С Праздником всех причастных!!!
С Днём моряка-подводника и 120-ти летием подводного флота России!!! Ура, товарищи!!!
0 просмотренных постов скрыто
С Днём Подводника: Сага о Титане, Свинце и проданной Мечте
«Из ничего не выйдет ничего...»
(У. Шекспир, «Король Лир». Эпиграф к судьбе проекта 705 «Лира»)
Приветствую всех причастных к флоту, сочувствующих и тех, кто до сих пор вздрагивает при слове «регенерация».
Сегодня 19 марта. День моряка-подводника. Дата эта не с потолка взята и не к фазам Луны привязана. Именно в этот день в 1906 году указом Николая II в классификацию судов военного флота была включена новая строчка — «подводные лодки». До этого момента эти железные сигары числились миноносцами, что, согласитесь, звучало как-то мелко для тех, кто добровольно лезет в бочку, чтобы уйти под воду. И вот уже сто двадцать лет мы празднуем этот день, хотя повод задуматься о бренности бытия у подводника возникает гораздо чаще, чем раз в году.
Вот возьмём вас, друзья-подводники. Вы, братцы, топтали палубы, дышали «рыбой» и пугали треску в морях, даже не подозревая, откуда у ваших ПЛ ноги растут. А растут они из моего огорода — из Усть-Каменогорска. Города, где вся таблица Менделеева не просто в недрах, а витает в воздухе, оседая в наших легких. Пишу я это сейчас глубокой ночью, пока мое семейство спит, а за окном дымят трубы, которые когда-то ковали щит Нерушимому Союзу.
Для начала — ликбез для тех, кто думает, что титан — это только для элитных «Лир» и «Комсомольца». Спешу расстроить: даже в самой обычной стальной «Щуке» или «Антее» нашего усть-каменогорского металла зашито на миллионы баксов. Он там везде, где сталь пасует перед химией океана.
Во-первых, это «уши» лодки — огромные обтекатели гидроакустики. Чтобы слышать, как краб чешет спину за десять миль, нос лодки должен быть твердым, как броня, но акустически прозрачным. Сталь звенит, резина рвется, а титан — идеален.
Во-вторых, это «почки» — теплообменники и конденсаторы. Там, где по трубкам летит перегретая соленая вода, обычная нержавейка превращается в решето за одну навигацию, а титановые трубки стоят вечно.
В-третьих, это баллоны ВВД: 400 атмосфер, чтобы выдуть воду из цистерн балласта — это вам не шутки, тут нужна легкость и прочность.
Но есть нюанс, за который инженеры готовы убивать. Гальванопара. Титан и сталь в морской воде — это мощнейшая батарейка. Титан тут работает как катод и с аппетитом «жрет» стальной корпус. Поэтому на верфях существовала целая религия спецпереходников. Стоило какому-нибудь матросу Васе с бодуна вкрутить обычный стальной болт в титановый фланец — и через месяц сталь вокруг превращалась в рыжую труху, а в трюм начинала хлестать вода. Титан — он как серый кардинал: спасает жизнь кораблю, но ошибок не прощает.
Однако, главный герой сегодня — проект 705 «Лира». Она же Alfa по НАТО, она же «Золотая рыбка». Самая быстрая, самая дорогая и самая безбашенная субмарина в истории.
В 60-х годах наши «средьмашевские» колдуны решили: хватит клепать стальные бочки. Нам нужен подводный истребитель. ТТХ были такие, что у адмиралов фуражки дымились. Корпус цельнотитановый, наш, усть-каменогорский. Лодка получилась лёгкая — всего 2300 тонн. Экипаж — 30 человек. Никаких срочников с тряпками, только офицеры. Скорость — 41 узел! Американцы выпускали по ней свою торпеду «Mark-48», а «Лира» делала циркуляцию на 180 градусов за 42 секунды и заходила торпеде в хвост. Акустики НАТО слышали этот визг и шли менять белье.
Чтобы разогнать эту пулю, нужен был движок особой злости. И туда воткнули реактор на жидкометаллическом теплоносителе. В трубах первого контура текла не вода, а расплавленный свинец-висмут. Свинец, кстати, с нашего Усть-Каменогорского СЦК, ныне Kazzinc. Плюс: давления почти нет, рвануть паром не может. Температура кипения — 1670 градусов. Минус и он же приговор: сплав застывал при 125 градусах. Реактор нельзя было глушить. Никогда. Лодка у пирса? Греем паром с берега. Дядя Вася в котельной запил, пар рубанули? Сплав остыл, превратился в камень, реактор — в могильник.
Всего построили семь таких лодок. Головная, К-64, умерла первой у пирса. А вот судьба К-123 — готовый триллер. 8 апреля 1982 года, Баренцево море. Лейтенант Логинов обнаруживает течь в парогенераторе. Но потекла не водичка. Из первого контура попер радиоактивный свинец. Две тонны расплавленного металла, светящегося от радиации! Сплав застывал на лету, превращаясь в радиоактивные «сопли» и крошку. Гамма-фон зашкалило. Экипаж не дрогнул. Лодку спасли, притащили в базу. Никто не умер сразу, но сколько рентген они нахватали — знает только Бог и секретный отдел. Самое смешное: лодку не списали. Ей вырезали весь реакторный отсек и вварили новый. «Лира» не хотела умирать.
А теперь — к интриге 90-х. Топливо для этих монстров делали у нас, на УМЗ. Уран-бериллиевый сплав. Бериллий — страшная вещь. В 1990-м у нас в Усть-Камане рванул цех, город накрыло розовым облаком. Мы до сих пор гадаем, светятся ли у нас кости. Союз рухнул. «Лиры» порезали. А топливо осталось лежать на складе УМЗ, в трех километрах от моего дома.
В 1994-м американцы узнали об этом и побелели. В Вашингтоне договорились с Алма-Атой. Зима. Гололед. Американские C-5 Galaxy садятся в Усть-Каменогорске. Местные технари выгнали на полосу «Змея Горыныча», сдули лед. Американцы в скафандрах погрузили бочки и увезли. Казахстану заплатили 27 миллионов долларов. По иронии судьбы, ровно столько стоила вилла на Лазурном Берегу, купленная в то же время одним «инкогнито» из Центральной Азии. Продешевили, братцы? Зато, говорят, мир спасли.
Где сейчас эти лодки? Титановые корпуса порезали в Северодвинске. Скорее всего, вы сейчас летаете в отпуск на «Боингах», в шасси которых есть частичка корпуса той самой К-123. А реакторы? Их вырезали целыми блоками. Огромные стальные бочки со свинцовым кубом внутри свезли в Гремиху. Там, в медвежьем углу Кольского, они годами ржавели под небом. Сейчас их вроде закатали в бетон в Сайда-Губе. Стоят памятники эпохе.
В итоге: «Лиры» ушли на иголки, титан ушел в небо, уран ушел в Америку. А мы остались. С памятью о том, как советские конструкторы сделали невозможное, наши моряки это невозможное укрощали, а политики это невозможное продали по цене элитной недвижимости.
АПЛ Проекта "Лира"
С праздником, товарищи. С Днем моряка-подводника. И пусть число погружений всегда равняется числу всплытий, даже если ваш реактор заправлен не свинцом и висмутом, а чистым энтузиазмом.
Матрос Тузов
Показать полностью
3
Эсхатология АПЛ, или почему на иделаах без «ШИЛА» далеко не уплывешь
«И спросил брат Авву Игнатия:
— Отче, как ты думаешь, что такое реальность?
— Это прекрасная вещь, и была бы очень простой, если бы люди не взяли себе в голову объяснять, что это такое».
(из сборника «Отцы-пустынники смеются»)
Швартовка БДРМ 667
В древних монастырях, если верить патерикам, всегда существовало одно комичное, но неразрешимое противоречие. Игумен мыслил категориями вечности, проповедовал о спасении души и горних высях. А монастырский эконом в это же самое время уныло пересчитывал в подвалах мешки с прогорклым овсом, бочонки с маслом и дырявую ветошь, прекрасно понимая: братия, конечно, молится усердно, но одним Духом Святым сыта не будет.
Атомная подводная лодка — это тот же монастырь, только железный, подводный и с баллистическими ракетами вместо колокольни. Командир здесь мыслит категориями стратегического сдерживания. Старпом живет понятиями Родины, Устава и боевой задачи. А мичман-интендант, этот корабельный эконом, абсолютно точно знает: вся эта железобетонная флотская духовность и готовность к самопожертвованию закончатся ровно в ту минуту, когда у экипажа пропадет сахар, табак или сухие носки.
Это вечный экзистенциальный спор эсхатологии с тушенкой. И выигрывает в нем всегда тушенка.
В монастырях, кстати, случалась и другая беда: если игумен срывался и начинал сквернословить, это считалось катастрофой для духовной жизни обители. На флоте же всё обстояло с точностью до наоборот. Настоящим, леденящим душу бедствием для экипажа были замполиты, старпомы и командиры, которые органически не умели пользоваться многоэтажным флотским матом.
Ведь в замкнутом железном цилиндре мат — это не ругательство, это жизненно важный предохранительный клапан для спуска паров праведного гнева. Адекватный командир поорал, выстроил из нецензурных слов изящную многопалубную конструкцию, сбросил внутреннее напряжение — и пошел пить чай, никого не расстреляв.
Но если начальник говорил исключительно сухим казенным жаргоном, никогда не повышал голоса и не ругался — экипаж начинал седеть. Такие люди были самыми страшными для коллектива. Потому что «уставщина» в руках идейного унтер-Пришибеева, дослужившегося до капитана второго ранга, ничуть не лучше дикой «годковщины» какого-нибудь старшины второй статьи из люмпен-пролетариата. Разница лишь в том, что необразованный старослужащий бьет кулаком в умывальнике, а правильный офицер выматывает душу строго по параграфам: методично, законно и с ледяным садизмом.
Именно таким унтер-Пришибеевым и был старпом на одной из северных лодок. Человек абсолютной, кристальной идеи. Рыцарь без страха и упрека, свято веривший в передовицы газеты «Красная Звезда» и антиалкогольные постановления партии. А мичман Есентюк, начальник продовольственного снабжения на той же лодке, был человеком земли. Интендант знал, что склады на базе охраняют прапорщики, а прапорщики не читают газет. Они признают только одну, твердую и конвертируемую военно-морскую валюту — «шило» (чистый спирт). Дашь на склад канистру «шила» — получишь для экипажа лучшую сгущенку, балыки и первосортное вино. Не дашь — получишь то, что положено по норме, то есть пищевой мусор.
Перед уходом в тяжелую шестидесятисуточную автономку Есентюк пришел к этому идейному старпому с челобитной: просил выделить заветную канистру спирта для «смазки» береговых механизмов снабжения.
Старпом взвился до подволока:
— Взятки?! Казенным спиртом?! Да я вас, товарищ мичман, под трибунал пущу! Мы не будем кормить коррупцию! Получать всё строго по накладным!
Интендант философски пожал плечами, вздохнул и пошел получать строго по накладным.
Эти шестьдесят суток экипаж той лодки запомнил на всю оставшуюся жизнь. Вместо положенной благородной консервированной картошки на борт загрузили сырую, перемороженную и гнилую. Ее приходилось чистить вручную, вырезая черные язвы. Вместо баночной сельди выдали огромную деревянную бочку с ржавой селедкой. В первый же шторм эта бочка сорвалась, с грохотом ударилась о переборку и разлетелась в щепки. Пару дней вонь в жилом отсеке стояла жуткая, пока экипаж не привык. Селедку пришлось собирать с палубы и хранить в плотных мешках от ДУКа (корабельного устройства для выброса мусора), которые периодически падали и протекали, что также не озонировало воздух в жилом отсеке.
Мясо, выданное со складов, по всей видимости, пережило несколько ледниковых периодов. Его замораживали и размораживали столько раз, что оно приобрело консистенцию подошвы и легкий, неистребимый душок. Но главным оружием массового поражения стало вино. Вместо сухого каберне мичману всучили партию знаменитой бормотухи «Далляр». Этот химический нектар обладал таким реактивным слабительным эффектом, что уже через неделю от него отказался весь экипаж. Очереди в гальюны напоминали мавзолейные, а вахтенные сидели на постах с зелеными лицами.
Портвишок "Далляр" обладал чудесным слабительным свойством.
Командир и старпом плевались, жевали резиновую говядину и проклинали интенданта последними флотскими словами.
— Ну а что вы хотели, товарищ командир? — отвечал Есентюк, глядя в тарелку. — Что хотели, то и получили. Пожалели «шила» — приятного аппетита.
К следующей автономке старпом подошел с тем же железным забралом. На робкие намеки Есентюка он ответил категорическим отказом и лекцией о чести офицера. Но экипаж второй раз умирать от диареи и цинги не собирался. В дело тайно вмешалась корабельная интеллигенция. Начмед и командир БЧ-2, люди прагматичные и любящие вкусно поесть, тихонько отвели Есентюка в сторонку и отцедили ему из своих неприкосновенных запасов необходимое количество спирта.
По Каравашкину
И случилось чудо. В море столы кают-компании ломились. Вместо слабительного «Далляра» в бокалах плескалось великолепное «Токайское». На тарелках розовел нежный балык, нарезался полупрозрачными кружочками сервелат, а картошка была похожа на картошку, а не на эксгумированные останки.
Старпом вызвал Есентюка в кают-компанию и, отрезая ломоть сервелата, довольно жмурясь, менторским тоном выговаривал интенданту:
— Вот видите, Есентюк! Можете же, когда захотите! И безо всякого взяточничества! Честная, принципиальная позиция всегда побеждает!
И тут интендант, человек простой и не склонный к политическим интригам, честно ляпнул:
— Да какая там позиция, товарищ старпом. Это всё благодаря помощи дока и командира БЧ-2. Если б они «шила» на склад не отслюнявили, мы бы сейчас опять гнилую картошку жрали.
В кают-компании повисла мертвая тишина. Вилка выпала из рук старпома и со звоном ударилась о тарелку. Робеспьер проснулся.
— Что-о-о?! — взревел старпом, багровея. — Вы... вы кормите коррупцию у меня на борту?! В то время как партия провозгласила беспощадную борьбу с казнокрадством?!
Он посмотрел на особиста и замполита и, не дождавшись слов одобрения, предложил стереть преступную группировку в порошок.
Замполит был человеком умным, пожившим и прекрасно понимавшим разницу между линией партии и корабельным пайком. Выслушав гневную тираду старпома, он тяжело вздохнул и назначил на вечер официальное офицерское собрание. Но за полчаса до начала перехватил в коридоре поникшего мичмана Есентюка.
— Значит так, Митрич, — тихо сказал замполит, глядя ему в глаза. — Сейчас я буду тебя рвать на куски. Ты сиди, понурь голову и делай вид, что осознал. Прими это собрание как театр одного актера. Весь спектакль — исключительно для старпома, чтоб его не разорвало от собственной значимости. Понял?
Собрание прошло блестяще. Замполит гремел с трибуны, метал молнии, клеймил позором пьянство, взяточничество и расхитителей социалистической собственности. Он говорил так убедительно, что сам себе почти поверил, хотя после собрания с удовольствием закусил сервелатом. Старпом сидел с просветленным лицом инквизитора, торжествуя победу над пороком.
По возвращении в базу неутомимый старпом потребовал от замполита идти в штаб дивизии, к НачПО, и писать официальную «телегу» на коррупционера Есентюка. Замполит, чертыхаясь про себя, понуро поплелся в штаб. НачПО, который этого старпома знал давно и тихо ненавидел за деревянную правильность, «телегу» убрал под сукно.
После той автономки правдорубу вышла удача слетать в отпуск по путевке жены в Минеральные Воды. И там, на югах, с этим пламенным борцом за справедливость случилась классическая гоголевская карма.
Приехав в санаторий, старпом обнаружил, что вид из его номера открывается не на горы, а на глухую кирпичную стену с помойкой. Он спустился к администратору и потребовал переселения. Вялый южный администратор посмотрел на него масляными глазами и тихонько шепнул:
— Уважаемый, доплатите «четвертной», и я сделаю вам люкс с видом на Эльбрус.
И тут старпома понесло. Он устроил скандал на весь холл. Кричал о вымогательстве, о советских законах, грозил прокуратурой и парткомом. Администратор спорить не стал. Он извинился, вежливо улыбнулся и оставил офицера в номере с видом на помойку.
Вечером расстроенный отпускник пошел с супругой в ресторан. Там он, чтобы снять стресс, взял бутылочку коньяка. Всего одну. Выпил сам, ибо жена не потребляла вообще. Вел себя прилично, никого не трогал, но от бутылочки его стало покачивать. Когда он, слегка пошатываясь, вышел на освещенное крыльцо ресторана, его уже ждали. Злопамятный администратор сделал всего один телефонный звонок. Из темноты вынырнул наряд милиции.
— Товарищ, вы находитесь в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения, порочащем честь советского военнослужащего! — радостно отчеканил начальник патруля.
Борца с пьянством и коррупцией скрутили под возмущенные крики жены. Супруга грудью бросилась на амбразуру, доказывая сержантам, что они не имеют права, что перед ними — кадровый старший офицер! И она была абсолютно права. По суровым советским законам гражданская милиция не имела права оформлять военных в обычный вытрезвитель. Закон категорически запрещал бросать в эти скорбные заведения военнослужащих, сотрудников КГБ, депутатов и беременных женщин.
Поэтому наряд милиции поступил строго по инструкции, с садистской бюрократической радостью: они просто сдали «теплого» правдоруба с рук на руки вызванному военному патрулю местного гарнизона. Комендантские ребята, конечно, сажать в камеру коллегу не стали. Они его отпустили проспаться в номер с видом на помойку, но предварительно всё педантично запротоколировали.
А наутро, как полагается по всей строгости устава, на Север полетела официальная бумага — разгромная «телега» от местного коменданта о недостойном поведении старшего помощника командира в отпуске.
Старпом вернулся на Север злой, как тысяча чертей, помятый и лишенный премии. Он сходил с экипажем еще в одну автономку, молча скрипя зубами и больше не суя свой идеологический нос в темные дела снабжения. По всем канонам суровой флотской справедливости, после такого позора путь на повышение ему был наглухо закрыт. С такой «телегой» в личном деле впору было сидеть ровно и не отсвечивать до самой пенсии.
Но штаб дивизии состоял из людей, смертельно уставших от этого ходячего цитатника, и руководствовался не столько уставом, сколько инстинктом самосохранения. Отцы-командиры мудро рассудили: нехай этот деревянный борец за идеалы лучше мозолит глаза ленинградским профессорам пару лет, чем продолжает вынимать душу из штаба и родных экипажей. Авось столица и учеба его хоть немного исправят, ну а если нет — так хоть в дивизии два года будет спокойная жизнь без его праведных истерик.
Поэтому, слава Богу, когда подошла его очередь, он парадоксальным образом пошел на повышение и отбыл в Ленинград, в знаменитую Военно-морскую академию — высшую кузницу кадров, где из таких упертых служак теоретически должны выковывать адмиралов и штабных стратегов. Экипаж облегченно выдохнул, перекрестился и потерял его из виду.
Но в это время в стране и на флоте сменилась эпоха: рухнула и исчезла страна, а этот принципиальный старпом благополучно выслужил свои годы и вышел в отставку. Он и сегодня жив-здоров. Сидит на своей даче на классических шести сотках где-нибудь под Синявино, воюя с сорняками. Вечерами этот седой, но всё такой же несгибаемый борец с реальностью надевает очки, запускает на стареньком ноутбуке хитрый VPN, постит картинки о том, как он жарит шашлыки, и периодически строчит гневные, пышущие ядом комментарии под постами бывшего матроса Тузова.
Он яростно стучит по клавиатуре, доказывая интернет-аудитории, что всё написанное — гнусная ложь и пасквиль. Что на великом советском флоте отродясь не было ни дикой годковщины, ни мордобоя, ни повального офицерского пьянства, ни казнокрадства. Что спирт выдавался строго на протирку контактов, а экипажи питались исключительно по ГОСТу.
А когда пальцы устают воевать с этой неидеальной, саркастичной жизнью, он тяжело вздыхает, отворачивается от монитора и берет в руки пульт. Он включает кабельный канал «Ностальгия» и с блаженной, умиротворенной улыбкой смотрит бесконечные повторы программы «Время» и передачи «Служу Советскому Союзу!».
Там, по ту сторону экрана, всё по-прежнему правильно, чисто и строго по уставу. Там дикторы не врут, там удои растут, а честь офицера сияет, как свежевычищенный пятак, не запятнанная ни гнилой картошкой, ни деревянными бочками с селедкой, ни минераловодским вытрезвителем.
Показать полностью
3
Ракетная «каракатица». Как появилась на свет самая некрасивая советская подлодка
Подводная лодка проекта 665
Среди десятков проектов подводных лодок, в разные годы несших службу в отечественном флоте, есть один, сильно выделяющийся своей нестандартной внешностью.
Речь о лодках проекта 665, которые невозможно спутать с другими ПЛ из-за огромной широкой рубки с пусковыми установками крылатых ракет.
Такая нестандартная внешность — обычное дело для опытовых лодок, используемых для различных испытаний, например знаменитых «двустволок» проекта 633РВ.
ДЭПЛ С-49 проекта 633РВ в музейном комплексе в Балаклаве
Но ДЭПЛ проекта 665 являлись боевыми субмаринами, которые в случае конфликта с НАТО должны были решать серьезные задачи. В этой статье я расскажу, для чего создавали эти необычные лодки, прозванные на флоте «каракатицами» (или «лягушками») и как сложилась их судьба.
Попасть в Америку
В 1950-х годах гонка ядерных вооружений между СССР и США набирала обороты. При этом наша страна находилась в уязвимом положении из-за значительного преимущества американцев как по числу боезарядов, так и по средствам доставки. Например, в 1957 году у США имелось 6444 бомбы, а у СССР всего 660.
Чуть ли не вся территория СССР находилась в досягаемости американских стратегических бомбардировщиков, которые могли действовать с баз в Европе и Азии. В то же время до Америки номинально долетали только бомбардировщики Ту-95 и М4, которых к тому времени построили примерно по 30 бортов. Почему номинально? По пути им предстояло преодолеть развитую систему ПВО, а у М4 еще имелись проблемы с дальностью, поэтому шансов вернуться у них не было.
Ту-95
Руководство страны осознавало проблему, поэтому ресурсов на создание новых носителей стратегического оружия не жалело: Королев работал над МБР Р-7, Лавочкин — над МКР «Буря», Мясищев — над сверхзвуковым стратегическим бомбардировщиком М-50. Помимо создания межконтинентальных систем, существовал и другой путь — доставить поближе к территории противника ракеты малой или средней дальности. В этом случае у оппонента будет крайне мало времени на организацию противодействия. Но как этого добиться?
МКР «Буря»
Вооружение
Для вооружения подводных лодок создавались комплексы с баллистическими и крылатыми ракетами. Про «баллистику» поговорим в другой раз, а в этой статье нас интересует П-5 — морская крылатая ракета, на долгие годы определившая облик этого типа вооружения.
П-5
П-5 специально создавалась под надводный пуск с подводных лодок: старт осуществлялся из герметичного компактного контейнера. Для уменьшения его габаритов ракета хранилась со сложенными крыльями, которые расправлялись уже в воздухе. Это, кстати, было реализовано впервые в мире.
По сравнению с американскими КР Regulus и Regulus II, которые перевозились в специальном ангаре в надстройке, а затем перемещались для старта на отдельную пусковую установку, отечественный подход был намного современнее. Он обеспечивал возможность разместить на лодке больше ракет, а также сократить время на предстартовые операции.
Подготовка к пуску ракеты Regulus II
Максимальная дальность П-5 составляла 580 км, полет проходил на скоростях до 345 м/c (порядка 1250 км/ч). Ракета несла ядерный заряд РДС-4 мощностью в 200 кт, позднее мощность БЧ повысили до 650 кт. Также была разработана и фугасная боевая часть массой в 1000 кг. Впрочем, особого смысла в ней не было, поскольку при стрельбе на предельную дальность отклонение от цели могло достигать 6 км. А в среднем ракеты на испытаниях укладывались в круг радиусом 4 км от намеченной точки.
П-5 со сложенными крыльями
Эта проблема компенсировалась применением специальной боевой части (хотя для 200 кт отклонения в 4 км тоже чувствительно), а также залповым пуском сразу нескольких изделий. Да и цели были соответствующие: административные и промышленные центры (то есть города), военные объекты и военно-морские базы.
Предшественники
Первым носителем П-5 стала опытовая лодка С-146 проекта 613. На нее для испытаний ракетного комплекса установили один транспортно-пусковой контейнер.
С-146
Первым серийным проектом с П-5, принятым в состав флота, стал 644. Это снова была модификация 613-го, но уже с двумя контейнерами, размещавшимися за рубкой. Переоборудование головной лодки началось в декабре 1958 года, все шесть ПЛ проекта вступили в строй в 1960-м.
ДЭПЛ проекта 644. Хорошо видны контейнеры с ракетами. Да, пуск осуществлялся в сторону кормы
Лодки в полной мере не устраивали флот из-за недостаточного боезапаса, низкой автономности и небольшой дальности плавания. Поэтому в 1959 году был утвержден технический проект на ДЭПЛ с четырьмя ракетами и повышенной дальностью плавания. Речь как раз о нашей «каракатице» проекта 665.
Проект 665
Вместо строительства принципиально новых лодок снова решили модернизировать имеющиеся в наличие 613-е. Только теперь объем переделок вышел более внушительным.
Главным внешним отличием, конечно, стала огромная надстройка, которая совмещала в себе боевую рубку (для управления лодкой на перископной глубине), жилую рубку на восемь спальных мест и четыре транспортно-пусковых контейнера ракет П-5. Вся эта конструкция имела общее ограждение из алюминиевого сплава и внешне составляла единое целое.
Если в прошлом проекте отсутствовала возможность залповой стрельбы, то теперь аппаратура позволяла запускать по одной, по две или сразу поочередно все ракеты.
Для наведения ракет требовалось знать точное местонахождение лодки. Поэтому в состав бортовых систем включили навигационный комплекс с двухгирокомпасной системой, системами гироазимута и гировертикали, автоматическим счислителем координат и астронавигационной системой. Последняя позволяла уточнить координаты корабля в море, определять поправки курса по звездам в ночное время, а также определять свое место по Солнцу и Луне.
Корпус лодки стал длиннее на 9 метров за счет добавления еще одного отсека. Увеличивать внутренний объем пришлось для размещения дополнительной 3-й группы аккумуляторных батарей и аппаратуры для навигации и пуска ракет. При этом от двух кормовых торпедных аппаратов отказались.
Благодаря модернизации удалось существенно повысить дальность подводного плавания. Так, при движении с экономической 2-узловой подводной скоростью она возросла по сравнению с 644-м проектом с 260 до 400 миль.
Автономность также выросла: с 30 до 45 суток. И это при увеличении экипажа до 58 человек. Более того, еще и получилось улучшить условия обитаемости: для всех членов экипажа имелись свои спальные места, была введена система кондиционирования, увеличен объем провизии и пресной воды.
Судьба
Переоборудование первой ПЛ проекта 613 (С-152) в проект 665 стартовало в августе 1958 года, то есть до утверждения техпроекта. Всего до 1963 года в строй ввели шесть «каракатиц». При этом первоначально до 1965 года планировалось переоборудовать в 665-й в шесть раз больше ПЛ проекта 613 — 37 единиц.
От грандиозных планов отказались по ряду объективных причин.
Во-первых, сама лодка оказалась далека от совершенства, что неудивительно для столь компромиссной конструкции. Причиной основных проблем, конечно, стала массивная надстройка с рубками и пусковыми установками. В ходе испытаний выяснилось, что максимальная скорость подводного хода на один узел меньше расчетной.
При следовании в надводном положении вода постоянно заливала передние пусковые установки, чьи крышки находятся чуть ниже задних. В результате пуск ракет оказался возможен не при 15 узлах, а всего при 6. При этом допустимое волнение пришлось снизить с 4 до 3 баллов.
Кроме того, лодка не держалась в позиционном положении (среднее положение между подводным и надводным): высота борта в носу при нем составляла 3-4 сантиметра, а в корме — более метра.
Важным фактором, повлиявшим на отказ от большой серии, также стало вооружение. Характеристики баллистических ракет постоянно росли, расширялись и возможности ПВО противника, из-за чего от крылатых ракет как стратегического оружия вскоре отказались: после П-5 еще долгое время крылатых ракет для нанесения ударов по наземным целям в арсенале флота не было.
ДЭПЛ проекта 651
Можно вспомнить еще и про П-6 (П-35) — развитие П-5 уже в качестве противокорабельной ракеты. Что насчет перевооружения 665-х ими? Такой вариант не представлялся возможным, поскольку громоздкий антенный пост радиолинии связи с ракетой аппаратуры «Аргумент» просто негде было размещать. Идея же установить его на второй лодке, работающей в паре, не выдерживала никакой критики.
Впрочем, все перечисленные выше факторы наверняка бы проигнорировали, если бы удалось за счет модернизации уже устаревающих ПЛ проекта 613 с небольшими затратами получить флот относительно современных ракетных лодок. Но не удалось: оказалось, что экономия при переоборудовании по сравнению со строительством новой ракетной лодки с нуля составляет порядка 15%. И за этот небольшой выигрыш приходится платить компромиссными характеристиками. Например, по скорости подводного хода 665-е уступали проекту 651 новой постройки почти в полтора раза: 10 узлов против 14,5.
В итоге серия ограничилась шестью лодками. Все они прослужили вплоть до 1970-х, а затем утилизированы.
Напоминаю, что также мои материалы на тему военной техники и военного кино доступны в Telegram, MAX и Дзене.
Telegram: https://t.me/ivanartuchannel
Дзен: https://dzen.ru/ivanartu
При желании можете поддержать автора рублем через донаты.
Показать полностью
15
Кинология по-гаджиевски: и высокие флотские гости
«Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, собака — животное неразумное, никакого представления о воинской субординации не имеет».
(Ярослав Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка»)
Гаджиевские виды, с тем самым штабом 3-й флотилии
В декабре девяносто первого, когда страна уже треснула по всем пятнадцати швам, флот ещё делал вид, что стоит незыблемо. Тогда меня везли на военном «скотовозе» из Оленьей Губы в Гаджиево — в промёрзшем насквозь КАМАЗе с будкой, где единственным источником тепла был мичман Коробочкин. Он клевал носом, прижимая к груди секретный портфель так нежно, будто там лежали не скучные инструкции, а ключи от рая.
За бортом висела полярная ночь — густая, как мазут. Вывалившись из кузова, мы спустились в преисподнюю, тускло освещённую жёлтыми фонарями КПП. Вокруг — стылые сопки, чёрные туши атомоходов у пирсов и ветер, выдувающий душу.
И вдруг посреди этого ледяного ада — чудо. Теплотрасса.
Труба шла под землёй от городка вниз, к пирсам, и жарила так, что наплевала на законы физики и географии. Над ней, посреди сугробов, зеленела трава, торчала жёлтыми островками мать-и-мачеха и даже пыталась колоситься какая-то полярная крапива. И на этом оазисе, блаженно вытянув лапы, спали собаки. Их было много. Они лежали, как тюлени на лежбище, окутанные негой, блаженством и паром. Я смотрел на них с чёрной завистью. Они были свободны и независимы. Эти дворняги явно знали о жизни что-то, чего не знали ни мы, ни наши адмиралы. И им было тепло.
А осенью девяносто второго нашу дивизию перекинули в Гаджиево окончательно.
Заселили в «новые» казармы. «Новыми» они были только в отчётах тыловиков. На деле это был памятник бесхозяйственности. Перед нашим приездом какой-то гений из стройбата решил навести марафет. Стёкол в рамах не хватало? Ерунда! Они просто закрасили окна синей масляной краской. Прямо поверх рам, пустоты и остатков здравого смысла. Заходишь в кубрик — а там вечная, депрессивная синяя ночь.
Полы были отдельной песней — слоёный пирог из грязи и краски, которую, похоже, просто вылили из ведра и размазали сапогом. Мы двое суток, матерясь, скребли это убожество ножами. Спали на провисших панцирных сетках, накрываясь серым, как наша жизнь, бельём. Потом, правда, разжились матрасами — кажется, мы их дерябнули у экипажа БДР-ов , пока те были в отпуске. Выживали как могли.
Тут уверяет что гаджиевской столовке кормили как в мишленовском ресторане. Может быть с пяток лет назад, но когда мы её застали В девяносто втором, Гаджиевская столовая личного состава напоминала пещеру. Не знаю, по какой причине, но тогда там катастрофически не хватало лампочек. Чтобы получить свою пайку «шрапнели» (прессованной перловки), нужно было пройти сквозь строй запахов кислой капусты и тлена. Но был один нюанс — гранатовый сок. Его завезли, видимо, по ошибке, цистернами. Давали каждый день, банки стояли на столах — пей не хочу! От этого натурального, вяжущего пойла зубы у всего экипажа стали чёрными, как антрацит. Мы улыбались друг другу чёрными ртами, похожие на цинготных вурдалаков, и шли на службу.
А служба умела удивлять.
В один из дней на плацу случилось Великое Стояние. Ждали комиссию. Сам «Хозяин» — командующий флотилией вице-адмирал Бескоравайный — принимал высоких гостей, которые свалились нам на голову с неба, прилетев на вертолёте. Гости были важные, рангом никак не ниже самого Бескоравайного, поэтому атмосфера была накалена до предела.
Дивизии замерли в парадном строю. Бескоравайный толкал речь о мощи флота. Гости с умным видом внимали.
Всё было замечательно: матросики выглажены, офицеры и мичманы трезвы. Просто шикардос!
Но вот оказия. Верховный Главнокомандующий Небесной Канцелярии решил, что в этом сценарии всё слишком гладко, и вписал в него маленькую пикантную деталь, сделавшую рутинное построение настоящим шедевром.
С самого края плаца, даже не заходя на асфальт, пристроилась собачья стайка. Добрый десяток разношёрстных, разнокалиберных кобелей и сук участвовали в торжественной свадьбе двух дворняг.
«Невеста», как полагается, была задрипанная и маленькая. Альфа-самец, с обкусанными ушами, был велик и лохмат. В предвкушении брачного торжества его возбуждённый детородный элемент сиял красной флотской аварийной краской, как багор на пожарном щите.
Процесс шёл бурно, с повизгиванием и суетой. Весь строй, вместо того чтобы преданно есть глазами начальство, дружно скосил глаза направо. Сотни матросских шей вытянулись в струнку. Зрелище было куда живее и интереснее, чем речь адмирала.
Командиры экипажей зашипели. С одного из флангов послали матроса — выгнать бесстыжих животных, чтоб не позорили честь Андреевского флага, который только недавно вновь появился на флоте.
Матросик, стараясь не терять строевой выправки, побежал на перехват.
Но собаки — существа стратегически непредсказуемые. Вместо того чтобы убежать в сопки вся эта свара, не прерывая, так сказать, основного процесса, ломанулась прямо в центр плаца.
Но наконец-то остальная стая, увидев его, благоразумно разбежалась. Да вот оказия, двое главных героев — «сладкая парочка» — остались. Они стояли ровно посередине: между застывшей дивизией и группой высоких гостей. Стояли в замке, хвост к хвосту, с мордами, полными философского спокойствия. Они уже свились драными хвостиками и мило стояли, закатив глаза в состоянии экстаза.
Ситуация патовая. Бескаравайный багровеет, но речь не прерывает — гости-то слушают, неловко перед москвичами замолкать из-за сношающихся дворняг. Он повышает голос, пытаясь перекричать абсурд происходящего. Гости делают вид, что смотрят в небо, на вертолёт, на сопки — куда угодно, только не в центр плаца.
А собаки стоят...
Ну, что-то типа того..
Им хорошо. У кобеля на морде написано такое вселенское спокойствие, которое нам, срочникам, и не снилось. Они победили. Они — центр композиции.
В итоге, под сдавленные смешки сотни морячков, пришлось отправлять подмогу из еще двух матросов. Миссия по разделению была безуспешной: кобель был велик, его оборудование при виде матросов ещё сильнее возбудилось и, кажется, намертво вросло в лоно сучки.
Под весёлые смешки строя военные попытались растянуть пару в разные стороны, но те лишь огрызались и покусывали их шинели. В конце концов, один взял под мышку «невесту», второй — «жениха». И вот так, не размыкая любящих сердец (и не только сердец), эту конструкцию унесли с плаца на руках.
Бескоравайный скомкал прощание, посадил гостей в вертолет, и те улетели, увозя с собой незабываемые впечатления о боеготовности гарнизона.
Но тишина не наступила.
Когда рев винтов стих, мы услышали новый звук. Это вибрировало здание штаба флотилии. Оно буквально ходило ходуном, сотрясаемое мощью хозяйского гнева. Даже на опустевшем плацу было слышно, как сквозь наглухо закрытые окна, пробивая двойные рамы, гремит бас Бескоравайного, подводящий итог визита:
— Бардак... В этом гарнизоне даже собаки вые**ться по-человечески не могут! Обязательно нужно превратить бл*дство в торжественное мероприятие с участием высшего командного состава!
Матрос (запаса) Тузов
Показать полностью
1
Золотопагонная орда и марафоны КИС ГО на РПК СН
«Учёт и контроль — вот главное, что требуется для... правильного функционирования первой фазы коммунистического общества». В. И. Ленин («Государство и революция», глава 5)
И вот, наконец, свершилось. Мы отшвартовались. Прощай, твердая земля, здравствуй, мокрая неизвестность.
Швартовка РПК СН БДРМ 667 проекта
Но ушли мы не одни. На борту случился аншлаг. Вместе с нами в море вышла целая Золотая Орда: флагманские специалисты, флагманские минеры, ракетчики из штаба, какой-то адмирал, невиданные «капразы» разной степени пузатости и еще какая-то штабная шушера. Корабль превратился в проходной двор. Мы, матросы, только и успевали орать: «Внимание в отсеке!», потому что Командир постоянно кого-то водил: то в кают-компанию, то в корму, то вверх, то вниз, то по боевым постам.
Началась бесконечная карусель: винтовочные стрельбы (нет, не вином, а имитаторами), торпедные атаки, маневры. А так как Баренцево море решило показать характер, штормило нас немилосердно.
А я кто? Я — матрос. Мое дело маленькое: обеспечить живучесть своего отсека. А обеспечивалась она с помощью великой и ужасной системы КИС ГО (Корабельная Информационная Система Генерального Осмотра).
Про эту систему упоминал Эдуард Овечкин. У него матросы, чтобы не бегать, вставляли спички или монетки в контакторы, закорачивали цепь и спокойно спали, пока Смерть хихикала у них за спиной. Красивая история. Но у нас на К-84 (проект 667БДРМ) такой номер не прошел бы. У нас КИС была устроена не для ленивых, а для выносливых.
Что такое ракетный отсек? Это не комната. Это четырехэтажный дом, набитый смертью и железом. Четыре уровня (палубы). И на каждом уровне, в самых труднодоступных, самых неудобных «шхерах» — в носу и в корме, за трубами, под настилом — были спрятаны контакторы. Кнопки. Сделано это было инженерами-садистами с одной, но железной целью: чтобы нажать эту чертову кнопку, ты обязан пролезть туда лично. Ты обязан засунуть свой нос в каждую дыру, принюхаться (не горит ли?), присмотреться (не течет ли?) и только тогда нажать.
Алгоритм был жесткий, как устав караульной службы:
Команда из Центрального: «Осмотреться в отсеках!»
Ты подрываешься с места. И начинается марафон. Ты бежишь по трапам вверх-вниз. Первый этаж (нос, корма) — нажал, нажал. Второй этаж (нос, корма) — нажал, нажал... И так все четыре уровня.
Ты должен физически замкнуть цепь на всех точках. Обмануть систему нельзя — она ждет сигнала от каждого датчика. И только когда ты, взмыленный, обежавший все свои владения, возвращаешься на боевой пост, ты жмешь главную, Рапортующую Кнопку.
В Центральном посту загорается заветная лампочка: «5-й отсек осмотрен». Потом идет опрос по «Лиственнице». Дежурный матрос Тузов отчитывается: «Пятый отсек осмотрен, замечаний нет…», сиречь: «Пожаров нет, воды нет, матрос Тузов жив и задолбан».
И так — каждые 30 минут. Круглосуточно. Как только все отсеки доложились (все лампочки загорелись), в Центральном нажимают «Сброс». Лампочки гаснут. Система обнуляется. И через полчаса: «Осмотреться в отсеках!» И ты снова бежишь. Как собака Павлова. Как белка в колесе ядерного апокалипсиса.
Наш Механик, командир БЧ-5, этот процесс обожал. Он был человеком, лишенным чувства юмора, но наделенным параноидальной подозрительностью. Он знал про спички. Он знал про перемычки. Поэтому он периодически устраивал «Сафари на ленивых». В самый неожиданный момент он материализовывался в отсеке, нырял в трюм или взлетал на чердак к самому дальнему контактору. Если он находил там спичку, монетку или (о ужас!) привязанную проволочку... О, это было страшно. Матрос проклинался до седьмого колена, получал выговор с подзатыльником, лишался сна и веры в человечество.
Поэтому я бегал. И жал. Честно заглядывая под комингсы. Раз в полчаса. Вверх-вниз, нос-корма. Может, Смерть и стояла за плечом, но Механик был реальнее и страшнее. Смерть убивает один раз, а Механик способен убивать тебя морально каждые полчаса на протяжении всей автономки.
Надо сказать, выход в море — это действительно лучшее лекарство от годковщины. Но лекарство это специфическое: не полное исцеление, а скорее временная ремиссия. В базе годок — это барин. Это римский патриций в тельняшке, которому «карась» должен опахалом мух отгонять. В море годок — это такая же боевая единица, которая заперта в железной бочке и тоже очень хочет жить.
С центральных проходов содрали весь «парадный» ламинат, который стелили в базе для услады глаз проверяющих адмиралов. Скатали его в рулоны и убрали в шхеры. Осталась чистая палуба, которую нужно было бесконечно подметать и единожды в сутки замывать со щеткой и мылом.
Начались бесконечные тревоги, приборки, погружения. И тут случилось чудо: годки взяли в руки тряпки. Нет, конечно, не надо думать, что наступило всеобщее братство и коммунизм. Иерархия грязи никуда не делась. Годок драил «аристократически». Он брал чистую ветошь и с видом знатока протирал стекла манометров, полировал поручни, смахивал несуществующую пыль с пультов и приборов. Или, в порыве трудового энтузиазма, мог лениво поводить «машкой» (шваброй) по центральному проходу, разгоняя скуку.
Почему? Потому что грязь в море раздражает всех. В замкнутом пространстве любой непорядок давит на психику. Плюс — скука. В море особо не погуляешь, и уборка становилась хоть каким-то развлечением.
А вот «карась»... На «карасях» лежала вся «черная металлургия». Трюма. Вот где был наш Сталинград. Пока мичман наверху протирал спиртом контакты (ага!), мы с Серегой Кровиковым ныряли в царство той самой «вечной гидравлики». Ты ползаешь там на карачках, в позе креветки, сгребая эту жирную жижу в ведра. Годок сверху крикнет:
— Человек! Как там обстановка в преисподней? Не спите?
— Нормально! — орешь ты снизу, вытирая пот мокрым рукавом. — Караси передают привет!
Так что равенство в море было условным. Мы все боролись за чистоту, но они боролись с пылью, а мы — с энтропией и хаосом, который скапливался под пайолами. Но, положа руку на сердце, в море годки нас почти не трогали. Не «строили», не «пробивали фанеру». Было не до этого. Океан уравнивал нас в главном: если лодка не всплывет, то и годок в чистой робе, и карась в мазуте сдохнут с одинаковой скоростью. А это знание очень способствует здоровому климату в коллективе...
Показать полностью
2
Советские АПЛ
"Кит"
"Анчар". Позднее переименована в К-222.
"Навага"
"Скат"
"Ёрш" и "Щука"
"Акула"
"Лира"
"Антей"
"Плавник"
"Щука-Б"
"Техника - молодёжи" №1-12 за 2003 г.
Показать полностью
11
Эволюция флотских жен: от Праматери Евы, до Владычицы морской
"Воротись, поклонися рыбке.
Не хочу быть вольною царицей,
Хочу быть владычицей морскою,
Чтобы жить мне в окияне-море,
Чтоб служила мне рыбка золотая
И была б у меня на посылках".
Пушкин А. С. “Сказка о рыбаке и рыбке”
В Гаджиево все спокойно...
Вся эта история расцвела пышным цветом в ту специфическую эпоху, когда вместе с мутным потоком первых латиноамериканских сериалов в умах нового поколения окончательно восторжествовали ценности Марфушенек-Душенек. Та самая идеология агрессивного мещанства, где главным жизненным кредо стало: «Хочу всё, сразу, и чтобы мне за это ничего не было», удивительным образом наложилась на суровый флотский уклад. Хотя, если смотреть в корень, почва для этого матриархального абсолютизма была удобрена задолго до телевизионного «мыла».
В природе, как известно, существует статистическая погрешность. На флоте этой благословенной погрешностью являются СВЯТЫЕ женщины. Они идут по жизни рядом со своими мужьями молча, крепко и в ногу. Они не пилят мужьеву лобовую кость ножовкой упреков, не устраивают показательных судилищ с привлечением соседей по лестничной клетке и не превращают быт в бесконечный трибунал. Они тащат этот крест, не ропща. По-хорошему, их лики следовало бы писать маслом на переборках центрального поста, чтобы личный состав молился на них в моменты дифферента на нос. Но таких женщин исчезающе мало. Это золотой генофонд, занесенный в Красную книгу гарнизонного бытия. И этот тип женщин, увы, встречается не часто.
А вот доминирующее большинство представляет собой безжалостную эволюционную спираль, уходящую корнями глубоко в архаический фольклор. Законы биологии неумолимы. Сначала была Ева, затем, пушкинская старуха с ее маниакальным синдромом расширения жилплощади и статуса. От нее, путем естественного отбора в условиях продуктовых карточек и военторгов, отпочковалась классическая гарнизонная Марфушенька-Душенька — существо с луженой глоткой, химической завивкой и железобетонной уверенностью, что весь мир, и муж в частности, задолжали ей по факту рождения.
Как предельно точно и философски безупречно сформулировал Эдуард Овечкин в своих «Акулах из стали»:
«Семьи военнослужащих – это вообще практический чистый матриархат в отдельно взятых ячейках общества, в целом, безусловно, склонного к господству мужчин. Вот почему, вы думаете, жёны военнослужащих не участвуют в борьбе за равноправие женщин? А вот именно поэтому: если ты царица, то на кой хер тебе равноправие?»
Начнем описывать эту клиническую картину с простого факта: всё это было описано еще в первых главах Библии, если пройтись внимательным взглядом между строк, то понимаешь, все началось не с яблока, а с выноса мозга.
Сидела праматерь наша Ева под Древом Познания, пилила праотцу Адаму лобную кость и вещала с классической интонацией будущей гарнизонной жены:
— Ты посмотри на нормальных приматов! Все обезьяны как обезьяны, по соседним садам скачут, живут в свое удовольствие, бананы, ананасы жрут без регламента. А мы с тобой в какой-то режимной резервации сидим! Шаг вправо, шаг влево — грехопадение. Вон то яблоко висит, я его, может, хочу, а нам, видишь ли, ваше начальство запретило! А ты, тюфяк глиняный, сидишь тут, глазами лупаешь и словечка Ему поперек сказать не смеешь! За жену заступиться не умеешь! У всех самцы как самцы, территорию метят, а мне досталась заготовка божественная, ни украсть, ни покараулить!
Но, ради исторической и философской справедливости, надо признать, что и праотец Адам был тот еще фрукт, далеко не агнец. Этот «венец творения» только прикидывался жертвой матриархального террора. Стоило Еве отвлечься на дискуссию со Змеем, как Адам, ведомый первобытным зовом природы, был морально и физически готов радостно присунуть любой мало-мальски симпатичной макаке, неосторожно пробегавшей мимо райских кустов.
А по вечерам у него был свой, сугубо мужской досуг. Он любил уйти в самоволку к заветному ручью, где по недосмотру Создателя забродили опавшие райские ягоды, образуя природный источник почти стопроцентного этилового спирта. Налакается, бывало, праотец из этой лужи до полного изумления, упадет в лопухи и храпит, обретая долгожданную Нирвану, пока Ева над ним бубнит свою бесконечную арию упущенных возможностей.
Собственно, прошли тысячелетия. Декорации сменились. Фиговые листки эволюционировали в шинели и золотые погоны, райские кущи превратились в обдуваемые всеми ветрами заполярные гарнизоны, а забродивший ручей — в канистру с корабельным «шилом». Но базовая механика отношений осталась абсолютно, кристально неизменной.
Сначала была Ева, затем ее прадщерь - старуха у разбитого корыта, потом — сказочная Марфушенька-Душенька, которой всегда мало, а сегодня мы наблюдаем её цифровой, глянцевый аналог в виде «инстасамки» с фильтрами и гиалуроновым свистком вместо губ. Упаковка меняется, суть — никогда. Да и правнук Адамов, как был бабуином, так им и остался..
И вот те самые диалоги из Райских кущ, мимикрировали в до боли знакомую сцену на фоне свинцовых волн Баренцева моря. Жена говорит своему мужу, офицеру-подводнику:
— Зачем ты после “Голандии” нас сюда из Севастополя привез?! Лучше бы там остались. Там хоть люди, тепло, инжир цветет. Слова за себя сказать не можешь - у всех мужья как мужья, перевелись в тепло уже, у Ариадны вон, муж ее в Абхазию перевелся, в Поти! Мандарины жопой жрут целый год! А здесь что? Белые медведи от тоски бы повесились, да от радиации все подохли!.
И выливается это все в медленное, методичное выедание мозга. День за днем. С намеками, вздохами, упреками и сравнениями с чьими-то более «удачливыми» мужьями.
Но вся пост-библейская абсурдность мироздания заключается в том, что в этот же самый момент в благословенном Севастополе или Поти, сидит жена другого офицера Черноморского флота. И пилит своего благоверного точно по такой же схеме, только зеркально:
— Что ты здесь сидишь, ничтожество?! Никакого продвижения. Квартира убогая, вода вонючая, живем как люди второго сорта. А нормальные мужики на Северах «полярки» заколачивают, квартиры вне очереди получают! Двенадцать лет отслужили - и на пенсию! А пенсии у них больше твоих “морских”! Тюфяк ты, ума у тебя нет!
География меняется. Широта и долгота тасуются, как колода карт. Но разговоры — удивительно, пугающе одинаковые. Сценарий, однажды написанный в Эдеме, продолжает работать без сбоев.
Это великий закон сообщающихся сосудов человеческого идиотизма. Широта и долгота меняются, флота и флотилии тасуются, климатические пояса прыгают от плюса к минусу. Но скрип ножовки, распиливающей мужской мозг, звучит в одной и той же, математически выверенной тональности. Сценарий написан раз и навсегда. Меняются только географические декорации.
И казалось бы, вот если она, правнучка Евы, наконец-то станет Владычицей Морской… ну или если не контр-адмиральшей, то хотя бы женой командира Атомного Крейсера то все изменится!. Ну-ну… давайте посмотрим на среднестатистический пирс какого-нибудь Гаджиево, Западной Лицы, Вилюйска, Гремихи или Рыбачьего.
На пирсе всё было как в кинокадрах киностудии имени Горького: свинцовая вода залива, черная сигара подводного крейсера, швартовы, оркестр, фальшиво дудящий «Славянку», и она — у калитки КПП. В распахнутом пальто, с блестящими от слез глазами, пахнущая французскими духами, которые берегла полгода специально для этого дня. Она кинулась ему на шею, вдыхая въевшийся в его канадку запах регенерации, соляра и мужского пота, и шептала: «Вернулся... Господи, живой».
А потом были три дня гарнизонной нирваны. Теплая ванна, жареная курица с картошкой, тишина спальни, прерываемая лишь завыванием полярной вьюги за окном. Командир, еще не до конца «расшлюзовавшийся», ходил по малогабаритной панельной “двушки”, оглушенный тишиной, непривычно прямыми углами и отсутствием вибрации под ногами.
Но на исходе третьих суток, когда командирский организм только-только начал сбрасывать напряжение семидесяти дней подводного космоса, в прихожей истерично взвизгнул звонок.
На пороге стоял заиндевевший, похожий на большой синий пельмень, матросик-посыльный дежурной смены с противогазом на плече. С носа матросика свисала сосулька, а в глазах читался первобытный ужас перед командирским гневом.
— Товарищ капитан первого ранга… Оповещение. Сбор всем, проход на лодку, — командующий дивизией к 12-ти на борт прибудет, простуженно сипанул он, протягивая мятую карточку оповещения.
Командир молча кивнул, взял карточку и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета.
Жена, еще минуту назад мягко кутавшаяся в пушистый халат, на глазах окаменела. Лицо ее заострилось, нежность сдуло сквозняком, и из-под маски любящей Пенелопы мгновенно проступил хитиновый панцирь гарнизонной Марфушеньки-Душеньки, у которой в очередной раз украли жизнь.
Командир сел на пуфик в прихожей и начал молча, методично натягивать шерстяные носки.
И тут грянула увертюра.
— Опять?! — ее голос резанул воздух стеклом. — Ты три дня назад всплыл! Три дня! Люди с вахты дольше отдыхают! Куда ты собираешься?!
Командир не ответил. Он достал банку ваксой и принялся натирать и без того зеркальные хромовые ботинки. Это спокойствие, эта отрешенная профессиональная моторика сработали как катализатор.
— Молчишь?! Конечно, ты молчишь! Ты же у нас герой, ты родину от “врагов” защищаешь! — Она заметалась по тесному коридору, распаляясь с каждым словом. — И ведь мама мне говорила: «Тонька, не будь дурой! У подводников кроме формы и гонора за душой ничего нет!» А Васька?! Васька Корытин на коленях ползал, умолял за него пойти! Сейчас он, между прочим, директор птицефабрики! У него жена в соболях ходит, в Сочи пузо греет два раза в год. У нее куры, Васька золотые яйца несет! А мне ты что обещал? Золотые горы! Романтику! Ну и где они, твои горы?! Вон они, за окном — горы снега, до июля не растают!
Щетка в руках командира ритмично ходила по коже: вжик-вжик. В такт ей на кухне монотонно, как китайская пытка, капал неисправный кран.
— Ты послушай, как вода капает! — мгновенно уцепилась она за этот звук. — Она мне по мозгам бьет уже неделю! Ты командир корабля, у тебя там реактор атомный работает, тебе там полторы сотни мужиков в рот смотрят! А дома ты кто?! Бытовой инвалид! Кран течет, у холодильника дверца на проволоке держится, балконную дверь перекосило. Мужчины в доме словно и нет! Ой, погодите-ка... А его и правда нет! Ты же тут как квартирант: пришел, пожрал, поспал и обратно в свою бочку уполз!
Командир отложил щетку, надел ботинки и взялся за шнурки. Он знал: сейчас начнется третья, самая тяжелая часть марлезонского балета. Дети.
— Ты детей своих вообще в лицо узнаешь без подсказки?! — зазвенели в голосе трагические, надрывные ноты. — Они растут, как мох на камнях, в этой вечной мерзлоте! Сын вчера в садике воспитательнице сказал, что его папа работает фотокарточкой на серванте! Я тебе кто? Прислуга? Инкубатор? Я одна весь этот воз тяну! Я рожала для семьи, а не для того, чтобы ты там с американцами в кошки-мышки играл! Ради чего, скажи мне?!
Она остановилась, тяжело дыша, и ткнула пальцем в сторону соседского балкона.
— Вон, посмотри на прапорщика с продсклада! У человека ни звезд на плечах, ни автономок, ни тревог! Спит дома каждую ночь, морда красная, шире газеты. У них уже «стенка» югославская стоит, ковры везде, жена в золоте, как новогодняя елка! “ВАЗ” “четверка” у подъезда стоит. А мой — капитан первого ранга, элита флота! Белая кость! А машины своей нету! Тьфу! Элита в штопаных трусах, которая банку тушенки к празднику достать не может!
Командир встал. Расправил складки на шинеле, взял с полки свою шапку. В его глазах не было ни злости, ни обиды. Только бездонная, как Баренцево море, вековая усталость.
— Иди! Иди уже! — вдруг сорвалась она на злой, отчаянный шепот, увидев этот взгляд. — Женат ты на своей железной шлюхе, а не на мне! Ты же ее больше жизни любишь! Как тревога — так у него глаза загорелись, копытом бьет! Побежал он на сранную свою лодочку! Вот и вали к ней! Пусть тебе твоя турбина борщи варит, а торпедный аппарат носки стирает! Ты со мной в кровати лежишь, а сам, небось, о своих кингстонах думаешь!
Он подошел к ней. Она дернулась было в сторону, но он просто положил свою тяжелую, пахнущую морем и гуталином ладонь ей на плечо.
— Кран я Мичману Савченко сказал сделать, завтра придет, прокладку поменяет, — голос у командира был тихий, ровный, без единой эмоции. — Холодильник в следующем месяце возьмем, в очереди стоим, как завезут — наша как раз подходит. Дверь закрой на два оборота, дует. А машина нам тут, в Гаджиево, зачем? Особо на ней не покатаешься…
Он повернулся и шагнул за порог, в промозглую пустоту лестничной клетки.
Она осталась стоять в коридоре, сжав кулаки, тяжело дыша, словно только что пробежала марафон. А он спускался по выщербленным бетонным ступеням и с каждым шагом чувствовал, как с его плеч сваливается тяжеленный, невыносимый груз земного бытия. Там, впереди, за КПП пирса, его ждал черный, обледенелый корпус лодки. Там всё было просто, логично и подчинялось Уставу. Там он был Богом.
А на берегу, в этой бетонной коробке с текущим краном и югославской стенкой прапорщика Миши, он был бессилен. И, наверное, именно поэтому он так рвался в море — потому что только там, на глубине в триста метров, он мог наконец-то нормально дышать.
Дверь за его спиной так и не закрылась. Наоборот, она распахнулась еще шире, с размаху ударившись ручкой о стену — так, что с потолка сиротливо посыпалась советская побелка. В пролет подъезда, гулко отражаясь от обшарпанных стен, полетел финальный, сокрушительный аккорд. В нем звенела вся накопленная веками женская ярость на мужскую тягу к горизонту, усиленная теснотой гарнизонного быта.
— В экипаж он свой сраный побежал! — сорвался на визг голос с третьего этажа; она перегнулась через перила, словно пытаясь достать его словами. — Экипаж ему, видите ли, семья! Братство прочного корпуса! А мы тут кто?! Береговая обслуга?! ПЗМ — пункт заправки мужа борщом и чистыми трусами?!
Командир молча миновал лестничный марш. Его надраенные ботинки отбивали глухой, размеренный ритм. Шаг. Еще шаг.
— Погоны у него золотые! Звезды здоровенные, капитан первого ранга! — летело сверху. — А сам — говна кусок! У нас дверца шкафа на синей изоленте висит! Краны мироточат круглосуточно! Стиралка — допотопная «Сибирь», центрифуга еще при Андропове сгорела! Я твои командирские простыни руками выжимаю, суставы выворачиваю, пока ты там на свои кнопки давишь!
Этажом ниже скрипнула соседская дверь. В щель высунулся любопытный нос жены мичмана из электромеханической боевой части. Увидев спускающегося командира с окаменевшим лицом, нос деликатно втянулся обратно, а дверь бесшумно слилась с косяком. На флоте субординацию блюли даже в вопросах семейных скандалов. Впрочем, у этого мичмана дома диалоги были примерно такие же.
— Иди, иди! — захлебывался голос наверху, уже смешиваясь с воем завывающей в щелях пурги. — Железяка твоя тебя заждалась!
Он толкнул обледеневшую, тяжелую подъездную дверь плечом и шагнул в полярную ночь. Ветер немедленно швырнул ему в лицо горсть колючего, злого снега, словно запечатывая звуки кухонного трибунала.
Вот в этом и заключалась главная трагикомедия флотского бытия, тот самый экзистенциальный тупик. Государство доверяло этому человеку оружие Судного дня, право стирать с лица земли материки. Но в рамках одной малогабаритной квартиры он был тотально, абсолютно низложен из-за сгоревшей центрифуги и куска синей изоленты. Починить кран он, конечно, мог, да всё руки как-то не доходили…
Он шел к пирсу, глубже втягивая голову в воротник канадки. С каждым шагом спина его распрямлялась. Там, впереди, за пеленой снега, лежала огромная стальная субмарина, где всё работало по законам физики и Устава, где не было сломанных стиральных машин и где он снова становился Царем, Богом и Воинским начальником.
Пирс встретил его колючей полярной крошкой, швырнув в лицо горсть ледяного крошева. Но командир даже не сощурился. С каждым шагом по обледенелым доскам причала его спина, согнутая под тяжестью кухонного трибунала и сломанной стиральной машины «Сибирь», распрямлялась.
Там, позади, в малогабаритной хрущевке, остался жалкий «кусок говна», не способный победить капающий кран. А здесь, у трапа, где из черной полыньи хищно горбилась спина атомного ракетоносца, начиналась его епархия. Вахтенный у трапа вытянулся в струну, отдав честь так, словно перед ним материализовался сам Нептун. Командир козырнул в ответ, шагнул на сходню и нырнул в рубочный люк.
Спуск по вертикальному трапу был сродни обряду экзорцизма. С каждой ступенью въевшийся в поры запах мокрого белья и домашнего скандала вытеснялся густым, первобытным духом субмарины — смесью озона, регенерации, соляра и перегретого трансформаторного масла. Этот запах действовал как сыворотка правды. К моменту, когда его хромовые ботинки коснулись палубы центрального поста, метаморфоза завершилась. Из забитого бытом мужа он кристаллизовался в Божество. Абсолютное, непререкаемое и жаждущее сатисфакции.
— Командир в “центарльном”! Смирррр-но! — разорвал тишину центрального поста доклад дежурного.
"Центральный" замер. Замерли стрелки на манометрах, затаил дыхание гирокомпас. Подводники — народ чуткий, они спинным мозгом, сквозь переборки чувствуют перепады атмосферного давления в командирской душе. И сейчас барометр в центральном посту показывал глухой, беспросветный шторм.
Командир медленно обвел взглядом ЦП. Здесь не было синей изоленты. Здесь были титан, сталь, уран и полторы сотни живых механизмов, обязанных работать безупречно. И вся та кинетическая энергия унижения, накопленная под обстрелом мокрого полотенца, требовала немедленного выхода..
Взгляд Божества остановился на старпоме. Старпом стоял навытяжку, преданно поедая начальство глазами. Но под форменной тужуркой старпома билось сердце такого же точно «бытового инвалида», которому час назад жена проела плешь из-за некупленных сыну чешек и сгоревшего утюга. У старпома дома тоже была своя личная, суверенная Марфушенька.
— Старший помощник, — голос командира был тих, но от этого шепота у акустика в соседнем отсеке вспотели ладони. — Это что за порнография у вас на пульте общекорабельных систем? Вы офицер управления атомным крейсером или буфетчица на вокзале? Почему тумблеры заляпаны? Почему вахтенный журнал лежит раскрытым страницами вниз, вы их что помять или порвать решили?
Командир сделал паузу, втягивая ноздрями воздух, и нанес ядерный удар:
Вы не экипаж! Вы стадо пассажиров на тонущей барже! У вас не боевой корабль, а плавучая богадельня! Мне что, корабль ни на секунду оставить нельзя, и вообще на вас положиться невозможно? А вас, товарищ капитан второго ранга, все жду, когда же вы вспомните, как офицерские погоны носить!
Это была классика жанра. Симфония, часть "престо аппассионато". Командир разрядил свою домашнюю батарею в старпома досуха, выплеснул на него всю свою бессильную злобу на жену, на текущий кран, на директора анапской птицефабрики. Выдохнул, развернулся на каблуках и ушел в свою каюту — пить чай и курить, чувствуя, как в груди разливается блаженная пустота и покой.
В центральном посту запустилась цепная реакция. Вечный флотский двигатель внутреннего сгорания нервной системы.
Старпом, бордовый от полученной дозы радиации, дождался щелчка командирской двери. Развернуться и наорать на начальника он не мог — Устав запрещал. Но Устав не запрещал передать эстафетную палочку страдания дальше. Старпом повернулся к командиру электромеханической боевой части (БЧ-5). Механик был виноват лишь в том, что попался на глаза. У механика дома текла крыша, а жена обещала уехать к маме в Вологду.
— Значит так, товарищ командир БЧ-5! — взревел старпом, сбрасывая на подчиненного командирский гнев, щедро приправленный мыслями о сгоревшем утюге. — Если у вас в трюмах такая же помойка, как на пульте, я вас лично расстреляю перед строем! Ваши мичманы расслабились! Зажирели! Это не турбинный отсек, это хлев! Чтобы через час всё блестело, как у кота тестикулы! Выполнять!
Механик, проглотив ком обиды (он только вчера сам чинил этот пульт, обматывая провода той самой проклятой синей изолентой), пулей вылетел из центрального поста и помчался в турбинный отсек. Там он выстроил мичманов. В глазах механика горел огонь разведенной жены и ненависть к старпому. Мичманам было объявлено, что они не флотская элита, а кизяк, случайно попавший на флот по недоразумению военкомата. Что их отсек похож на привокзальный сортир эпохи упадка Римской империи, и что если через пятнадцать минут на пайолах останется хоть молекула пыли, он вывернет их мехом внутрь.
Мичманы, люди прожженные и циничные, выслушали это стоически. Они знали правила игры. Как только спина механика скрылась за переборочным люком, старший мичман, у которого жена вчера разбила сервиз «Мадонна», спустился в нижний ярус отсека. Те напали на "годков". А те, по цепочке событий, ушли на самое дно.
Там, в самом низу пищевой цепи, обитали «караси» — матросы-первогодки, прибывшие с учебки. Они шоркали палубу ветошью, думая о далеких гражданских девушках и жареной картошке.
"Годок" навис над ними коршуном. В его крике слились воедино крики жены командира, жены старпома, жены механика, жены мичмана, и вопль той девчонки, которая не дождалась его и выскочила замуж. Вся боль растоптанного мужского самолюбия гарнизона легла на хрупкие плечи восемнадцатилетних пацанов из-под Рязани и Мукачева.
— Карасина ты рыбная! — заорал "годок" так, что перекрыл шум механизмов. — Ты палубу моешь или девку за ляжку гладишь?! Откуда вас таких деревянных набирают?! Будешь драить эту железяку до тех пор, пока я в ней свое отражение не увижу! За работу, бегом!!!
И «карась», ошалевший, ничего не понимающий, падал на колени и начинал исступленно тереть палубу. Он втирал в эту сталь всю ту агрессию, которая зародилась пару часов назад в офицерской хрущевке из-за простой бытовухи.
Колесо сделало полный оборот. Кинетическая энергия бабьего бунта, пропущенная через трансформатор воинской иерархии, конвертировалась в идеальную чистоту и боеготовность атомного подводного крейсера стратегического назначения.
Механизм работал безупречно. Ибо на флоте всё взаимосвязано: если где-то на берегу капает кран, значит, в море на глубине триста метров кто-то прямо сейчас будет до седьмого пота драить медную бляху. И в этом заключалась высшая, необъяснимая гармония флотского бытия.
Но давайте поговорим о тех, кто все же сумел прорвать оборону Золотой Рыбки и сделал из своей жены Владычицу Морскую.
И это сущая правда. Флотские архиереи — убеленные сединами адмиралы и контр-адмиралы — в океане повелевали стихиями, атомными реакторами и тысячами матросских душ. Но стоило их лакированным туфлям коснуться железа родного пирса, и направить стопы свои в сторону домашнего очага, как божественная сущность стремительно испарялась. На берегу их ждали персональные небожительницы. Жены слепленные из того же самого евиного теста. Те самые владычицы морские, которые твердо усвоили: звезды на мужниных погонах вышиты исключительно их, женским, монументальным терпением. И по возвращении со службы грозу морей ждал не только рассольники да борщи, но и тот же самый ритуальный вынос мозга с привлечением духовых инструментов, где лейтмотивом звучало: «Если бы не я, ты бы до сих пор катером на реке Вонючке командовал».
Именно поэтому флотские небожители так истово любили море и так старательно избегали берега.
Как пример, командир NN-ской дивизии атомных ракетоносцев. Это был человек широкой души. Досуга у него особо не случалось, а на досуге, любил он выпить с боевыми товарищами в штабе, причем выпить капитально — до положения риз, как говорят в церкви, когда архитектоника застолья плавно перетекает под стол. Почему в штабе? Тому была причина.
Естественно, флотская душа периодически требовала перенести праздник жизни в домашние пенаты, ибо в Доме Офицеров особо не побухаешь, а в гарнизонном кабаке полно подчиненных - не охота пред ними в пьяном виде светиться. А дома… тут на пути вставала его собственная «царица» — дама сурового нрава и немецких кровей. Перспектива обслуживать пьяных подводников вызывала у нее глубокое эстетическое отторжение, о чем она немедленно и громогласно сообщала мужу.
Тогда контр-адмирал Е. решил применить тактический обход с фланга. «Дорогая, ты не будешь утруждаться», — заявил он и внедрил в штатное расписание квартиры вестового. Выбор пал на толкового грузинского паренька, который на кухне творил настоящую магию. Но именно это их кулинарное превосходство и заложило под семейный очаг торпеду.
Апокалипсис случился во время визита одного флагманского товарища, бывшего сокурсника. Вестовой-грузин расстарался: на столе благоухали пряности, лобио таяло во рту, мясо истекало соком. Хозяйка тоже решила постараться, и сготовила фирменный померанский холодец, который контр-адмиральша, повинуясь зову тевтонских предков, щедро залила уксусом.
Гость, старый морской волк, лишенный всякого светского политеса, весь вечер наворачивал грузинские яства, нахваливая кокшу до небес. Адмирал Е. покрывался испариной, пинал друга под столом, отчаянно семафорил бровями на холодец: «Похвали блюдо жены, дурила!». Гость не понял, вздохнул, зачерпнул холодца, пожевал и вынес приговор:
— Ну и кислятина... Пропало что-ли? Уксуса-то зачем столько бухнули?
Адмиральша немецких кровей даже бровью не повела. Лишь одна продольная морщина на её лбу телеграфировала муженьку о предстоящей картапупе. Она не стала бить посуду при госте — статус не позволял, да и посуду она эту так долго собирала не для того чтобы ее колошматить. Но как только за флагманом закрылась дверь, воздух в квартире похолодел до абсолютного нуля.
— Значит так, — процедила она сквозь зубы. — Если этот твой генацвале еще раз появится на моей кухне — я убью вас обоих. И если я хоть раз от кого-нибудь из твоих казарменных гостей услышу, что моя еда хуже матросской стряпни... Тебе кранты, Ты лишишься и звезд, и должности, и пенсии. А пока чтобы никаких твоих флотских дружков у меня в доме не было!
И комдив знал — она не блефует. Компромата у нее за годы гарнизонной жизни накопилось на три трибунала. С вестовыми пришлось завязать, как и с посиделками на дому.
Спустя какое-то время, адмиральшу немного отпустило, и комдив Е. предпринял новую попытку приобщиться к домашнему уюту. Ранним субботним утром к нему заглянул еще один старый товарищ. Этот друг, флагманский механик, был известен своей эксцентричной мимикрией: он обожал шастать по пирсам инкогнито, напялив простой ватник “РБ” и безликую офицерскую шапку-ушанку. Добирался до вахтенного, слушал окрик: «Эй, мужик, куда прешь?!», а потом молча показывал свое обличье контр-адмирала, наслаждаясь предынфарктным состоянием матроса и дежурного офицера.
Вот в таком непрезентабельном виде, в ватнике, пахнущий соляркой и пролетарской свободой, он и завалился к Е.
Супруга, окинув презрительным взглядом этот люмпен-маскарад, заявила:
— Готовить вам, алкашня, не буду. Жрите сами, что найдете. И ватник этот не смейте на вешалку гардероба вещать, измараете все! — и гордо удалилась заниматься стиркой.
Адмиралы не расстроились. Повесили телогрейку на спинку кухонного стула. Нашлась водка, нашелся балык. Ножик чиркнул по рыбе, стаканы наполнились влагой. Рядом, шлепая ногами в колготах по паркету, нарезал гостивший на каникулах шестилетний внук контр-адмирала Е.
Слово за слово, стакан за стаканом, водочка развязала языки, и дед с гостем обратили взор на подрастающее поколение.
— Ну что, боец? — гаркнул гость в ватнике. — Кем расти думаешь? Пойдешь, как дед, в прочный корпус? Подводником станешь?
— Нет! — звонко отрезал шестилетний отпрыск. — Я хочу стать космонавтом!
В головах двух нетрезвых флотских стратегов мгновенно замкнуло контакты. Космос? Да это же та же самая автономка, только воды за бортом нет!
— Ах, космонавтом? — заржал гость. — А ты знаешь, сопляк, что половина космонавтов — это те кого в подводники не взяли? Ты к невесомости готов? К шлюзованию?
— Готов! — крикнул внук.
— Тогда слушай мою команду! Сейчас будем отрабатывать выход в открытый космос через торпедный аппарат!
Гость скинул со спинки стула свой необъятный, задубленный на северных ветрах ватник. Два контр-адмирала, два повелителя атомных бездн, схватили шестилетнего пацана и с гиканьем начали запихивать его головой вперед в узкий, черный рукав фуфайки.
Внук вопил благим матом, барахтался, сучил ногами, застревая в ватной теснине, а два пьяных дурака надрывали животы от смеха:
— Давай, продувайся! Пошел-пошел! Готовится продувка шлюза! Сейчас звезды увидишь, Гагарин! "Поехали!"
И тут на сцену вышел Рок.
В дверях гостиной возникла контр-адмиральша. В руках у нее был таз с только что выстиранным, тяжелым от воды бельем.
Секунду она созерцала эту сюрреалистическую картину: два седых пьяных идиота пытаются пропихнуть вопящего наследника сквозь рукав телогрейки. Никаких слов не последовало. Таз с грохотом рухнул на пол. Царица молча выхватила тяжеленное мокрое махровое полотенце, и шагнула вперед.
Это была беспощадная ковровая бомбардировка. Тяжелая мокрая ткань с пулеметной частотой со свистом обрушилась на спины, шеи и плечи флотских архиереев. Два контр-адмирала, перед чьей мощью трепетали натовские эскадры, бросив «космонавта», в панике метались по периметру ковра, пытаясь увернуться от карающей десницы матриархата, сбивая стулья и скуля от жгучих ударов.
Больше контр-адмирал Е. боевых товарищей домой не приглашал. Потому что торпеды, ракеты и глубинные бомбы — это, конечно, страшно. Но против мокрого полотенца в руках оскорбленной женщины бессилен даже атомный флот…
Когда гул турбин затихает в базе, а эхо адмиральского гнева растворяется в коридорах штаба, наступает странная, звенящая тишина. В этой тишине отчетливо слышно, как в тысячах гарнизонных квартир — от Севастополя до Гаджиево — капают неисправные краны, отсчитывая секунды чьих-то несложившихся надежд и великих свершений.
Показать полностью
2