Авито , вы там совсем а***ли?

Напоминаю, в 2025 году авито отключил у многих продавцов скидку 60-70% на услуги продвижения

Обратите внимание на стоимость доставки - почти 400 р.

Например, почтой России или Яндекс можно отправить карандаш менее чем за 100 р

Есть САМОВЫВОЗ - но, сука, он тоже ПЛАТНЫЙ. Да, да, чтобы приехать к челу домой и купить е6аный карандаш, нужно отстегнуть авито за сделку 10%

Записки Ивана Лукича из Дубилинково, 1734 год (продолжение)


А вот ещё про беду великую поведаю — про то, как мы на торг ездили, пытались своё добро сбыть. Да только вышло всё худо, яко и следовало ждать.


Раз в месяц, коли погода благоволит, собираемся мы в соседнее село, на торг великий. Марфа холсты свои несёт — тонкие, ровные, хоть и неяркие. Я — корзины плетёные, лапти да веники. Детишки пару яиц принесут, да чтоб не разбить — бережно так несут, к персям прижавшись.


Дорога дальняя, через лес дремучий идёт. Идём — а туман за нами тянется, будто следит око недоброе. Порой мнится, будто шаги сзади слышны, а обернёшься — никого. Дети жмутся к нам, крестятся усердно. Миколка, хоть и мал возрастом, старается храбрым быть: «Ничего, — глаголет, — дойдём, продадим, хлебушка настоящего купим».


Приходим на торг — а там шум, гомон, люди торгуются, смеются. Мы место себе нашли, разложили товар. Марфа громко так возглашает: «Холсты добрые, крепкие, долго прослужат!» Я корзины показываю: «Надёжные, не развалятся, вовеки простоят!»


Да только подходят люди, глянут, а покупать не спешат. Кто‑то шепчется, перстом на нас показывает. Один купец, бородатый, подошёл, холсты потрогал, да и глаголет:


«Это вы, стало быть, из Дубилинково?»
«Из него, батюшка, — ответствую. — А что?»
«Да так… Ведомо мне про ваше место. Туман у вас там густой стоит, нечисть всякая бродит, лукавый шалит. Не к добру сие. Товар ваш, может, и добрый, да кто его ведает… Вдруг порча какая, мороком покрыта?»


И отошёл. Другие тож тако — посмотрят, покачают главою, да и прочь идут. Одна баба взяла яйцо, покрутила в дланях, да и вернула:
«Нет, — молвит, — боюся. Вдруг оно с болота, туманное? Не надобно мне такового».


Марфа вздохнула, очи вытерла украдкой. Я корзины свои собрал, дети яйца в лукошко сложили. Стоим, помышляем, что делать. Тут мальчишка какой‑то подбежал, перстом в нас тычет:
«Эй, дубилинковские! У вас там нечисть по улицам ходит, да? А вы её кормите?»

Дети наши покраснели, очи опустили. Гришутка чуть не заплакал, да Машутка его за руку сжала, удержала.


Подошёл к нам старец, в кафтане поношенном, но добром. Воззрился на нас, на товар, вздохнул тяжко:
«Ведаю я вас, из Дубилинково. Земля у вас тяжкая, житие трудное. Да токмо люди страшатся. Слухи ходят, будто всё, что от вас идёт, с мороком связано. Не берут, и всё тут».
«А что же делать? — вопрошаю. — Нам бы хоть хлебушка купить, соли, масла…»
«Да что… — старец почесал браду. — Либо цену вдвое дешевле ставьте, либо ждите, пока кто посмелее сыщется. Да и то — не ведаю, поможет ли».


Так и простояли мы до вечера, почти ничего не продав. Марфа един холст сбавила до гроша — купил его некто убогий, да и тот перекрестился трижды, прежде чем взять. Я пару корзин продал за бесценок, лапти тож едва ушли.

Обратно шли — дети молчат, главы опустили. Миколка идёт, губы кусает, сдерживается, чтоб слёз не пролить. Марфа его по главе гладит: «Ничего, — глаголет, — Господь не оставит. Перетерпим, яко подобает верным. Главное — вкупе».


По дороге туман опять за нами потянулся, клубится, шепчет что‑то недоброе, яко змей искуситель. Я крещусь, молитву шепчу: «Спаси и сохрани, Господи, рабы Твоя…» Марфа тож шепчет, дети повторяют за нами слова святые.


Пришли домой — сели у печи, хлеба чёрного поели, воды тёплой попили. Устали, замёрзли, да ещё и обидно на душе. Но Марфа глаголет твёрдо:
«Не печальтесь, чада. Мы люди работящие, земля наша хоть и тяжкая, да не оставим мы её, яко овцы без пастыря. А люди… со временем уразумеют, что мы такие же, яко они. Нечисть — она везде может быть, а добро от труда исходит, а не от места. Благословен труд праведный, и не убоимся мы молвы людской».


Так и живём. Молимся усердно, трудимся в поте лица, друг друга поддерживаем. Пусть трудно, пусть холодно, пусть на торгу не берут — мы всё равно не сдаёмся. Дубилинково — земля наша, и мы её не покинем, яко верные сыны. А туман… туман, может, когда‑нибудь и рассеется, яко дым от ветра.


Аминь.

Как ни странно, но в Японии, которую все привыкли считать высокотехнологичной и процветающей страной, очень много заброшенных мест, навевающих неимоверную тоску. Причем не только дома, гостиницы, рестораны и школы, а целые города и острова остались покинуты, излучая жуткую пустоту и удручающий покой. И это несмотря на то, что в стране катастрофически не хватает жилья и площадей под его застройку.


Отель Hachijo Royal Hotel на острове Хатидзедзима

Этот король всех отелей Hachijo Royal Hotel стоит заброшен уже более десяти лет. Конечно же, повлияло удаленное месторасположение этого райского острова и мировой кризис, которые и стали причиной того, что владелец этого роскошного отеля бросил свои владения, из-за снижения рентабельности и долгов.
Попадая внутрь этого грандиозного сооружения, просто диву даешься – все номера убраны, белоснежные постели и чистые полотенца в ванной, все вещи оставлены так, что создается впечатления, что гости пошли прогуляться по живописнейшему островку.
Пострадали номера только на одном крыле, а также прилегающая территория испытывает на себе нашествие буйной растительности. Хотя, глядя на фотографии, интерьер пострадавших помещений выглядит очень даже креативненько, сам бы лучше не придумал. Но эта жуткая пустота и тишина навевает только грустные мысли, глядя на все это увядающее великолепие.

Записки Ивана Лукича из Дубилинково, 1734 год (продолжение)

Ну дак вот, про работу нашу поведаю. Земля у нас глинистая, тяжкая страсть. Лопату в неё еле водрузишь, а плуг всё в сторону тянет, будто нечистый ворожит. Пашем, как деды заповедали.

В апреле, как чуть подсохнет да солнышко пригреет, выходим в поле всей семьёй. Я плуг тяну, за мной лошадёнка наша Зорька еле ноги волочит. Марфа семена разметывает, детишки граблями следом ровняют, дабы гладко было.

Сеем рожь да овёс — они лучше произрастают. Рожь на хлеб насущной, овёс скоту на корм да на кашу ячную. Репу сажаем ещё, картошки немного — диковинка она ещё, не всяк верит, что есть её можно. А пшеница у нас худо растёт, мало её всходит.

Туман всё губит, проклятый. Посеешь с молитвой, крестным знамением осенишь, а он налетит — и всходы пропадают, будто мороком покрыты. Старики глаголют: нечисть посевы портит, лукавый балует. Мы и молебны служили, и чеснок по полю раскладывали, и крестами углы метили — а толку мало, воистину.

Скот держим, конечно. Корова Зорька — наша кормилица предобрая. От неё молоко парное, творог свежий, масло златое. Ещё две овцы держим — шерсть на пряжу, мясо к празднику богоугодному. Свинью к зиме откармливаем, дабы сало было тучное. Куры несутся, слава Господу вседержителю.

С кормами беда великая. Луга рядом с болотом, там туман стоит день и ночь, трава сырая, прелая, скотина её не ест, носом воротит. Приходится далёко ходить, искать места сухие, косить там. Сено на зиму запасаем, в сарай складываем, да сторожим, дабы мыши не поели, а туман не достал.

Зорьку бережём пуще ока. Зимой в хлеву держим, чтоб не замёрзла в стужу лютую. Ей лучшее сено даём, овса подсыпаем, коли силы ослабевают. Перед доением крестим трижды — от сглаза да нечисти лукавой. Марфа полынью вымя протирает, глаголет, что так молоко вкуснее будет и дух нечистый не пристанет.

Овцы у нас боязливы вельми. Как туман гуще станет — жмутся к сараю, блеют тревожно, будто беду чуют. Раз утром глядим — у одной шерсть вырвана клочьями, а следов нет никаких, токмо туман кругом клубится. Мы тогда всю ночь у хлева сидели с вилами да факелами, молитвы читали, нечисть отгоняли.

Свинью объедками кормим да картошкой гниловатой, что в пищу не годится. Она жирная, довольная, хрюкает громко. Марфа смеётся: «То она нечисть отпугивает гласом своим могучим!»

Весной ягнят ждём — радость великая это. Но следить надобно прилежно, дабы туман на них не повлиял, мороком не окутал. Марфа над ними шепчет заговоры древние, крестит каждое утро, угольком крестики на шерсти рисует — от лукавого оберег.

Осенью урожай собираем. Рожь серпами жнём, в снопы вяжем, на гумно везём. Там молотим цепом, зерно веем, в амбар складываем. Часть барину отдаём, часть на семена оставляем, остальное себе на пропитание. Овёс сушим, репу копаем, картошку в погреб спускаем, где прохладно, там она лучше хранится.

В амбаре чеснок вешаем да можжевельник благоухающий, ладанку от батюшки кладём — дабы нечисть зерно не испортила, не сгубила. В прошлом году треть запасов пропала, будто кто изнутри выел, а снаружи целое осталось. Вот ведь пакость лукавая!

Так и живём: трудимся от зари до зари, с туманом тёмным боремся, молимся усердно. Лишь бы Господь сил дал да здоровья крепкого, а мы уж как‑нибудь справимся. Дубилинково — земля наша, мы её не покинем, хоть и тяжкая она, да своя, родная, от дедов доставшаяся.

Аминь.

Записки крестьянина из Дубилинково, 1734 год

Я, Иван Лукич, крестьянин из деревни Дубилинково, что в Заволжской губернии, берусь вести эти записки — пусть хоть бумага запомнит, каково нам тут живётся. А живётся, скажу прямо, не сладко.

Деревня наша стоит в низине, меж старых елей да топких болот. С ранней весны и до поздней осени над Дубилинково висит туман — густой, сизый, будто дымом пропитанный. В нём и голоса чудятся, и шаги за спиной, а иной раз и тени мелькают — не людские, не звериные. Старики говорят, что место это древнее, ещё до наших дедов тут нечисть водилась, да и не ушла никуда.

Утро у нас начинается с того, что мать крестит окна да двери, шепчет обережные слова. Без этого, мол, беда придёт — то скотина падёт, то хлеб на корню сгниёт. Я встаю с первыми петухами, надеваю зипун поношенный, беру косу — пора в поле. Земля у нас тяжёлая, глинистая, но кормит, слава Богу. Правда, урожай всегда наполовину меньше, чем у соседей из Верхнего Луга — те на холме живут, там тумана нет, и нечисть их не тревожит.

В полдень возвращаемся домой на обед: щи да каша, хлеб чёрный, иногда — квашеная капуста. Жена Марфа всё ворчит, что в лесу грибов да ягод почти не набрать — туман их губит, а кто за грибами пойдёт, тот может и не вернуться. В прошлом году Митя-пастух забрёл в чащу, так его три дня искали. Вернулся — бледный, трясётся, всё про «глаза в тумане» бормотал. С тех пор немой почти.

После обеда снова в поле, пока солнце хоть что‑то видно. К вечеру, когда туман густеет, все спешат по домам. Запираем ставни на засовы, в щели чеснок да полынь затыкаем — от нечисти. Дед говорит, что в самую глухую ночь туман оживает: слышны стоны, шёпот, а если выглянуть в окно — увидишь, как тени по улице ходят, друг за другом гоняются. Кто-то видел, как у колодца старуха в белом стояла — а старух у нас таких нет, все свои наперечёт.

По воскресеньям ходим в церквушку на холме — она одна тут высокая, туман её не берёт. Батюшка отец Иов молится за нас, свечи ставит, да только туман всё равно возвращается. Говорят, в болоте за деревней живёт что-то большое, древнее — оно туман и насылает. Кто туда ходил с факелом, тот потом молчал неделю, а потом уходил из деревни навсегда.

Вот и живём так: работаем, молимся, оберегаемся. Дети растут пугливые, всё на туман оглядываются. Но мы держимся — Дубилинково наша земля, хоть и тяжёлая. Пусть нечисть ходит, пусть туман стелется, а мы всё равно хлеб сеем, избы чиним, да детей растим. Лишь бы Господь милость явил, да туман когда-нибудь.....