Перед нами развернулась печальная картина: некогда красивый постоялый двор, стоящий на пересечении двух трактов, был разграблен и частично сожжён; кладка из белого кирпича была густо покрыта копотью; сгоревшие крыша и стропила обвалились внутрь здания; тёмные провалы выбитых окон печально взирали на нас, словно застывшие глаза покойника; вокруг всё было завалено мусором и обломками.

Мы стояли у ворот на въезде во двор: одна створка покосилась, а вторая и вовсе отсутствовала, от конюшни не осталось и следа, как и от всех деревянных строений.

Лежащая в пыли вывеска, должно быть, раньше красовалась на въезде. Хоть она и была замарана грязью, но на ней всё ещё смутно угадывался рисунок трактира на фоне высоких деревьев. Также на вывеске была надпись «Три сосны».

И действительно, три мощных дерева были неподалёку, вот только два из них были срублены и частично сожжены, а на ветвях последнего раскачивались несколько трупов.

Рыцарь тронул пятками бока своего коня, направляясь в сторону висельников.

Истощённые тела людей висели у самой верхушки дерева, покачиваясь на ветру. Всю одежду с них сорвали, и нельзя было догадаться, кем они были при жизни, но среди них были только мужчины разного возраста.

На криво приколоченной к стволу дерева деревянной табличке было нацарапано углём единственное слово: «Мародёры».

— Сэр, а зачем их так высоко повесили? — спросил оруженосец, прерывая тягостное молчание.

— Чтобы они посильнее умерли, — сурово ответил рыцарь.

…Хорошо, что крёстный челюсть сразу вправил, а то боль была неимоверная. И очистил, и даже предложил мятную конфету. Она была явно магловской, но как-то помогла, хотя приступы тошноты возникали даже от одного запаха. Поэтому любимую мантию пришлось поменять на менее любимую, не носить же её…

И костерост, чтобы челюсть срослась и два зуба выросли, такая гадость, просто слов нет! Костеростом Поттеров поят и Лонгботтомам оставляют, а ему эта гадость совсем не показана! Тем более по второму разу, в течение буквально двух месяцев! Как же горит нижняя часть лица, как там печёт и припекает!..

Ещё хуже горит, чем в первый день учебного года, после драки в купе с гадкими грифами, такой неудачной! Когда его не только премерзко прокляли, но ещё и промочили, вассалами, а потом налетели дементоры, что оказалось даже хуже промачивания... Нет, это его сейчас особенно мерзко и премерзко… искупали, накормили и поломали! С Малфоями так нельзя!

Продолжительное время после того Малфой не мог подойти к проклятым теплицам без ощущения подкатывавшей тошноты. Что это за растительное дерьмо, которое не отличить от подлинного?

И откуда оно берётся, да в таком количестве? О, Мать-и-Магия, как трудно постичь твой умысел, явно злой умысел, к Моргане ароматной не ходи…

***

Мы оставили Грегори Гойла, когда он отбросил промокшую мантию, собравшую на себя десятка три фунтов продукта от фекальницы. Бредя тогда за помощью, мистер Гойл вдруг ощутил в голове продолжение сильного мыслительного процесса.

Опасно было, это вот всё, и даже очень! Если босс в дерьме бы утонул, то и Грегори тоже бы утопили, с Винсом вместе! Что за ловушка такая, невиданная и жестокая? Разве в школе должны быть такие ямы… выгребного типа? Или это штрафная яма, которую давно отменили, но забыли убрать?

Или специально оставили, как старинные цепи и кандалы школьному смотрителю Филчу? Который с большим удовольствием показывает их тем, кого присылают на отработку, и рассказывает неприятные вещи.

Нет, такому тяжёлому подростку, как мистер Гойл, было бы крайне затруднительно висеть на больших пальцах ног, да ещё и долго! Его отец просто за ногу подвешивал, и за дело, если честно, и то кровь к голове так приливала, что чуть мозги не лопнули!

Неужели коварные грифы взорвали старый туалет, в целях заговора против чистой крови? Да только ведь не было следов вредительства, ни малейших, декан так сказал! Хотя если такие гейзеры, это же результат взрыва, так? А в школе нельзя взрывать, чтобы прямо гейзером, и сплошное дерьмо!

…Да, именно сплошное, и в огромном количестве. И какое же липкое дерьмо, прямо тянется и не отрывается! Из каких же магических тварей такое особенное дерьмо?

Так-то человеческое, по виду и запаху, однако насколько же плотное, тяжёлое и липкое… Значит, из самых сильных магов? О, так это может быть туалет Основателей, раз такое липкое! И плотное…

Ух ты! Открытие сделали! А если оно Основателей, то им мазаться, наверное, надо, для здоровья. Как этот сквиб Филч, очень активный старикашка, особенно по части уничтожения виски и создания перегара, целыми облаками…

Так-так, раз оно такое плотное и липкое, значит, в нём магия, не иначе. Сырая, вот. Да и внутрь попало, значит, будет больший эффект для здоровья, полный. Наверное, быстро будет, раз продукт от Основателей.

Ну да, они же долго жили, уборную себе отдельную сделали, логично. В целях безопасности, ведь в средние века было ещё хуже, чем сейчас, кто-то про такое говорил, чуть ли не Бинс… неважно. Вот и накопилось.

И, значит, благодаря избытку магии всё это добро на поверхность рвануло, а им повезло мимо пробегать. Да, Поттер мимо промчался, а они теперь все целиком намазались. И стало быть, уже вовсю магией пропитываются, сильной и особенной.

Да, прямо голова кружится, и от перспектив, и от запаха. Особенный запах, очень крепкий и чем-то отличается, несомненно. Пусть не сильно, но чувствуется, что особенный продукт, не рядовое дерьмо какое-нибудь, а похлеще…

С одной стороны, неприятно, что и во рту тоже сильно ощущается, а с другой стороны, это значит что? То, что ещё больше древней магии попало в этот, организм. И она уже действует, ядро развивает, проводящие каналы развивает, как по учебнику. Может, и наследственную тупость сырая магия растворит, и тогда вообще жизнь будет лёгкая, сильные заклинания сами разучиваться начнут…

Вот, он вспомнил, что семью восемь пятьдесят шесть, неудобная такая цифра. Плохо всегда запоминалась. А сейчас прямо ясно очень, что именно пятьдесят шесть, и никак иначе. Вообще сомнений нет, что пятьдесят шесть! Точно, поумнел он, красота...

***

Гойл, к несчастью для себя, успел озвучить в слизеринской гостиной версию происхождения принесённого пахучего продукта. Чей аромат и так явно витал в помещении, вызывая многочисленные нарекания. И, разумеется, был оскорбительно высмеян всеми старшими.

Досталось и Малфою – дескать, ну и вассалы у тебя, Дракон, умереть, не встать! И сам ты неправильный Дракон! Другие в крови дракона купаются и силу получают, а ты в дерьме искупался, имя своё унизил. А вассалы твои вообще, дерьма нахлебавшись, считают, что в кале самих Основателей омылись и теперь силу великую получат. Или хотя бы немалую. Вот же остолопы!

Основательно провонять – ещё не значит приобщиться к Основателям, Дракончик ты ныряющий. Да хоть Мерлина нужник! Не спеши нырять в дерьмо, с плохим запахом оно! Ищите магию в другом месте, убогие!..

В общем, поизощрялись софакультетчики, никто не посочувствовал. И декан тоже недовольство выразил: не лучшая реклама Слизерину получилась, ведь вонять дерьма куском – это участь барсуков!

И стишок про них и фекальницу был очень удачный, относительно посыпания тмином. Миссис Помону Спраут было приятно иногда поддевать на этот счёт. А теперь про слизеринцев нечто подобное напишут, так что ли?

После истории с отвратительной растительной ловушкой Драко надолго погрузился в печаль. Плохие сны с полным, так сказать, погружением были самым слабым из последствий. Положение на факультете опять подорвано. Сколько интриг, сколько потраченного золота…

Только-только вернул уважение, после того драматического ныряния в унитаз, от чистокровной девической руки, как, в полном смысле слова, вляпался! Нет, затонул! И снова пошли порции малоуместных вопросов об ощущениях, не слушал бы!

…А правда ли, что прямо гейзером, и даже с ног валит, а потом засасывает, и прямо по горло? Или с головой? И трудно смывать, и очень, да? И что, так сильно прилипает? Или очень сильно?.. И к палочке тоже прилипает? И что, действительно, от натурального почти не отличить?

Нет, а чем всё-таки отличается, должны же быть хоть какие-то отличия с естественным продуктом, это же чисто растительное вещество?.. А остались образцы для изучения, с воронами поменяться?.. Действительно, ни кусочка не осталось? Оно же так прилипает, странно даже, жаль, жаль…

Кретины! И почти сразу прозвучала кличка «Первооткрыватель», очень обидная... Действительно, вассалы в его фонтан после влетели, он-то первый… Хотя и в прошлые десятилетия такое случалось, с отдельными невезучими, но среди нынешнего поколения учащихся он действительно первый…

Какая же отвратительная форма жизни, хуже любой твари! Сука, Поттер, как подставил! Отдерьмил, да прямо с головой! А сквиб, наверное, помогал. В прошлый раз барсуки влетели, так им и надо, а теперь…

И факультетские в претензии, дескать, с барсуками их уравнял, Первооткрыватель! Ну, и Поттер со товарищи, конечно, не пропустили случая поглумиться. Шрамоголовый прямо на стишки изошёл, такие же вонючие, как…

– Что, Дракончик, получил фекальницей по сидальнице? За обе щёки получил, да? Не морщись, уже не воняешь, почти! И корни волос коричневым хорошо прокрасились, тебе идёт!

Кстати, мы знаем, где ещё одна фекальница растёт, и много накопила. Мы её тебе бесплатно покажем, не беспокойся! Таких, как ты, ей минимум троих для полного срабатывания надо! Поэтому обязательно с вассалами приходи!

Ты учись нырять в дерьмо,

Плюхайся, как птица,

Провоняешь, как оно,

В жизни пригодится!

В мире магии дерьма

Залежи громадные!..

Пожиранцев ждёт тюрьма,

Камеры прохладные!

Когда будешь в Азкабане,

То покрепче там воняй,

Чтоб без палочки в кармане

Ты дементора б гонял!

***

…Невилл особенно радовался тому, как ловко Гарри вывел врагов прямо к коварному растению и всё правильно сделал. А он, подсказав товарищу про возможности фекальницы, как следует отомстил за то своё попадание к Помфри, после матча по квиддичу, со сломанными рёбрами и выбитыми зубами…

Смех по всей школе был, конечно, эпический, особенно среди барсуков. В прошлый раз-то один-единственный барсук с фекальницей познакомился, а теперь целых три слизня окунулись!

Прекраснейшая новость была для всего Пуффендуя, там радовались все. Да и деканша, Помона Спраут, ходила явно довольная и категорически отказалась выкорчевать странное растение.

И особенно приятно было Невиллу, что именно наследник Малфой больше всего пострадал! Ибо капитально нахлебался и два дня потом совершенно не мог вкушать. Совершенно ничего не мог, кроме чая, и очень осунулся. Чрезвычайно бледный на уроки ходил, и даже слегка пошатывался, иногда. И помалкивал, совсем.

Очень непривычно было не слышать самодовольного фальцета! И припахивал наследник, слегка. Однако не меньше, чем громоздкие телохранители, на что многие с удовольствием обращали внимание. Потому что продукт фекальницы не только очень хорошо прилипает, но и запашок свой надолго оставляет, особый.

Ещё добрую неделю Драко сидел за трапезами совершенно без аппетита. Недовольно косясь и на вассалов, которые в привычной манере подвергали съедобные окрестности стола полному разграблению. И на недовольно поводивших носами сокурсников, оставлявших по три места рядом с троицей свободными. Даже сильные духи не забивали тот растительный аромат полностью, а как-то сочетались с ним, очень неправильно…

Проклятая гербология, упаси Мерлин, старикашка вреднючий, от повторного знакомства! Теперь только за телохранителями ходить, след в след, и ни в коем случае не впереди!

Конечно, претензии от своего факультета самые болезненные, но ведь и вся школа обсуждает. Да в самых невыгодных для пострадавших аристократов тонах. Дескать, пусть змея и скользкая, а к хорошему-то дерьму отлично прилипнет! И так далее, и тому подобное…

Поттер очень коварен, и скорее всего нарочно пробежал мимо фекальницы. Не стал его сжигать, принося в жертву при свидетелях, но захотел утопить, максимально унизительным образом.

Раз сжёг Квирелла, значит, наследник Малфой был в огромной опасности… Да, это так! Ведь Поттер вообще разнуздался до такой степени, что пытается приносить в жертву профессора за профессором!

Правда, когда шрамоголовый, незаконно качая силу, попробовал забрать магию и у Локхарта, это, в определённой степени, было неплохо задумано. Потому что фанфарон-беллетрист страшно раздражал своим бездарным пародированием лучших мантий и обуви наследника Малфоя, а также и его несравненной укладки.

Пародируя самого стильного в Хогвартсе аристократа, Локхарт рекламировал свои соломенные патлы, очень нравящиеся слабому полу. При этом уложенные так, что это подчёркивало некоторую одутловатость лица, заметную при особенно критическом взгляде. И ещё обращало внимание на не вполне идеальную соразмерность физиономии по длине, из-за высоковатого кока, уже менее модного, чем в прошлом году.

Наследник, к сожалению, слишком поздно понял, что воняющего трупом Квирелла можно было к самому концу года уже и сжигать. А наглый полукровка взял и опередил! Налицо досадная ошибка начинающего свой великий путь аристократа – вот так промедлить.

Хотя, с другой стороны, приносить в жертву преподавателя в учебном заведении – это некоторый цинизм. Особенно находясь ещё в младшем школьном возрасте, это надо признать.

И опасность в такой попытке просто кричит, потому что директор явно мог быть против, пародируя своими мантиями самые яркие и безвкусные одеяния Локхарта. Директор очень сильный пародист, отец именно такого мнения…

Однако Поттер чрезвычайно циничен и пытается устанавливать свои правила. Конечно, при явной поддержке директора, делающего вид, что не в курсе. И не только лезет со своими правилами, но и пытается оттеснить от получения части магии с ненужного профессора куда более достойного юного колдуна.

Который, в отличие от прочих всех, лидер, с огромной перспективой и поддержкой родовой магии. А также имеющий полное право на особо полезные жертвоприношения, в рамках обычаев и тех особых скреп, которые нельзя просто взять и отменить министерским указом.

Зато Поттер рискнул, вылез с инициативой, застал совсем уже морально и физически разложившегося преподавателя врасплох, и сжёг. А это несправедливо, особенно с точки получения магии. Ведь на месте шрамированного магического невежды должен был оказаться мистер Малфой-младший, с древним фамильным правом на труп слабейшего.

Конечно, именно ему следовало оказаться на месте Поттера… Конечно, не в тот день, когда тот получил свой превозносимый плебеями шрам, а вообще. Чтобы считаться героем, и куда более подходящим. Ведь Поттер совсем некрасивый, плохо носит свой шрам, бездарно! И ещё хуже – одежду, которая у него просто кошмарная, он её кое-как таскает, а не носит.

И ещё Поттер подслеповат, и побеждает в квиддич благодаря какой-то хитрой магии, что запрещено. Но если сам директор на твоей стороне, то ты можешь быть просто беспредельно наглым!

Между тем Поттер и Уизли напали уже на второго профессора и привели его в состояние полной непригодности. Потому что Поттер не решился сжигать жалкого пародиста на преподавателя ЗОТИ. Да, по каким-то своим соображениям, очень секретным, не решился. А просто попробовал вскипятить Локхарту мозги за счёт грубого стирания памяти.

Поттер, по слухам, использовал палочку Уизли, вероятно, для конспирации. Надо признать, что он очень чисто уничтожил память профессора. Настолько, что в Мунго просто развели руками и сказали, что им привезли натурального овоща. Да, с полностью негодной тыквой, которая даже не помнит, что она тыква.

При всём при том неправильному избранному не хватило сил на кипячение мозгов. Надо думать, часть магии Поттера во время обряда украл рыжий шестой, и тем сорвал жертвоприношение. Возможно, исходя из воли Мать-и-Магии…

Хотя стирание памяти, как он слыхал, полезно при темно-магических ритуалах… Правда, нет сведений относительно всех подробностей, ибо они очень сложные. Однако сильные волшебники умеют забирать силу у других. И, применительно к Поттеру, это очень настораживает!

***

Хагрид с удовольствием выслушал отчёт о заманивании слизней в объятия фекальницы. Похвалил. А потом стал внушал явно выношенные мысли, с целой философией, нутряной такой, крепкой.

И постукивал кулачищем по растрёпанной книжке, похождениям бравого солдата Швейка во время Первой мировой войны. Её он потом Гарри вручил, сказав, что хорошая вещь, и на магические порядки неплохо кое-где проецируется. А значит, будет и весёлым, и полезным чтением…

– Этот Швейк, который с крадеными собачками-то всё возюкался, хорошо про солдат сказал – если упал в сортирную яму, оближись и снова в бой! Вот оптимист! Многие маги такие, Гермиона, многие! Упал в это самое, вылез, облизался, в смысле, отчистил репутацию, и дальше вперёд себе дует, ароматный такой…

Жизнь любит и неиллюзионные выгребные ямы тебе подсовывать. Это значит, что учит тебя чему-то, да, учит... Хотя, вот, Малфой с говнянкой той познакомился и вассалов знакомству научил, а толку что? Не, эти не научатся, их ещё говнить и говнить…

Я как думаю? Раз человек, и все вообще живущие, дерьмо производят, и регулярно, то что сие означает? А то, что, стало быть, круговорот дерьма в природе имеет место соблюдаться, вот. Большой круг обращения, малый круг…

В смысле, где-то его обязательно больше бывает, где-то меньше. И нарушения в кругообороте неизбежны, как любое природное явление – где-то копится, где-то досрочно выходит… Кто-то обильно производит, на других чтобы хватило, как пожиранцы эти, да Малфои всякие, с близнецами Уизли, тоже вредителями первый сорт…

Да, именно, чтобы на всех хватило, а им самим – да во всём белом расхаживать, команды выкрикивать. А кто-то им тыквы удобряет, а также из драконьего вторичного продукта ценный самогончик получает, вот…

Да, уникальная это вещь, дерьмецо-то, всегда встретится, когда не надо, конечно, и, в лучшем случае, к подошве прилипнет. А в худшем, общаться с тобой начнёт, тебя с собой сравнивать, и не в твою пользу.

То есть оно – как плохой человек, есть везде и с избытком! Ведь уникальный продукт – и прилипает, и намазывается, и плавает, и чаще бывает, что именно в твою сторону плывёт, а уж запашок какой! Ведь ничто в мире такого запаха не имеет…

– Магической силы вещь, да, Хагрид? – решил пошутить Гарри. Но лесник ответил серьёзно, не заметив иронии. Поднятый вопрос был слишком ему близок, поэтому великанистый наставник незаметно для себя крепко разгорячился. И сказал, чуть подумав:

– Только если от магических тварей, и не всех. Тут драконы чемпионы… А от магов дерьмо – такая же дрянь, что и от маглов, никаких отличий, абсолютно.

https://boosty.to/marikvanger

Попросил нейросеть изобразить бегущего по лужам Гарри, в клетчатой рубашке, в солнечный день, и чтобы с огромной гладкошёрстной чёрной собакой, и с косматым-бородатым великаном сзади. Собаку выдали поменьше, и самую лохматую, день облачный, ни одной лужи... А разжиревший великан, похожий на Дамблдора, растёт прямо из земли, а мальчик -- вообще одноногий и грязненький, пусть и тепло одетый, но с явным желанием убивать на лице! При этом с огромным рюкзаком за плечами, а детям ведь тяжести нельзя! Я так не играю...

Гражданские почему-то уверены, что за колючей проволокой секретных баз обитали исключительно целомудренные строители коммунизма, чьи мысли были заняты только ядерным сдерживанием и конспектами съездов. На деле же гарнизонные ДОСы (дома офицерского состава) представляли собой кипящий социологический котел, где от полярной ночи, замкнутого пространства и безысходности нравы приобретали совершенно древнеримский размах.

За бетонными стенами малосемейных общаг творился такой экзистенциальный карнавал, перед которым бледнели столичные салоны. Жены периодически менялись мужьями, мужья — женами. В тесных «трешках» стихийно возникали конфигурации покруче, чем у Лили Брик с Осипом и Маяковским. Причем местного «Маяковского» в лице залетного лейтенантика с соседнего борта нельзя было ни выгнать на мороз, ни выкупить — ему банально негде было жить.

Порой так и спали втроем. И что самое поразительное: главной причиной внутрисемейных конфликтов выступала вовсе не шекспировская ревность, а банальный сквозняк. Кто-то ночью постоянно перетягивал на себя единственное казенное одеяло, оголяя спины товарищей. Проблема решалась сугубо технически: из казармы притаскивалось второе, колючее верблюжье одеяло, и античный разврат входил в мирное бытовое русло. Из гарнизонной дыры нельзя было эффектно уехать на такси в закат. Закат там длился полгода, а такси не водились в природе.

Поэтому история нашего героя, капитана третьего ранга Белугина — это никакой не треш. По меркам ЗАТО это была почти чеховская классика.

Белугин решил уйти из семьи. Уйти не просто так, а к Любви Всей Жизни — фигуристой мичманше из секретной части штаба дивизии. И сделать это он возжелал красиво, кинематографично, чтобы с надрывом, хлопаньем дверьми и рублеными фразами.

Катализатором великого исхода послужило традиционное флотское «шило», принятое Белугиным на грудь пятничным вечером. Набравшись храбрости и этанола, он закатил жене монументальный скандал. Он метал громы и молнии, обличал мещанство супруги, ее склонность к "выеданию головного мозга", говорил о высоком и требовал свободы.

Супруга, женщина опытная и закаленная севером, истерику не поддержала. Она села на табуретку, закурила "Родопи" и ровным голосом предложила Вронскому собирать вещи и мотать к своей шмаре. И вот тут кинематограф дал первую трещину.

Когда Белугин, картинно распахнув дерматиновый чемодан, начал оглядывать «совместно нажитое имущество», выяснилась унизительная экономическая деталь. Чешская стенка была куплена на деньги тестя. Ковер привезла жена. Цветной телевизор «Рубин» — ее премия. Хрусталь — подарок ее друзей на свадьбу. Диван — ее. Единственным предметом в этой квартире, который кап-три мог по праву назвать своим, оказалась новенькая, сверкающая эмалью кастрюля, которую он зачем-то припер из Обнинской командировки.

Любой другой на его месте протрезвел бы. Но Белугин закусил удила. С лицом оскорбленного патриция он бережно уложил обнинскую кастрюлю в огромный и полупустой чемодан. Металл гулко звякнул, чемодан вздулся. Белугин защелкнул замки . Накинул тяжелую шинель, надвинул шапку на брови и, бросив через плечо историческое: «Ты меня никогда не ценила!», шагнул своими незашнурованными хромачами в ледяную тьму.

Снаружи ревела классическая полярная пурга. Видимость — ноль, ветер и алкоголь валили его с ног. Но Белугин шел к своему счастью. Точнее, он успел пройти ровно сто метров.

На сто первом метре пары спирта, смешавшись с адреналином и нехваткой кислорода, ударил ему по мозжечку. Офицер поскользнулся на обледенелой сопке и с размаху рухнул в бездонный сугроб. Чемодан от удара распахнулся, выплюнув блестящую кастрюлю во тьму. Белугин барахтался в снегу, пытаясь спасти имущество, и в этой героической борьбе незаметно для себя потерял левый хромач — форменный кожаный ботинок. Хромач навсегда засосала полярная бездна.

Минут через двадцать гарнизонный патруль, пробивавшийся сквозь метель, наткнулся на сюрреалистическую инсталляцию: на верху сугроба, на чемодане сидел капитан третьего ранга в одном ботинке и нежно прижимал к груди кастрюлю, защищая ее от ветра. Патрульные, люди привычные к местному абсурду, отнеслись к телу с гуманизмом. Офицер патруля молча снял свой неуставной шарф и плотно замотал им коченеющую, лишенную хромача ступню офицера. В таком виде инсталляцию доставили в гарнизонную каталашку — оттаивать.

Разумеется, к утреннему построению «телеграф» сработал безупречно. Весь гарнизон от штабных писарей до трюмных машинистов уже в красках знал о «Побеге века» и ржал в курилках до икоты.

Утром слегка протрезвевший, но помятый Белугин готовился к последнему броску. Идти по снегу в одном шарфе было нельзя, и сердобольный дежурный мичман пожертвовал арестанту обувь из запасов комендатуры. Правда, подходящий валенок нашелся только один, да и тот оказался инвалидом: у него были варварски изрезано голенище — куски войлока пустили на натирание матросских блях пастой ГОИ.

Втиснув забинтованную шарфом ногу в этот зеленый от пасты, похожий на стоптанный шлепанец огрызок валенка, кап-три наконец-то добрался до двери своей Музы. Он нажал на кнопку звонка. Чемодан с кастрюлей и трусняками тяжело оттягивал руку.

Дверь открылась. На пороге стояла Любовь Всей Жизни в шелковом халатике.

Она посмотрела на него. И в эту секунду вся ее романтическая матрица с грохотом обвалилась.

Понимаете, этой роковой женщине нужен был РОМАН. Ей нужна была красивая, щекочущая нервы тайна. Ей льстил статус роковой разлучницы, ради которой бравый подводник с риском для карьеры бегает по гарнизону. Ей нужен был импозантный, пахнущий дорогим одеколоном офицер без обязательств, «чистый» мужской трофей.

А на ее пороге стояло помятое, небритое, пахнущее перегаром и казенной комендатурой существо. На одной ноге у существа красовался блестящий хромач, на другой — обкромсанный валенок с проглядывающим из-под него шарфом. За существом теперь тянулся шлейф гарнизонных насмешек, обуза с алиментами и перспектива делить с ним "однушку". В руке этот рыцарь сжимал чемодан, в котором сиротливо и глухо брякала единственная эмалированная посудина.

Муза окинула взглядом изувеченный валенок, кастрюлю, красные глаза Белугина и мгновенно, с безжалостной женской прагматичностью всё поняла.

— Витя, — сказала она ровным, чужим голосом. — Ты пьян. И ты выглядишь как идиот. Иди домой, к жене.

И дверь мягко, но непреклонно закрылась прямо перед его замерзшим носом.

Белугин остался стоять в подъезде. Он не колотил в дверь. Не плакал. В этот момент к нему просто пришло то кристально ясное, холодное философское озарение, которое рано или поздно настигает каждого, кто путает литературу с жизнью. Он понял, что свобода — это не когда ты гордо уходишь в ночь. Свобода — это когда ты стоишь в подъезде в обрезке зеленого валенка, и тебе совершенно некуда идти, кроме как обратно, к чешской стенке, купленной на деньги тещи.

И в этом не было ни трагедии, ни высокого пафоса. Был только стыд, гудящая голова и Обнинская кастрюля, в которой даже нечего было сварить.

Белугин поплелся в казарму экипажа. Был еще один запасной аэродром — кабинет замполита. Ленинская комната, диван из кожзама.

Дневальный отдал честь. Дежурный мичман нашел в баталерке подходящие хромачи. Он постучал в кабинет замполита. Щелкнул замок, и в щель высунулось мятое лицо комиссара в вытянутом на коленях спортивном костюме с олимпийским мишкой.

— Николай Эдуардович, — выдохнул Белугин. — Пусти на диван. Мне нужно политическое убежище.

Замполит окинул взглядом валенок и чемодан.

— Мест нет, Витя. Устав не предусматривает нахождение кастрюль в красном уголке. А если честно — я сам со своей старухой вдрызг разосрался. Третьи сутки тут на диванчики живу, хожу в столовку с экипажем, а вечером жру кильку в томате под портретом Горбачева. Иди домой. Мне самому тошно.

Таким образом партия тоже умыла руки.

Мороз крепчал. Гордость вымерзла окончательно. Белугин побрел домой. В конце концов, у него там прописка.

Он поднялся на свой этаж. Долго жал на кнопку звонка.

Тишина.

Затем по ту сторону двери послышались легкие шаги.

— Кто там? — голос жены звучал абсолютно спокойно.

— Тань. Это я. Открой.

...Пауза. Густая, тяжелая тишина лестничной клетки.

— Тебя здесь не ждут, Витя, — донеслось из-за двери. Слова падали, как бетонные блоки. — Ты выбрал свободу. Свобода — там у твоей проститутки. Ты что, думаешь я не знаю в какую свободу ты отправился? Что она тебя тоже выгнала? Нам тоже ты не нужен! Шуруй отсюда! Без тебя обойдемся! Не сквози под дверь.

Щелчок замка. Свет в глазке погас.

Счетчик щелкнул в третий раз, отрезав капитану третьего ранга путь к отступлению. Смех закончился. Началась суровая береговая проза.

Вычеркнутому из списков живых Белугину оставался только один путь — в «малосемейку», к дружкам "шатунам". Туда, где в прокуренных, ободранных комнатах кучковались вечно холостые лейтенанты, разведенные мичманы и прочие жертвы гарнизонного матриархата. Он пришел туда, бросил чемодан в угол и лег на продавленный матрас.

Но парадокс советского военно-морского флота заключался в том, что ты мог потерять семью, смысл жизни, иллюзии и даже левый ботинок, но ты физически не мог не прийти на утреннее построение. Белугин не стал свободным художником на дне стакана. Каждое утро он был обязан натягивать пропахшую табаком форму идти на службу.

Вот только служба эта представляла собой изощренную, чисто гашековскую форму психологической пытки.

Родной крейсер Белугина в это время утюжил глубины Атлантики. Но на его борту сидел другой, сменный экипаж. А экипаж Белугина «отдыхал» в гарнизоне.

Месяцы нахождения экипажа на берегу — это время тотального, безудержного, уставного разложения. Лишенные железного корсета корабельной дисциплины, отрезанные от спасительных вахт и механизмов, подводники гнили заживо. Их сгоняли в холодные казармы на бесконечные политзанятия. Мужики, умеющие вслепую перезапустить реактор, сутками сидели за партами, слушая бубнёж замполитов и выписывая в тетрадочки решения очередного Пленума ЦК КПСС.

И экипаж пил.

Белугин не был одиноким демоном Врубеля в своем падении. Добрая половина его сослуживцев занималась ровно тем же — они технично, системно и глухо спивались. У каждого имелся свой железобетонный повод, своя личная трагедия в анамнезе. Минёр пил, потому что его "побрили" с очередным званием, помощник командира — потому что жена уехала в отпуск на юг и прислала оттуда документы на развод; командир дивизиона живучести пил из-за хронического экзистенциального ужаса перед грядущей проверкой из штаба флота. А Белугин пил из-за закрытой двери и обнинской кастрюли.

На берегу для офицеров и мичманов действовало негласное правило: кто сегодня не "в наряде" — тот пьян. На политзанятиях элита атомного флота сидела с чугунными головами, аккуратно дыша перегаром в сторону от трибуны. Офицеры делали вид, что конспектируют тезисы генсека о перестройке, а сами рисовали в тетрадях чертиков, мечтая, чтобы стрелка часов быстрее доползла до семнадцати ноль-ноль.

А вечером подавляющее большинство стекалось в малосемейку.

Из блестящего, подающего надежды офицера Белугин превращался в гарнизонное привидение с седеющей щетиной. А его знаменитая кастрюля — тот самый символ великого мужского бунта — нашла свое истинное, объединяющее экипаж предназначение. Она стала полковым котлом. В ней офицеры варили бражку и мешали казенное «шило» с пахнущей ржавчиной водопроводной водой. Три литра. Как раз на вечер для страждущих подводников, пытающихся утопить в этаноле свои береговые страхи.

Прошло полгода.

Как-то вечером Белугин сидел один в общей кухне малосемейки. За окном привычно выла пурга. На табуретке, застеленной старой газетой «На страже Заполярья», стояла та самая кастрюля. Эмаль на ней давно облупилась, дно покрылось желтым налетом от декалитров разведенного спирта. На дне плескалось грамм триста вчерашнего недопитого разбавленного «шила».

Белугин медленно нагнулся, зачерпнул пахучую жидкость мятой алюминиевой кружкой. Поднес к губам и вдруг замер, уставившись на свое отражение на дне оббитой посудины. На него смотрел постаревший на десять лет, опустившийся мужик с пустыми глазами.

Он ведь хотел уйти красиво. Хотел страстей, Вронского, полета, цыганщины. Ему казалось, что он разрывает цепи мещанства. А в итоге весь его великий исход, вся его хваленая свобода и независимость сжались до размеров этой трехлитровой тары, из которой спивался его оставленный на берегу экипаж.

Он не заплакал. На флоте вообще не плачут от осознания собственной ничтожности. Белугин просто залпом выпил, вытер губы рукавом тельника и поставил кружку обратно в кастрюлю.

Металл ударился о металл. По пустой комнате разнесся короткий, глухой, мертвый звук. Он был похож на погребальный колокол, у которого оторвали язык.

Капитан третьего ранга откинулся на спину и уставился в желтый, покрытый потеками потолок. Ему больше не нужно было никуда бежать, нечего было делить и некого было любить. Партия, флот, любовница и жена оставили его в покое. Он достиг абсолютной, химически чистой, чудовищной свободы. И от этой свободы хотелось выть...