Эрик прищурился.

— Parlez-vous? — вдруг резко спросил он на языке западных королей.

Тишина. Ни один мускул на лице Элиф не дрогнул.

— Verstehst du? — перешел он на резкое наречие восточных соседей.

Снова ничего. Элиф медленно моргнула, лениво, как сонная корова.

Эрик сделал шаг вперед и внезапно, прямо у её уха, громко щелкнул пальцами.

Щелк!

Рефлекс заставлял дернуться. Инстинкт требовал повернуть голову на резкий звук. Но Элиф годами тренировала выдержку за столом отца, под его ледяными взглядами. Она даже не повела бровью. Она осталась в своем коконе апатии.

Эрик нахмурился. Он вглядывался в её зрачки, ища искру осознанности, страха, понимания — чего угодно. Но видел только серую пустоту. Травма похищения, шок от падения, холодная ночь... возможно, всё это действительно сломало "нежный цветочек".

— Глухонемая дура, — вынес он вердикт, выпрямляясь. В его голосе звучало разочарование, смешанное с презрением. — Мозги отшибло страхом.

Он повернулся к Торстену, который проверял подпругу своего коня неподалеку.

— Тем лучше, — громко сказал Эрик, уже не заботясь о том, слышит она или нет. — Меньше нытья в дороге. Пустая кукла удобнее, чем визжащая баба.

И тут же, без паузы, он перешел на родной, рычащий язык Севера.

Для него это было естественно — переключиться на «свой» шифр, чтобы обсудить дела клана, будучи уверенным, что пленница слышит лишь бессвязный лай.

— Sjekk hesteskoen på venstre bakbein, — быстро заговорил Эрик, указывая на коня Торстена. — «Проверь подкову на левой задней ноге». — Den er løs. Hvis hesten din blir halt, mister vi en dag. — «Она шатается. Если твой конь охромеет, мы потеряем день».

Торстен что-то буркнул в ответ, нагибаясь к копыту.

Элиф сидела неподвижно, но внутри неё всё сжалось от триумфа. Она понимала. Каждое слово.

Но Эрик не закончил. Он подошел к старшему брату вплотную и понизил голос, но в утреннем морозном воздухе звук разносился отлично.

— Og hold øye med Bjørn, — прошипел Эрик злобно. — «И следи за Бьорном». — Han er helt ute av kontroll. Han vil ha jenta før ritualet. Hvis han ødelegger henne, vil faderen drepe oss alle. — «Он совсем с цепи сорвался. Он хочет девку до ритуала. Если он испортит её, Отец убьет нас всех».

Торстен выпрямился, вытирая руки.

— Jeg skal håndtere Bjørn, — ответил он тяжело. — «Я разберусь с Бьорном».

— Håndter ham nå, — настоял Эрик. — Før han drikker seg full igjen. — «Разберись сейчас. Пока он снова не напился».

Эрик отошел, довольный собой. Он считал, что провел проверку и обезопасил себя.

Элиф медленно опустила голову, пряча в коленях тень улыбки.

Они дали ей карту своих слабостей. У старшего — проблемы с конем (возможная задержка). Средний (Бьорн) — неуправляемая угроза, которую боятся даже свои. А Эрик — параноик, который их стравливает.

План "Немой" сработал идеально. Теперь она была не просто пленницей. Она была шпионом в самом сердце вражеского лагеря.

Глава 43: Человеческий фактор

Пока командиры плели интриги у главного костра, жизнь лагеря шла своим чередом — скучным, грязным и рутинным.

Элиф сидела у колеса телеги с припасами, куда её временно пересадили, чтобы не мешала собирать шатры. Она по-прежнему изображала полное безразличие к миру, уставившись в одну точку на земле.

Рядом пристроились двое рядовых викингов. Один, рыжий и коренастый, которого звали Олаф, держал на коленях порванную упряжь. Второй, с выбитым передним зубом, помогал ему, придерживая кожу, пока Олаф орудовал толстой иглой.

Они не обращали на пленницу никакого внимания. Для них она была чем-то вроде мешка с репой — лежит и молчит.

— Helvete... — прошипел Олаф, случайно уколов палец. Но злость его была вызвана не иглой. Он внезапно скривился, бросил шило и схватился обеими руками за живот, согнувшись пополам. Лицо его покрылось испариной.

— Опять? — хмыкнул его товарищ, не отпуская ремень. — Ты же только что бегал в кусты.

— Третий день дрищу дальше, чем вижу, Свен, — простонал Олаф, и в его голосе слышалась искренняя, совсем не героическая мука. — Внутри как будто огня наглотался. Кишки узлом вяжет.

— Слабый у тебя желудок для воина, — беззлобно поддел Свен.

— Это не желудок, это вода ваша проклятая! — огрызнулся Олаф, сплевывая густую слюну. — Южная вода — это яд. Она тинистая, теплая... Тьфу. У нас вода с ледников, чистая, как слеза. А здесь? В ней, поди, лягушки сношаются, а мы это пьем.

— Пей пиво, дурак, — заржал Свен, показывая дыру вместо зуба. — Я тебе говорил: не трогай ручьи. Эль дезинфицирует всё. От эля только пердеж, зато голова веселая.

Олаф тяжело выдохнул, массируя живот. Приступ боли, казалось, отступил. Он снова взялся за работу, но движения его стали вялыми.

Элиф, сидящая в метре от них, едва удержалась, чтобы не скривить губы. Великие завоеватели. Пожиратели городов. Смертоносные воины Севера.

А на деле — один из них готов расплакаться из-за рези в животе, как ребенок, съевший зеленых яблок.

— Зато бабы у них тут ничего, — сменил тему Свен, подмигивая единственным глазом. — Мягкие. Помнишь ту, в прошлой деревне? Которая с косой?

— Помню, — буркнул Олаф, и в его голосе прорезалась сальная ностальгия. — Кожа как шелк. У наших-то на севере кожа обветренная, руки в мозолях от весел и работы. А эти... как сдобные булки.

— Ага. Только орут много, — вздохнул Свен. — И костлявые попадаются. Вон как эта наша "Княжна". — Он кивнул в сторону Элиф. — Кожа да кости. Бьорну, видать, нравится, чтоб кости гремели. А я люблю, чтоб было за что взяться. Чтоб баба была теплая, как печка зимой. Эх, сейчас бы домой, к жене под бок...

В их разговоре была удивительная смесь цинизма, похоти и... простой человеческой тоски.

Элиф слушала, и её страх, который сковывал ледяным панцирем, начинал таять, сменяясь презрительным пониманием.

Они не демоны.

Демоны не бегают в кусты с поносом. Демоны не штопают ремни, уколов пальцы. Демоны не мечтают о теплой бабе под боком, жалуясь на климат.

Это были просто люди. Грязные, грубые, опасные — да. Но сделанные из того же мяса и костей, что и все остальные. У них болели животы, они уставали, они хотели домой.

А значит, их можно убить.

Олаф снова застонал, бросил шило и, неуклюже переваливаясь, побежал в сторону леса, придерживая штаны.

— Давай, беги, засранец! — крикнул ему вслед Свен и расхохотался.

Элиф опустила ресницы, скрывая блеск в глазах. «Ваша вода убивает вас, — подумала она. — Ваша самоуверенность вас ослепляет. Вы не боги. Вы просто смертные, зашедшие слишком далеко от дома».

Глава 44: Лидер с изъяном

Пока лагерь приходил в движение, готовясь к новому переходу, Элиф продолжала свою невидимую работу. Теперь её целью стал вожак.

Торстен.

Он стоял у своего вороного жеребца, возвышаясь над суетящимися солдатами, словно одинокая скала посреди бурного потока. Он не кричал, не подгонял никого пинками, как Бьорн. Его присутствие само по себе было приказом. Казалось, он высечен из гранита — непробиваемый, не знающий усталости, лишенный эмоций.

Но Элиф знала: даже в граните бывают трещины. Нужно только знать, куда смотреть.

Она наблюдала за тем, как он проверяет седло. Торстен ухватился за подпругу — широкий кожаный ремень — и с силой потянул её на себя, затягивая узел. Это требовало рывка, короткого, мощного усилия мышц спины и плечевого пояса.

В момент рывка "скала" дала сбой.

Лицо Торстена на долю секунды исказила гримаса. Его левый глаз дернулся, губы сжались в нитку, обнажая зубы в беззвучном оскале. Левая рука, которой он держался за луку седла, дрогнула, а пальцы судорожно впились в кожу.

Он замер, пережидая вспышку боли.

Элиф моргнула. Это длилось мгновение. Через секунду Торстен выдохнул, расправил плечи, и маска непроницаемости вернулась на место. Он снова стал железным ярлом.

«Плечо, — отметила Элиф. — Старая рана? Разрыв связок? Или болезнь суставов, которую он скрывает, чтобы не показаться слабым перед стаей?»

Что бы это ни было, это была его уязвимость. Его левая сторона была слабее. В бою он будет беречь её.

Торстен закончил с седлом и полез в поясную сумку. Он достал кусок пергамента — карту. Она была грубой, рисованной от руки, возможно, купленной у предателей или украденной.

Он развернул её на седле, водя грубым пальцем по линиям рек и гор.

Затем он поднял голову к небу.

Небо было светлым, утренним, но на западе, растворяясь в синеве, все еще висел бледный диск луны. Она была неполной, но уже наливалась тяжестью, готовясь стать круглой.

Торстен смотрел на неё с тревогой. С той самой спешкой, которую невозможно скрыть за медлительностью движений.

— Månen vokser, — буркнул он себе под нос, сворачивая карту резким, нервным движением. — «Луна растет».

Он сплюнул.

— Vi har dårlig tid. — «У нас мало времени».

Он обернулся к лагерю и гаркнул так, что с елей посыпалась хвоя:

— В седла! Шевелитесь, вы, куски навоза! Мы должны пройти перевал до ночи!

В его голосе зазвучали нотки паники, тщательно скрываемой за грубостью.

Элиф, которую снова подняли и грубо кинули (на этот раз на телегу, так как её состояние ухудшалось, а Торстен не хотел возиться с "мешком"), спрятала улыбку в грязном воротнике шкуры.

Она сложила два и два.

Плечо, которое болит и замедляет его.

Карта, которую он сверяет каждые пару часов.

И Луна.

Они не просто едут домой. Они едут на гонку со временем.

Есть дата. Есть срок. Ритуал, ради которого её везут, привязан к фазе луны. Если они опоздают — всё будет зря. Их сила, их магия, их сделка с отцом — всё зависит от небесного светила.

«Время против вас, — подумала она, глядя, как Торстен с кряхтением взбирается в седло, стараясь не нагружать левую руку. — А значит, вы будете спешить. Вы будете делать ошибки. Вы устанете. И тогда я ударю».

Она медленно подтянула колени, стараясь не шуршать лапником, и попыталась подняться. Связанные руки мешали держать равновесие.

Не успела она выпрямиться и наполовину, как тяжелая рука легла ей на плечо и с силой толкнула обратно вниз.

— Sit! — гаркнул солдат, охранявший её.

Это был молодой викинг с рябым лицом и сальными волосами. Он сидел рядом на пне, играя ножом, и явно скучал. Ему хотелось к общему костру, к выпивке, а не сторожить «бесполезный мешок».

Элиф упала на локоть, больно ударившись о корень.

Она посмотрела на охранника. Ей нельзя было говорить. Она — немая. Она не знает их языка.

Элиф стиснула зубы, глотая унижение. Она указала связанными руками в сторону темных кустов за границей света костра. Затем, видя тупое непонимание в глазах солдата, сделала жест, который казался ей верхом позора: она потянула подол своего платья вверх и красноречиво посмотрела на свои ноги.

Рябой моргнул. Затем его лицо расплылось в широкой, понимающей и гадкой улыбке.

Он обернулся к костру, где сидели остальные, и заорал так, чтобы слышал весь лагерь:

— Эй, парни! Принцесса хочет пописать!

Громкий гогот разорвал ночную тишину. Десятки голов повернулись в их сторону. Мужчины скалились, отпуская комментарии на своем языке, и Элиф, к своему ужасу, понимала каждое слово.

— Пусть льет под себя, теплее будет!

— Давай, покажи ей, как это делают собаки!

— Может, нам стоит помочь ей? — крикнул Рябой, подмигивая приятелям. — Подержать ей юбку, чтобы не запачкалась? А то белоручка сама не справится!

Смех стал громче. Кто-то улюлюкал. Это было развлечение. Травля. Они раздевали её глазами, представляя, как она будет присаживаться в кустах.

Кровь прилила к щекам Элиф так сильно, что казалось, лицо горит огнем. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Умереть от разрыва сердца прямо сейчас, лишь бы не проходить через это.

— Хватит! — резкий голос прорезал шум.

Ингрид не подошла к ним, она даже не встала со своего места у дальнего края лагеря, где точила меч. Но её голос заставил смех стихнуть.

— Веди её, идиот, — рявкнула она, не поднимая головы. — Если она обоссыт попону, ты будешь спать под ней сам. А мне в отряде вонь не нужна.

Это не было заступничеством. Это была армейская гигиена.

Рябой сразу потерял свой веселый настрой. Ворча ругательства, он рывком поднял Элиф за локоть, почти вздергивая её на ноги.

— Идем, — буркнул он, толкая её в спину.

Он вел её прочь от костра, в темноту. Ноги Элиф путались в юбках. Каждый шаг давался с трудом — не столько от усталости, сколько от сопротивления разума.

Они дошли до кромки леса.

— Давай здесь, — сказал Рябой, останавливаясь у ближайшего дерева.

Элиф замерла. Это было слишком близко. Слишком светло.

Она сделала шаг в чащу, надеясь скрыться за стволом толстой сосны.

— Стоять! — солдат дернул её за веревку, связывающую руки, как собаку на поводке. — Я сказал здесь. Чтоб я тебя видел.

— Но... — она чуть не забылась и не заговорила. Она жестами показала, что ей нужно уединение.

— Никаких пряток, — отрезал он. — Думаешь, сбежишь в темноте? Делай дела тут. Я отвернусь.

Он действительно повернулся спиной, но остался стоять в двух шагах. Он не отошел. Он стоял так близко, что она слышала его дыхание и чувствовала запах его.

Элиф стояла, глядя на широкую спину в кожаной куртке.

У неё не было выбора. Тело болело от напряжения.

Медленно, деревянными пальцами, путаясь в узлах из-за веревок на запястьях, она подтянула тяжелые, грязные юбки. Холодный ночной воздух коснулся кожи.

Слезы унижения закипели в уголках глаз, но она загнала их обратно.

«Это просто тело, — твердила она себе, заставляя мышцы расслабиться, хотя все инстинкты кричали об опасности. — Это просто физиология. Все люди делают это. В этом нет стыда. Стыд — у него в голове, не у меня».

Шум струи показался ей оглушительным в лесной тишине. Ей казалось, что солдат прислушивается, ухмыляется там, в темноте. Эта минута была длиннее, чем весь день пути.

Когда она закончила и торопливо, неуклюже одернула платье, чувствуя себя грязной, жалкой, раздавленной, Рябой обернулся.

— Всё? — спросил он равнодушно, сплюнув под ноги. — Долго же вы, благородные, возитесь.

Он схватил её за локоть и потащил обратно к костру.

Элиф шла, спотыкаясь. Но, возвращаясь к свету, она вдруг почувствовала странную перемену. Стыд, который сжигал её минуту назад, выгорел дотла.

Они видели её слабость. Они смеялись над её нуждой. Они заставили её приседать в грязи в двух шагах от чужого мужика.

И она это пережила. Небо не упало.

С каждой такой сценой — у тотемов, в седле, здесь, у кустов — с неё слетала шелуха воспитания "благородной девы". Оставалась только суть.

«Смейтесь, — думала она, глядя на спину своего конвоира. — В следующий раз, когда мы пойдем в лес вдвоем, у меня может оказаться камень в руке».

Глава 40: Холодная ночь

Когда адреналин от стычки у кустов схлынул, вернулся холод. И на этот раз он пришел не как гость, а как хозяин.

Элиф вернули на её место у края поляны, подальше от благодатного жара костров. Солдаты заняли лучшие места у огня, создав живую стену спин, закрывающую тепло. Ей достались только сквозняк и сырость, поднимающаяся от земли.

Её изодранное белое платье, пропитанное потом, дождем и грязью, сейчас казалось не одеждой, а ледяным компрессом. Шелк прилип к телу, вытягивая последние крохи тепла.

Она попыталась сжаться в комок, обхватить себя руками, но веревки мешали.

Зуб на зуб не попадал. Сначала это была мелкая дрожь, но вскоре тело начало биться в неконтролируемых судорогах. Челюсть стучала так громко, что Элиф казалось, этот костяной перестук слышен во всем лесу.

Она зажала рот ладонью, пытаясь унять дрожь, но безуспешно. Кончики пальцев потеряли чувствительность. Нос онемел.

Она замерзала. Тихо, неизбежно, в двух шагах от огня и сытых людей.

На другом краю поляны, на поваленном бревне, восседал Торстен. Он снял шлем, и отблески пламени играли на его заплетенной бороде и шрамах.

В руках он держал огромный кусок мяса на реберной кости. Он ел медленно, методично, отрывая зубами куски плоти, как волк. Жир блестел на его губах.

В какой-то момент он перестал жевать.

Его тяжелый, свинцовый взгляд уперся в темный угол, где лежала Элиф.

Он видел, как содрогается под жалкой дерюгой маленький белый сверток. Он слышал дробный стук зубов.

В его глазах не промелькнуло жалости. Торстен не знал, что такое жалеть слабого. Слабый должен умереть, чтобы не быть обузой стае. Таков закон Севера.

Но Элиф не была частью стаи. Она была вещью. Грузом. Инвестицией.

Если она умрет от воспаления легких сегодня ночью, его отец, Старый Ярл, придет в ярость. Если она приедет больной, в бреду, ритуал может пойти не так. Испорченный товар не стоит того золота и тех усилий, что они уже потратили.

Торстен проглотил кусок мяса, вытер рот тыльной стороной ладони и пнул ногой скатанную в рулон шкуру, на которой сидел один из его людей.

— Киньте ей шкуру, — пророкотал он. Голос был будничным, лишенным эмоций. — Иначе околеет до рассвета.

Воин, чье сиденье только что отобрали, недовольно буркнул, но спорить не посмел. Он поднял тяжелый сверток и, не вставая, швырнул его в сторону Элиф.

— Vær så god, — сплюнул он.

Тяжелая, ворсистая масса шлепнулась прямо на Элиф, придавив её к земле и выбив облачко пыли.

Это была овечья шкура. Старая, невыделанная, жесткая, как кора дерева.

От неё исходил удушающий смрад. Шкура пахла прогорклым салом, впитавшимся потом десятков мужчин, которые спали на ней годами, мокрой шерстью и чем-то кислым. В замке отца такую тряпку побрезговали бы положить даже собаке в будку.

Элиф чуть не вырвало от запаха, ударившего в нос.

Но под запахом скрывалось другое. Тепло.

Грубая шерсть хранила животное тепло и не пропускала ветер.

Забыв о брезгливости, повинуясь только инстинкту самосохранения, Элиф вцепилась в шкуру связанными руками. Она подтянула её к подбородку, зарылась в неё лицом, укуталась с головой, создавая кокон.

Мерзкая вонь заполнила легкие, но дрожь начала утихать. Шерсть колола кожу, но согревала мышцы. Кровь снова начала циркулировать в онемевших конечностях.

Торстен, увидев, что "товар" упакован, потерял к ней интерес и вернулся к обгладыванию кости.

Элиф лежала под вонючей шкурой, и её дыхание выравнивалось. Она согрелась. Она выжила ещё один час.

Она закрыла глаза, но сон не шел. Теперь, когда тело перестало кричать от холода, проснулся разум.

«Я не сплю, — сказала она себе. — Я слушаю».

Лагерь жил своей жизнью.

Здесь, в тепле шкуры, в темноте, она стала невидимой. Для них она была кучей тряпья. А при куче тряпья можно говорить о чем угодно.

Она напрягла слух, вычленяя из общего гула голосов, треска дров и чавканья отдельные фразы на северном наречии.

— ...перевал...

— ...отец...

— ...вдова...

— ...яд...

Она жадно ловила каждое слово, каждое имя, каждую интонацию. Они думали, что везут бессловесную овцу. Но под вонючей овечьей шкурой лежал волчонок, который учился охотиться.

Глава 41: Объедки

Утро пришло не с пением птиц, а с грубым пинком по сапогу.

— Opp med deg! — «Вставай!»

Солдат с рябым лицом, тот самый, что водил её к кустам, навис над ней с ножом. Элиф дернулась, но он не собирался её резать. Лезвие полоснуло по веревкам на запястьях.

Путы упали.

Кровь хлынула в онемевшие кисти рук с такой силой, что пальцы пронзило тысячей горячих иголок. Элиф закусила губу, чтобы не зашипеть от боли, и принялась растирать синие запястья, покрытые коркой запекшейся крови и сукровицы.

Она села на своем лежбище из шкур. Лагерь собирался. Костры дымились, превратившись в серые кучи золы. Люди сворачивали шатры, седлали коней. Все двигались быстро, деловито, не обращая на неё внимания.

Пока не подошел Эрик.

Второй сын Ярла шел, слегка прихрамывая. В отличие от братьев, он был закутан в плащ до самого носа, словно постоянно мерз. Его лицо было бледным, умным и злым.

В руке он держал деревянную миску.

Элиф почувствовала, как спазмом сжался желудок. Голод, заглушенный сном и страхом, проснулся и зарычал.

Эрик остановился перед ней. Он не протянул миску. Он демонстративно перевернул её.

Содержимое шлепнулось прямо на землю, у ног Элиф, на край засаленной шкуры.

Это был кусок хлеба — черный, каменный, с пятнами зеленоватой плесени по краю. И кусок мяса.

Элиф посмотрела на мясо. Это был не стейк и не ломоть жаркого. Это был огрызок. Жирный мосол с остатками жил и хрящей, на котором отчетливо виднелись следы чьих-то зубов. Кто-то из воинов (может, Бьорн, а может, и пёс) уже грыз его вчера вечером, не доел и бросил.

— Жри, принцесса, — ухмыльнулся Эрик. Его голос был вкрадчивым, тихим, проникающим под кожу. — Здесь нет марципанов. И серебряных ложек нет. У нас кто не успел — тот доедает за псами.

Он ждал. Ждал гримасы отвращения. Ждал слез. Ждал, что «неженка» отвернется от этой гадости и выберет голодную гордость.

Элиф медленно перевела взгляд с объедков на его лицо. В глазах Эрика светилось холодное любопытство ученого, ставящего эксперимент над крысой.

«Ты хочешь увидеть, как я сломаюсь. Как я буду плакать над костью».

Элиф протянула руку.

Она взяла кусок мяса. Он был холодным, липким от застывшего жира и грязным от земли.

Ей казалось, что её сейчас вывернет наизнанку. Её воспитывали так, что даже пятнышко на скатерти было трагедией.

Но сейчас на кону стояло нечто большее, чем манеры. Если она ослабеет от голода, она не сможет бежать. Если она упадет с лошади, её добьют.

Она поднесла огрызок ко рту.

Челюсти сжались.

Мясо было жестким, как подметка. Жилистым, безвкусным, соленым.

Она оторвала кусок, помогая себе пальцами, и начала жевать. Громко. С усилием.

Всё это время она смотрела Эрику прямо в глаза. Не моргая. Не опуская взгляда.

Это была дуэль.

Она ела объедки не как собака, подбирающая крошки, а как королева на пиру. С прямой спиной и вызовом во взгляде. «Смотри. Мне не противно. Я съем хоть грязь, хоть ваших крыс, но я не сдохну. Я возьму силы даже из этого мусора, чтобы пережить вас всех».

Улыбка Эрика дрогнула и сползла с лица. Его эксперимент пошел не по плану. Он ожидал увидеть сломленную аристократку, а увидел голодного зверя, который знает цену жизни.

Он фыркнул, пытаясь сохранить лицо:

— Не подавись.

И, развернувшись на пятках, захромал прочь.

Элиф проглотила жесткий ком, который царапал горло. Затем взяла черствый хлеб. Ей нужно было съесть всё. До крошки. Каждая калория была пулей в её обойме для будущей войны.

у кого нет Ютубчика вот альтернатива