник почти рефлекс - потянуться к нему чем-то глубже, чем руками.

Я пробовал остановиться, отвлечься, снова посмотреть на стены, на телевизор, на лампу, на любые безопасные источники поля. Это не помогло. Техника вдруг стала слабой и пустой, как картинка еды в книге для голодного человека. Мне нужно было что-то живое. И я понял, что знаю, где оно находится. И вместе с этим пришло понимание, от которого я едва не выронил телефон, хотя даже не держал его. Я начал понимать Пожирателей не умом, а телом.

Самое странное не это. Пожиратели больше не держатся от меня подальше. Они стоят вдоль стены, свисают с потолка, двигаются за мамой по коридору и не заслоняют ее от меня. Наоборот. Когда она подходит ближе, они расступаются. Оставляют свободный проход, как будто я давно должен был понять смысл всех их взглядов. Они не боялись меня. Они ждали. Наблюдали, как во мне растет то, что было им знакомо с самого начала.

Я долго думал, почему то первое существо исчезло, когда поняло, что я его вижу. Теперь думаю, оно не испугалось. Оно узнало меня раньше, чем я сам. Узнало то, чем я стану, если пустота внутри меня однажды попросит пищи. За дверью мама опять остановилась. Я чувствую биение ее света сквозь дерево, сквозь штукатурку, сквозь собственные зубы. Пожиратели смотрят не на нее. Они смотрят на меня. И впервые в их шуме нет настороженности. Кажется, я начинаю чувствовать людей так же, как они.

"Ну, наконец-то, я на месте. Как бы мне не нравилось старое поколение, но что-то устал я от их болтовни..." - рассуждал Серафим. Он стоял у дома в самом начале довольно узкого, но невероятного длинного двора. Возле дома была небольшая летняя кухонька, сараи, и ещё какие-то постройки, да они ему были не интересны. В первую очередь он прибыл в это село радио помощи в избавлении от беса.

Поэтому Серафим снял с плеч свой уже привычный походный рюкзак, напоминающий внешним видом армейский вещмешок. Серафим долго рылся в нём, не мог найти необходимую вещь - в дороге всё перемешалось в мешке, но вскоре он нашёл, что искал - фляжку со святой водой.

Более искать ничего не пришлось, всё оставшееся необходимое для изгнания нечестивого отродья имелось у него всегда при себе - серебряный крест с чётками, соль, и священное писание. В рюкзаке имелся ещё и более древний, гораздо более древний фолиант, чем Библия, но он для древнего зла, которое встречалось столь редко по сравнению с бесами, чертями и упырями.

- О, а это мне пригодится. - произнёс Серафим едва слышным шёпотом вслух. Он нагнулся и сорвал куст полыни. Как известно полынь - одна из трав, что может защитить от зла.

Серафим был готов. Ему не нужно было собираться с силами, ведь он уже не первый год помогал мирянам, поэтому он сделал несколько быстрых шагов и уже был внутри небольшого коридора.

Первое же, что кинулось в глаза - пробитая дверь. Она была невероятно толстой, чтобы защищать дом от зимней стужи, и какой монстр мог пробить дверь такой толщины? Серафим напрягся и уже решил, что ошибся, и что всё же в этом случае может потребоваться древний фолиант.

Серафим открыл дверь, читая священные молитвы. Сами по себе молитвы не часто помогали в изгнании нечисти. В основном в комбинации со святой водой или другими вещами, но они могли ослабить беса, а в тот момент именно это и было нужно Серафиму. Главное было подобраться вплотную к бесу, огреть его серебряным крестом со всего маху, окропить святой водой, и уже вновь молитвой, довершить начатое.

Неожиданно в Серафима полетели вещи. Они поднимались по грудь в воздух и с огромной силой летели в него. В ход шло всё: тарелки, бокалы, скалка, доски, но самое опасное - столовые приборы и особенно осколки стекла.

Молодой священник решил действовать иначе - он начал читать молитвы ещё более рьяно, ещё более остервенело, и параллельно с этим раскидывал соль и расплескивал святую воду, докуда он только мог дотянуться.

В итоге он отошёл обратно в коридор за закрытую толстостенную входную дверь.

- Бес, советую тебе самому убраться отсюда! Я всё равно не отступлю! - гаркнул Серафим в дыры входной двери, а в ответ услышал глубокий, неестественный, леденящий кровь в жилах смех.

Серафим вновь начал рыться в рюкзаке. После недолгих поисков он достал из рюкзака баночку с ладаном. Несколько мгновений и вот у него в обоих руках уже дымились ладан с полынью. Полынь он тут же затушил, после того, как она начала тлеть и дымиться.

Дом постепенно наполнялся дымом, а Серафим продолжал ждать. Ждал, пока дым не подействует на беса, и всё же не ослабит его, и если это не поможет, то тогда уже он намеревался достать древний фолиант.

Минут двадцать спустя, из дома послышался звук. Это был не тот звук, который ожидал услышать Серафим, а ожидал услышать он рёв и желание пощады. Но нет. Он услышал чих.

ЧИХ!

- Что?.... Он, что чихнул что ли?... Что-то не так. Бесы не чихают... - Серафим серьезно призадумался. У него появились новые мысли, но прежде он решил проверить, не помогли ли ладан с полынью.

Ещё одна попытка входа в дом и ещё один выход под атакой стремглав летящих в него предметов и осколков посуды.

"Прежде, чем я прибегну к фолианту, я попробую кое-что..." - с этими мыслями он вновь полез в рюкзак. Довольно быстро он достал из рюкзака несколько конфет. Они всегда были у него при себе, для быстрого подъёма энергии. Да и лежали в отдельном кармашке, чтобы не рыться, если что каждый раз, когда они нужны.

Только одних конфет было недостаточно. Ему требовалось ещё молоко. Серафим совсем не растерялся и пошёл по соседям. Всё же в селе или деревне возможно с гораздо большей вероятностью найти домашнее молоко у кого-нибудь, ведь большинство держит скотину. Так и вышло - буквально несколько домов он оббежал и уже воротился в коридор перед входной дверью с пластиковой бутылкой домашнего молока и глубокой пиалой для него же.

- Уважаемый дух, простите меня, я обознался и ошибся, приняв вас за беса! Я принёс вам угощения... прошу, позвольте оставить их для вас и начать нам всё с чистого листа... если вы разрешите, конечно!

Серафим открыл дверь и в ту же секунду в него ничего не полетело. Он видел, как предметы парят в воздухе, направленные острыми краями и углами в его сторону, и поворачиваются вместе с каждым его движением. Он поставил пиалу до краёв наполненную молоком, а рядом положил, предварительно развернув, две конфетки на фантиках.

- Угощайтесь!

Он закрыл дверь. Оставалось только ждать. Чего ждать, он сам не сильно понимал, но знал, что нужно просто набраться смирения. Поэтому Серафим сел в позу для молитвы, перебирая чётки в руке, не полностью погрузившись в свои мысли, чтобы услышать вдруг, что из дома.

И он услышал:

- Можешь войти... - послышалось сквозь дыру входной двери.

Войдя внутрь, в него ничего, наконец, не полетело, и даже ни одного предмета не было в воздухе, конфет не было, а пиала была пуста от молока. Он сделал всё правильно.

Шаг вперёд, несколько влево, и он оказался в просторной для такого маленького дома, комнате. Слева лежал скелет антропоморфного монстра в женской разодранной одежде. Справа на диване, будто навечно застывшая статуя, не двигавшись и не моргая, с едва заметным подъёмом грудной клетки от дыхания, сидела молодая девушка.

Серафим более никого, и ничего не видел, но точно знал, что в доме есть дух, поэтому, чтобы увидеть его достал камень с природным от воды отверстием - курбог, и оглянул комнату через отверстие.

Прямо рядом с девушкой на диване, находился бесформенный, полностью чёрный, абсолютно чёрный, поглощающий весь свет, человек.

Примечание автора: данная повесть, является самостоятельным произведением, и более ничего не нужно знать для понимания сюжета. Но, для более полного погружения в мир повести и участвующих персонажей, можно ознакомиться с произведениями по ссылкам ниже:

Грехи

Ужас в свечном свете

Я всегда рад конструктивной критике, поэтому милости прошу в комментарии с конструктивной критикой. Для поддержания мотивации и желания писать прошу оставляйте комментарии, ставьте свои оценки и реакции, и если уж совсем захочется подписывайтесь. Всё это очень мотивирует и даёт силы на будущие работы.

Дома она поставила куклу на полку. Та смотрела своими стеклянными глазами в одну точку. Марина легла спать и уснула мгновенно — сказался стресс.

Ночью она проснулась от странного ощущения — будто за ней наблюдают. В комнате было темно, только лунный свет падал на полку. Кукла сидела на прежнем месте, но голова её была повернута. Ровно на девяносто градусов. Туда, где спала Марина.

— Показалось, — прошептала женщина и отвернулась к стене.

Утром она забыла про этот случай. Собралась на работу, уже в прихожей надела туфли и вдруг поняла, что забыла телефон. Вернулась в спальню.

Кукла сидела на краю её кровати.

Марина замерла. Потом медленно подошла, взяла куклу, отнесла на полку. Поставила ровно, лицом к стене.

— Сиди здесь, — сказала она вслух, чтобы успокоить себя.

Весь день на работе её не отпускало тревожное чувство. Она звонила подруге, рассказала. Та посмеялась:

— Выброси её, и дело с концом. Зачем тебе этот хлам?

Марина решила, что так и сделает. Вернувшись домой, она вошла в спальню и застыла.

Кукла сидела на том же месте. На краю кровати. Но теперь её фарфоровые пальцы сжимали край подушки, а голова была чуть наклонена — как будто она ждала.

Марина хотела закричать, но голос пропал. Она сделала шаг назад, потом второй. Кукла медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на неё своими голубыми глазами.

— Ты же меня спасла, — раздался тихий, детский шепот. — Теперь я всегда буду с тобой.

Марина рванула к двери, но дверь не открывалась. Ручка ходила ходуном, а дверь будто приросла к косяку.

Сзади послышался стук. Топот маленьких ножек.

— Не уходи, — шептало за спиной. — Я так долго тебя ждала. На той дороге. В пыли. Все проходили мимо. А ты пришла.

Марина обернулась.

Кукла стояла в метре от неё. Фарфоровое личико треснуло, из трещины сочилась темная жидкость, но губы улыбались.

— Мы теперь подруги, да?

Утром Марина не вышла на работу. Через три дня участковый вскрыл квартиру. Внутри было пусто. Только на кровати, аккуратно сложенная, лежала одежда Марины. А на подушке сидела фарфоровая кукла.

Голова её была повернута к двери, и на фарфоровых губах застыла улыбка.