«И спросил брат Авву Игнатия:

— Отче, как ты думаешь, что такое реальность?

— Это прекрасная вещь, и была бы очень простой, если бы люди не взяли себе в голову объяснять, что это такое».

(из сборника «Отцы-пустынники смеются»)

В древних монастырях, если верить патерикам, всегда существовало одно комичное, но неразрешимое противоречие. Игумен мыслил категориями вечности, проповедовал о спасении души и горних высях. А монастырский эконом в это же самое время уныло пересчитывал в подвалах мешки с прогорклым овсом, бочонки с маслом и дырявую ветошь, прекрасно понимая: братия, конечно, молится усердно, но одним Духом Святым сыта не будет.

Атомная подводная лодка — это тот же монастырь, только железный, подводный и с баллистическими ракетами вместо колокольни. Командир здесь мыслит категориями стратегического сдерживания. Старпом живет понятиями Родины, Устава и боевой задачи. А мичман-интендант, этот корабельный эконом, абсолютно точно знает: вся эта железобетонная флотская духовность и готовность к самопожертвованию закончатся ровно в ту минуту, когда у экипажа пропадет сахар, табак или сухие носки.

Это вечный экзистенциальный спор эсхатологии с тушенкой. И выигрывает в нем всегда тушенка.

В монастырях, кстати, случалась и другая беда: если игумен срывался и начинал сквернословить, это считалось катастрофой для духовной жизни обители. На флоте же всё обстояло с точностью до наоборот. Настоящим, леденящим душу бедствием для экипажа были замполиты, старпомы и командиры, которые органически не умели пользоваться многоэтажным флотским матом.

Ведь в замкнутом железном цилиндре мат — это не ругательство, это жизненно важный предохранительный клапан для спуска паров праведного гнева. Адекватный командир поорал, выстроил из нецензурных слов изящную многопалубную конструкцию, сбросил внутреннее напряжение — и пошел пить чай, никого не расстреляв.

Но если начальник говорил исключительно сухим казенным жаргоном, никогда не повышал голоса и не ругался — экипаж начинал седеть. Такие люди были самыми страшными для коллектива. Потому что «уставщина» в руках идейного унтер-Пришибеева, дослужившегося до капитана второго ранга, ничуть не лучше дикой «годковщины» какого-нибудь старшины второй статьи из люмпен-пролетариата. Разница лишь в том, что необразованный старослужащий бьет кулаком в умывальнике, а правильный офицер выматывает душу строго по параграфам: методично, законно и с ледяным садизмом.

Именно таким унтер-Пришибеевым и был старпом на одной из северных лодок. Человек абсолютной, кристальной идеи. Рыцарь без страха и упрека, свято веривший в передовицы газеты «Красная Звезда» и антиалкогольные постановления партии. А мичман Есентюк, начальник продовольственного снабжения на той же лодке, был человеком земли. Интендант знал, что склады на базе охраняют прапорщики, а прапорщики не читают газет. Они признают только одну, твердую и конвертируемую военно-морскую валюту — «шило» (чистый спирт). Дашь на склад канистру «шила» — получишь для экипажа лучшую сгущенку, балыки и первосортное вино. Не дашь — получишь то, что положено по норме, то есть пищевой мусор.

Перед уходом в тяжелую шестидесятисуточную автономку Есентюк пришел к этому идейному старпому с челобитной: просил выделить заветную канистру спирта для «смазки» береговых механизмов снабжения.

Старпом взвился до подволока:

— Взятки?! Казенным спиртом?! Да я вас, товарищ мичман, под трибунал пущу! Мы не будем кормить коррупцию! Получать всё строго по накладным!

Интендант философски пожал плечами, вздохнул и пошел получать строго по накладным.

Эти шестьдесят суток экипаж той лодки запомнил на всю оставшуюся жизнь. Вместо положенной благородной консервированной картошки на борт загрузили сырую, перемороженную и гнилую. Ее приходилось чистить вручную, вырезая черные язвы. Вместо баночной сельди выдали огромную деревянную бочку с ржавой селедкой. В первый же шторм эта бочка сорвалась, с грохотом ударилась о переборку и разлетелась в щепки. Пару дней вонь в жилом отсеке стояла жуткая, пока экипаж не привык. Селедку пришлось собирать с палубы и хранить в плотных мешках от ДУКа (корабельного устройства для выброса мусора), которые периодически падали и протекали, что также не озонировало воздух в жилом отсеке.

Мясо, выданное со складов, по всей видимости, пережило несколько ледниковых периодов. Его замораживали и размораживали столько раз, что оно приобрело консистенцию подошвы и легкий, неистребимый душок. Но главным оружием массового поражения стало вино. Вместо сухого каберне мичману всучили партию знаменитой бормотухи «Далляр». Этот химический нектар обладал таким реактивным слабительным эффектом, что уже через неделю от него отказался весь экипаж. Очереди в гальюны напоминали мавзолейные, а вахтенные сидели на постах с зелеными лицами.

Командир и старпом плевались, жевали резиновую говядину и проклинали интенданта последними флотскими словами.

— Ну а что вы хотели, товарищ командир? — отвечал Есентюк, глядя в тарелку. — Что хотели, то и получили. Пожалели «шила» — приятного аппетита.

К следующей автономке старпом подошел с тем же железным забралом. На робкие намеки Есентюка он ответил категорическим отказом и лекцией о чести офицера. Но экипаж второй раз умирать от диареи и цинги не собирался. В дело тайно вмешалась корабельная интеллигенция. Начмед и командир БЧ-2, люди прагматичные и любящие вкусно поесть, тихонько отвели Есентюка в сторонку и отцедили ему из своих неприкосновенных запасов необходимое количество спирта.

И случилось чудо. В море столы кают-компании ломились. Вместо слабительного «Далляра» в бокалах плескалось великолепное «Токайское». На тарелках розовел нежный балык, нарезался полупрозрачными кружочками сервелат, а картошка была похожа на картошку, а не на эксгумированные останки.

Старпом вызвал Есентюка в кают-компанию и, отрезая ломоть сервелата, довольно жмурясь, менторским тоном выговаривал интенданту:

— Вот видите, Есентюк! Можете же, когда захотите! И безо всякого взяточничества! Честная, принципиальная позиция всегда побеждает!

И тут интендант, человек простой и не склонный к политическим интригам, честно ляпнул:

— Да какая там позиция, товарищ старпом. Это всё благодаря помощи дока и командира БЧ-2. Если б они «шила» на склад не отслюнявили, мы бы сейчас опять гнилую картошку жрали.

В кают-компании повисла мертвая тишина. Вилка выпала из рук старпома и со звоном ударилась о тарелку. Робеспьер проснулся.

— Что-о-о?! — взревел старпом, багровея. — Вы... вы кормите коррупцию у меня на борту?! В то время как партия провозгласила беспощадную борьбу с казнокрадством?!

Он посмотрел на особиста и замполита и, не дождавшись слов одобрения, предложил стереть преступную группировку в порошок.

Замполит был человеком умным, пожившим и прекрасно понимавшим разницу между линией партии и корабельным пайком. Выслушав гневную тираду старпома, он тяжело вздохнул и назначил на вечер официальное офицерское собрание. Но за полчаса до начала перехватил в коридоре поникшего мичмана Есентюка.

— Значит так, Митрич, — тихо сказал замполит, глядя ему в глаза. — Сейчас я буду тебя рвать на куски. Ты сиди, понурь голову и делай вид, что осознал. Прими это собрание как театр одного актера. Весь спектакль — исключительно для старпома, чтоб его не разорвало от собственной значимости. Понял?

Собрание прошло блестяще. Замполит гремел с трибуны, метал молнии, клеймил позором пьянство, взяточничество и расхитителей социалистической собственности. Он говорил так убедительно, что сам себе почти поверил, хотя после собрания с удовольствием закусил сервелатом. Старпом сидел с просветленным лицом инквизитора, торжествуя победу над пороком.

По возвращении в базу неутомимый старпом потребовал от замполита идти в штаб дивизии, к НачПО, и писать официальную «телегу» на коррупционера Есентюка. Замполит, чертыхаясь про себя, понуро поплелся в штаб. НачПО, который этого старпома знал давно и тихо ненавидел за деревянную правильность, «телегу» убрал под сукно.

После той автономки правдорубу вышла удача слетать в отпуск по путевке жены в Минеральные Воды. И там, на югах, с этим пламенным борцом за справедливость случилась классическая гоголевская карма.

Приехав в санаторий, старпом обнаружил, что вид из его номера открывается не на горы, а на глухую кирпичную стену с помойкой. Он спустился к администратору и потребовал переселения. Вялый южный администратор посмотрел на него масляными глазами и тихонько шепнул:

— Уважаемый, доплатите «четвертной», и я сделаю вам люкс с видом на Эльбрус.

И тут старпома понесло. Он устроил скандал на весь холл. Кричал о вымогательстве, о советских законах, грозил прокуратурой и парткомом. Администратор спорить не стал. Он извинился, вежливо улыбнулся и оставил офицера в номере с видом на помойку.

Вечером расстроенный отпускник пошел с супругой в ресторан. Там он, чтобы снять стресс, взял бутылочку коньяка. Всего одну. Выпил сам, ибо жена не потребляла вообще. Вел себя прилично, никого не трогал, но от бутылочки его стало покачивать. Когда он, слегка пошатываясь, вышел на освещенное крыльцо ресторана, его уже ждали. Злопамятный администратор сделал всего один телефонный звонок. Из темноты вынырнул наряд милиции.

— Товарищ, вы находитесь в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения, порочащем честь советского военнослужащего! — радостно отчеканил начальник патруля.

Борца с пьянством и коррупцией скрутили под возмущенные крики жены. Супруга грудью бросилась на амбразуру, доказывая сержантам, что они не имеют права, что перед ними — кадровый старший офицер! И она была абсолютно права. По суровым советским законам гражданская милиция не имела права оформлять военных в обычный вытрезвитель. Закон категорически запрещал бросать в эти скорбные заведения военнослужащих, сотрудников КГБ, депутатов и беременных женщин.

Поэтому наряд милиции поступил строго по инструкции, с садистской бюрократической радостью: они просто сдали «теплого» правдоруба с рук на руки вызванному военному патрулю местного гарнизона. Комендантские ребята, конечно, сажать в камеру коллегу не стали. Они его отпустили проспаться в номер с видом на помойку, но предварительно всё педантично запротоколировали.

А наутро, как полагается по всей строгости устава, на Север полетела официальная бумага — разгромная «телега» от местного коменданта о недостойном поведении старшего помощника командира в отпуске.

Старпом вернулся на Север злой, как тысяча чертей, помятый и лишенный премии. Он сходил с экипажем еще в одну автономку, молча скрипя зубами и больше не суя свой идеологический нос в темные дела снабжения. По всем канонам суровой флотской справедливости, после такого позора путь на повышение ему был наглухо закрыт. С такой «телегой» в личном деле впору было сидеть ровно и не отсвечивать до самой пенсии.

Но штаб дивизии состоял из людей, смертельно уставших от этого ходячего цитатника, и руководствовался не столько уставом, сколько инстинктом самосохранения. Отцы-командиры мудро рассудили: нехай этот деревянный борец за идеалы лучше мозолит глаза ленинградским профессорам пару лет, чем продолжает вынимать душу из штаба и родных экипажей. Авось столица и учеба его хоть немного исправят, ну а если нет — так хоть в дивизии два года будет спокойная жизнь без его праведных истерик.

Поэтому, слава Богу, когда подошла его очередь, он парадоксальным образом пошел на повышение и отбыл в Ленинград, в знаменитую Военно-морскую академию — высшую кузницу кадров, где из таких упертых служак теоретически должны выковывать адмиралов и штабных стратегов. Экипаж облегченно выдохнул, перекрестился и потерял его из виду.

Но в это время в стране и на флоте сменилась эпоха: рухнула и исчезла страна, а этот принципиальный старпом благополучно выслужил свои годы и вышел в отставку. Он и сегодня жив-здоров. Сидит на своей даче на классических шести сотках где-нибудь под Синявино, воюя с сорняками. Вечерами этот седой, но всё такой же несгибаемый борец с реальностью надевает очки, запускает на стареньком ноутбуке хитрый VPN, постит картинки о том, как он жарит шашлыки, и периодически строчит гневные, пышущие ядом комментарии под постами бывшего матроса Тузова.

Он яростно стучит по клавиатуре, доказывая интернет-аудитории, что всё написанное — гнусная ложь и пасквиль. Что на великом советском флоте отродясь не было ни дикой годковщины, ни мордобоя, ни повального офицерского пьянства, ни казнокрадства. Что спирт выдавался строго на протирку контактов, а экипажи питались исключительно по ГОСТу.

А когда пальцы устают воевать с этой неидеальной, саркастичной жизнью, он тяжело вздыхает, отворачивается от монитора и берет в руки пульт. Он включает кабельный канал «Ностальгия» и с блаженной, умиротворенной улыбкой смотрит бесконечные повторы программы «Время» и передачи «Служу Советскому Союзу!».

Там, по ту сторону экрана, всё по-прежнему правильно, чисто и строго по уставу. Там дикторы не врут, там удои растут, а честь офицера сияет, как свежевычищенный пятак, не запятнанная ни гнилой картошкой, ни деревянными бочками с селедкой, ни минераловодским вытрезвителем.

«Там, где господствует глупость, разумному человеку остаётся только одно — притвориться ещё большим дураком». Арлекино - вечный спутник Коломбины

В среде сугубо гражданской, пахнущей растворимым кофе и вольной небритостью, принято считать аксиомой, что военная служба — это такой естественный отбор наоборот. Мол, в казармы попадают исключительно дебилы, недоноски и имбецилы, чей IQ не позволяет отличить пуговицу от стоп-сигнала. Спорить не будем: персонажи, чей мозг напоминает гладкую поверхность бильярдного шара, в СА и ВМФ встречались. И встречались нередко. Но — и в этом кроется главный нюанс — промеж гражданского населения таких экземпляров болталось ничуть не меньше, а зачастую и с избытком, просто там их идиотизм не был так эффектно оттенен строгостью устава и блеском начищенных хромачей.

На флоте же ситуация обострялась до предела. Там, где железо сопрягается с ядерным реактором, любая «гражданская инициатива» превращалась в акт терроризма против здравого смысла. Среднестатистический «пиджак», приходя на борт, смотрел на срочника как на говорящую подставку для гаечного ключа, совершенно не допуская мысли, что под пилоткой может скрываться интеллект, отточенный выживанием в условиях вечного мазута и заполярного абсурда.

Эта святая уверенность в собственном превосходстве и порождала те самые катастрофы, от которых седели боцманы и икали адмиралы. Ведь матросская логика — она гибкая, как змея в шторм: если что-то слишком низкое, то матрос сдует колеса. Гражданская же логика пряма и тупа, как лом: если колеса спущены — их надо накачать. А то, что после этого машина превращается в гигантскую консервную банку, вскрытую бетонным козырьком, — это уже, извините, издержки высшего образования.

Итак, вернемся в те славные времена, и вспомним о том что флотская служба — это искусство баланса между бдительностью и милосердием.

Когда мы стояли на плавпирсе в Гаджиево, и жизнь наша напоминала замедленную съемку внутри стального кита.

Командир дивизиона "Старт", капитан-лейтенант Кораблев — человек, который годами позже впишет свое имя в историю как командир К-84, — напутствовал меня перед каждым приходом «пиджаков» с суровостью инквизитора.

— Слушай Тузов, — чеканил он, — гражданский специалист на борту АПЛ — существо непредсказуемое и крайне опасное для инвентаря и ЗИПа. Он слямзит всё: от медного зажима до плафона аварийного освещения. Для гражданского здесь всё является вожделенным сувениром. Следи за ним, как за зеницей ока. Не давай ему отворачиваться от ракетной шахты, пусть паяет эту приблуду под твоим зорким гипнозом.

Я и следил. Водил бедного КИПовца в гальюн чуть ли не под конвоем. Тот смотрел на меня глазами котенка, который еще не успел нагадить, но его уже профилактически натыкали мордочкой в чье-то вчерашнее дерьмо — просто для поддержания тонуса и осознания момента. Но была в этом суровом надзоре и своя, глубоко эшелонированная «контрабандная» сторона. Хлеба у нас на борту было вволю, причем того самого, легендарного — заспиртованного в целлофан, пахнущего спиртом и вечностью.

Я видел, как мой подопечный, терзаемый мелким мещанским бесом, тишком запихивает под куртку этот увесистый батон флотского деликатеса. Я промолчал. Видел, но слова не выдавил. Пусть несет — дома детям нарежет, под байки о том, как пахнет настоящая автономка. Мы люди не жадные, нам государственного хлеба не жалко, лишь бы плафоны в отсеке остались на своих штатных местах, а не ушли в народ в качестве сувениров.

И пока я в Гаджиево проявлял чудеса гуманизма, позволяя «пиджаку» умыкнуть заспиртованный батон, в Западной Лице (она же Заозерск) за гражданским элементом не уследили. И случилось там такое, что до сих пор пересказывают в курилках от Видяево до Полярного.

Там, в суровом Мурманске-150, который на карте стыдливо именовался Западной Лицей, путь офицеров от уютной пятиэтажки до железного чрева корабля пролегал через семь километров обледенелых сопок. Эту дистанцию преодолевали не пешком, а на «Коломбине».

Почему «Коломбина»? Флотский юмор — он ведь как морская соль: едкий, въедливый и проникает даже под слой консервационной смазки. Коломбина — это персонаж итальянской комедии дель арте, плутоватая служанка, которая вечно крутит любовь с Арлекином и умудряется выходить сухой из самых нелепых передряг. Наш гарнизонный транспорт был именно такой капризной дамой. Эта «примадонна» в разные годы меняла обличье: от пропахшего бензином ЗИЛ-131 до могучего Урала, но к описываемому моменту ее роль исполнял новенький КамАЗ-4310.

Любопытно, что это чудо техники, нежно именуемое в интеллектуальной Западной Лице «Коломбиной», в Оленьей Губе и Гаджиево звалось куда более приземленно, грубо и — что важнее — показательно. «Скотовоз». В этом названии, как в капле отработанного мазута, отражалась вся глубина трогательной «любви» военного начальства к своим подчиненным.

Каждый офицер и мичман, втиснутый в промерзшее нутро кунга, кожей чувствовал: для системы он не покоритель глубин, а штатная скотоподобная единица, которую полагается доставлять к месту службы плотно упакованной в железный ящик. Без лишних удобств, без особого тепла и без малейших претензий на человеческое достоинство. Тебя везли на убойную вахту, и само имя машины каждое утро напоминало: ты здесь — тягловая сила, и отношение к тебе соответствующее.

Для тех, кто вырос в мире легковушек: «Коломбина» системы «скотовоз» — это КамАЗ с КУНГом. За скучной аббревиатурой «Кузов Унифицированный Нулевого Габарита» скрывалась сама жизнь. Это герметичная железная будка, в которой автономная печка сражалась с заполярным минусом. Когда снаружи ледяной ветер срывал ушанки, КУНГ становился единственным оазисом тепла, насквозь пропитанным запахом мазута, старых шинелей и бесконечных офицерских баек.

КамАЗ-4310 был настоящим зверем, вездеходом шесть-на-шесть, но обладал одной фатальной анатомической особенностью. Его КУНГ, спроектированный какими-то заоблачными конструкторами, оказался ровно на десять сантиметров выше воротного проема штатного ангара автобазы. Бетонный козырек бокса смотрел на крышу машины с холодным презрением: «Не лезь, раздавишь».

Однако матрос Ильин, штатный водитель этой «Коломбины», решал данную геометрическую задачу с изяществом квантового физика. Система централизованной подкачки колес на КамАЗе позволяла творить чудеса. Каждый вечер Ильин, подъезжая к боксу, крутил краны и стравливал давление в огромных баллонах. КамАЗ тяжело вздыхал, «приседал» на полуспущенных колесах, теряя те самые критические сантиметры роста. И тогда Ильин на полусогнутых, буквально на цыпочках, заводил своего гиганта в узкий зев проема. Ворота закрывались, Ильин подкачивал колеса обратно до упора, чтобы машина стояла ровно, и уходил в казарму.

Это был ежевечерний ритуал, балет на грани фола, о котором знал только он и, возможно, небеса. До того самого рокового дня, когда на сцену вышел человек, лишенный чувства флотского равновесия.

Но 23 декабря 1989 года Ильин загремел в санчасть. На замену «захворавшему воину» командировали гражданского водилу. И вот тут-то отсутствие «надсмотрщика» и сыграло свою роковую роль.

Вольнонаемный товарищ подошел к делу с чисто гражданским перфекционизмом. Открыл ворота, увидел КамАЗ, грустно стоящий «на ободах». «Непорядок! — подумал он. — Машина должна стоять гордо!» Он запустил дизель, закачал воздух в систему и, разумеется, до звона накачал колеса. Машинка выпрямилась, расправила плечи и засияла готовностью к подвигу. Прогрел, выкурил сигаретку и нажал на газ.

КамАЗ тронулся. Но железный проем ворот оказался куда более весомым аргументом, чем алюминиевые мечты гражданского человека. Верхняя кромка ворот сработала как гигантский консервный нож. С чудовищным скрежетом, от которого у чаек в губе случился коллективный обморок, проем вскрыл крышу КамАЗа от заднего борта до самой кабины.

Кунг разворотило в клочья. Остатки крыши задрались вверх и телепались на пронзительном ветру, напоминая крылья изнасилованной голубки (кстати, Коламбина переводится с итальянского именно так), пытающейся взлететь в последний раз. Машина была приведена в состояние полной, дистиллированной негодности. Офицеров в тот день к пирсам вез старый, холодный и сочувственно поскрипывающий ЛАЗ.

Когда Ильин увидел свою «Коломбину», вскрытую бетонным козырьком, как консервным ножом, воздух в Гаджиево загустел от невысказанного. Матрос шагнул к гражданскому водиле и прохрипел:

— Ты что ж, гражданское мудило, сделало?! Ты машину в хлам угрохал!

Тот, не вынимая спички из зубов, огрызнулся в ответ:

— Сам ты военно-морское мудило! Кто ж знал, что у тебя тут спецэффекты? Не сказал, что колеса спускать надо — вот и получай.

Ильин, едва не задохнувшись от праведного гнева и остатков гриппа, сорвался на крик:

— Как я тебе сказать мог?! Меня в госпиталь на скорой везли, у меня температура сорок была! Я, пилять, помирать готовился, а не инструктажи для идиотов проводить! Ты что не видел что не влезешь?

На этом дискуссия закончилась. Возразить было нечего. Один готовился к встрече с апостолом Петром, другой верил в манометр и «науку», а «Коломбина» в это время превращалась в груду лохмотьев.

Круг замкнулся. Тот кузов списали на гвозди. Те самые гвозди, что другие срочники выковыривали в своей казарме где-то неподалеку. Ибо на флоте всё едино: если ты не успел передать свою тайну выживания ближнему — жди, что этот ближний придет с насосом и всё разрушит к чертовой матери.

Человек есть то, что он ест. А матрос ест то, что ему дадут.

Людвиг Фейербах (в адаптации кока)

Перед отправкой на флот случилось чудо – меня выпустили в увольнение. Первый и последний раз.

Северодвинск летом – это город-призрак. Мертвый сезон. Все, у кого были деньги или родственники на юге, свалили. Улицы пусты, ветер гоняет пыль.

Я, лысый, в мешковатой робе, забрел в какую-то столовку, поел человеческой еды за свои небольшие деньги. А потом, от безысходности, пошел в Драматический театр. Давали какую-то перестроечную муть про гласность и совесть.

Постановка была неплохая, но более интересный спектакль разворачивался в зале.

Передо мной сидела мамаша с дочкой моего возраста. Девушка – кровь с молоком, этакий пЭрсик. Я дышал ей в затылок перегаром казенной каши.

Они оборачивались. Бросали на меня взгляды – как на таракана, выползшего из щели. Брезгливый, с опаской. Мол, сидит тут какое-то недоразумение, портит культурный фон.

Зато на курсантов Школы техников («шиташников»), сидевших рядом, мать и дочь взирали с вожделением. У тех – форма с иголочки, погончики, будущее. А у меня – лысая голова и перспектива чистить гальюны. Классовое расслоение, однако.

К осени Империя догнила окончательно, и флоту срочно понадобилось свежее мясо. Нас, недоученных «карасей», решили распихать по экипажам досрочно.

В конце сентября остатки нашей тысячи собрали, выдали рундуки (вещмешки с барахлом) и погнали строем на вокзал. Погрузили в эшелон. Третья полка (багажная) стала моим временным домом.

Но было счастье. Нам выдали Сухой Паёк. Впервые за полгода я наелся. Жрал тушенку прямо из банки, закусывал галетами и понимал, что жизнь удалась.

Поезд тронулся. Мы ехали из осени в зиму. Выехали в шесть утра, а прибыли в Североморск глубокой ночью. И попали в Мордор...

Нас пригнали на ПТК (приемно-техническую комиссию) Североморска. Это были огромные авиационные ангары. На улице минус 25. В ангаре – «Ташкент», минус 10.

Выстроили на плацу, провели шмон рундуков. Селекция выглядела впечатляюще. У кого не хватало носков или кальсон – тех сразу отсеивали в роту охраны (видимо, стеречь то, что еще не сперли). У кого комплект – тех в элиту, в экипажи.

Я попал в категорию «счастливчиков». Но мой «покупатель» где-то загулял. Как потом выяснилось, экипаж учился в Палдиски (Эстония), а второй – болтался в море. Про меня тупо забыли. Я завис на ПТК на два месяца.

ПТК того времени – это чистилище. Толпы голодных, злых матросов. Кормили нас по принципу «Чтобы не сдохли, но и не жили». В меню – гнилая, черная, мороженая картошка. Сваренная на воде. Без масла. Без соли. Без совести. Это месиво называлось едой. Жрать его было невозможно, не жрать – смертельно.

Каждый день нас гоняли на «работы». Чистить снег, долбить лед, убирать свинарники (где свиньи питались лучше нас), кочегарить в котельной.

Я быстро понял: кто работает – тот умирает. Надо гаситься. И тут прозвучал вопрос старшины:

– Кто умеет ремонтировать лопаты?

Лес рук отсутствовал. Лопат было море, все сломанные, инструмента – ноль. Дураков нет.

– Я! – сделал шаг вперед матрос Тузов.

Расчет был прост: раз нет инструмента, значит, нет и работы.

Меня отвели в какую-то каморку, заваленную черенками и ржавым железом. Я заходил туда, создавал видимость бурной деятельности, чинил пару черенков с помощью мата и кирпича, а потом… потом просачивался в библиотеку.

Библиотекарша, женщина святая и одинокая, смотрела на меня, как на йети, который вдруг попросил скрипку:

– Вам чего, матрос?

– Лескова. И, пожалуй, публицистику Льва Толстого. Весь том. Она выдавала.

Я забивался в самый темный, теплый угол между стеллажами и читал. Пока мои товарищи долбили лед ломами на ветру, я погружался в мир русской классики. Прочел всего Лескова. Осилил Толстого. Я стал, пожалуй, самым начитанным ремонтником лопат в истории Северного флота. Интеллигенция выживает при помощи мимикрии.

И вот в один из снежных дней нас повели в кино. Фильм показывали раз в неделю, по воскресеньям. Это был единственный луч света в царстве мороженой картошки.

Мы сидели в холодном зале, грели друг друга боками. Смотрели на экран.

Вдруг сеанс прервали. Вспыхнул свет. На сцену вышел офицер. Лицо серое, уставшее.

– Товарищи матросы, – сказал он буднично, как объявляют об отмене ужина. – Советского Союза больше нет.

В зале повисла тишина.

– Теперь мы служим в СНГ. Кина не будет. Выходи строиться.

Мы вышли. Телевизоров не было, газет нам не давали. Создалось ощущение: Империя, которая казалась вечной, рухнула, пока мы смотрели кино.

Но нам было плевать. Больше волновало, дадут ли сегодня на ужин хоть каплю масла в эту проклятую мороженую картошку…

СССР кончился. А голод и холод остались.

Всем привет! Пристегните свои привязные ремни, мы начинаем.

Сегодня поговорим о тех людях, кого пассажиры обычно не замечают, но о тех, кто выполняет важную работу. О тех, кто первыми встречают самолеты после посадки и провожают их на вылет. О тех, кто руководит «парковой» самолетов и помогает экипажу на земле. О «хозяевах перрона» - агентах перронного обслуживания.

Встреча самолета

Самолет может еще только подлетать к аэродрому, а на земле уже во всю идут приготовления. Самолету определяется номер стоянки, и туда выезжает целая команда на спецтехнике: автотрапы, машины для багажа, автобусы для пассажиров, топливозаправщики, пожарные расчеты и другая техника по необходимости. Вся техника останавливается в строго отведенных для нее местах, чтобы не создать помеху рулящим воздушным судам. Само место стоянки воздушного судна внимательно осматривается агентом - на нем не должно быть никаких посторонних предметов, а различная маркировка должна быть хорошо видна.

Как только самолет приземлился и начал рулить в сторону стоянки, начинается самая интересная часть работы.

Авиационный язык жестов

«Радиосвязь - хорошая штука, но не везде применимая» - подумали когда-то давным-давно умные люди и решили, что встречать самолет и помогать ему заруливать нужно только жестами. И назвали эти жесты «сигналами регулировщика». Сигналы можно подавать как жезлами, так и просто ладонями.

Самолет приближается к стоянке, а агент уже стоит на своем месте с поднятыми вверх руками и встречает самолет, обозначая таким образом нужный гейт (стоянку) и свою готовность принять судно.

Всего таких жестов чуть больше 30, но мы рассмотрим самые часто используемые из них по мере того, как наш воображаемый самолет будет заруливать на стоянку.

Как только самолет повернул в сторону стоянки, агент показывает жест «продолжай руление вперед». Для этого нужно согнуть в локте вытянутые в стороны руки и производить движение жезлами вверх – вниз в направлении от уровня груди к голове. Также возможен и другой вариант - вытянутыми вперед руками производить движения вперед-назад, сгибая их в локтях.

Задача экипажа при этом - следить за жестами и рулить четко по желтой линии разметки, не допуская ухода воздушного судна левее или правее нее. Но если это все-таки происходит, регулировщик так же дает об этом знать с помощью жестов: при вытянутой левой/правой руке с жезлом в сторону под углом 90 градусов к туловищу правой/левой рукой подать сигнал "Двигаться вперед". Интенсивность движения сигнализирующей руки указывает экипажу скорость поворота воздушного судна.

Бывает и такое, что экипаж рулит слишком быстро, поэтому агент может подать жест «сбавь скорость»: для этого необходимо опустить вытянутые руки вниз жестом "похлопывания", производя движение жезлами вверх-вниз от пояса к коленям.

При приближении воздушного судна по разметке к линии остановки подается жест «стоп».

Для этого необходимо вытянуть руки с жезлами в стороны под углом 90 градусов к туловищу и медленно поднять их над головой до пересечения жезлов так, чтобы в момент пересечения колеса носовой стойки самолета остановились четко на линии остановки.

Для каждого типа воздушных судов есть свои линии остановки, размеченные на стоянках:

Как только самолет остановился, экипаж включает стояночный тормоз (как ручник на машине) и так же информирует об этом наземный персонал специальным жестом:

Кстати, чтобы сообщить о том, что самолет снят со стояночного тормоза, нужно просто сделать то же движение в обратном порядке, то есть разжать кулак.

Через некоторое время после остановки выключаются двигатели, а под колеса самолета устанавливаются колодки, о чем опять же экипажу сообщается жестом:

А если жезлы развернуть и развести руки в стороны, то получится жест «Колодки убраны» - все довольно просто.

Двигатели выключены, колодки установлены, конусы безопасности выставлены - теперь есть возможность подойти к самолету, подключить через специальный разъем гарнитуру для связи с экипажем, завершить все послеполетные процедуры и начать готовить самолет к новому рейсу.

Еще из интересных жестов есть такие:

• «запуск двигателей»

Для этого необходимо поднять правую руку с направленным вверх жезлом до уровня головы и выполнить круговое движение этой рукой, при этом одновременно левой рукой, поднятой над головой, указать на подлежащий запуску двигатель.

• «подключение/отключение аэродромного питания»

• «связь через гарнитуру»

Нужно вытянуть обе руки в стороны под углом 90 градусов к туловищу и прижать ладони к ушам.

Электронный ассистент парковки

В настоящее время идет перевод большинства процессов под управление автоматики. И парковка самолета тоже не стала исключением.

Сейчас во многих крупных аэропортах возле гейтов можно встретить электронного ассистента парковки, который помогает экипажу самостоятельно заруливать на место стоянки.

Принцип его работы основан на сканировании пространства перед собой. Так он может определить, отклонился ли самолет от осевой линии, и выдать экипажу указание довернуть вправо/влево.

А также существуют более продвинутые «помощники», способные измерять расстояние до самолета и выдавать экипажу сигнал об остановке.

Однако даже такие системы не способны полностью заменить все функции, выполняемые человеком, так что агенты по перронному обслуживанию будут по-прежнему актуальны еще долгое время.

——————————————————————

До новых встреч и хорошего полета!

via