Привет коллеги, недавний случай в море. Механикам будет совсем понятно. Оторвало клапан в крышке цилиндра ГД 4000л.с., она там летала между молотом и наковальней (поршнем и крышкой) поэтому на фото она квадратная и и вбитая в чугунную крышку. Потом произошёл небольшой взрыв, выброс горящей смеси через предохранительный клапан и начался пожар в машине. Благо быстро потушили, обошлось без пострадавших. Всем спокойной вахты.
Март для подводного флота — месяц вообще мистический, с тяжелым анамнезом. Исторически так сложилось, что именно в марте под водой вечно происходили какие-то тектонические сдвиги. В марте 1898 года упрямый ирландец Холланд показывал американским адмиралам свою первую ныряющую бочку.
Последняя известная фотография советских моряков с подводной лодки К-129
В марте 1906-го государь Николай II соизволил издать указ, по которому подводные лодки в России перестали стыдливо называть «миноносцами» и выделили в отдельный класс. В марте сорок второго немецкие субмарины устроили у берегов Америки настоящую мясорубку, пуская на дно танкеры так обыденно, словно били стеклотару, а американцы именно первого марта смогли, наконец, утопить свою первую немецкую U-656.
На флоте вообще категорически не принято верить в мистику. Флот исторически опирался на марксизм-ленинизм, сопромат, теорию плавучести и личную ответственность командира. Но когда ты задраиваешь за собой верхний рубочный люк и уходишь туда, где давление измеряется десятками атмосфер, весь этот казенный береговой материализм мгновенно выветривается из головы. Остается только голая, звериная статистика, от которой седеют даже самые убежденные атеисты с инженерными дипломами. Возьмите, к примеру, три совершенно заурядные арабские цифры: единицу, двойку и девятку. Сами по себе они безобидны, как счет в гарнизонной столовой. Но стоит Главному штабу ВМФ в каком-то канцелярском полусне слепить из них тактический номер и наварить его на ограждение рубки, как эти цифры превращаются в проклятие, работающее с безупречностью гильотины. Начинается какая-то дьявольская флотская нумерология. Сначала была К-19 — печально знаменитая «Хиросима», которая едва не устроила ядерный апокалипсис в шестьдесят первом году, щедро накормив свой экипаж смертельными рентгенами и заслужив репутацию корабля-людоеда. Затем в океанскую бездну рухнула наша К-129, навсегда оставшись на пятикилометровой глубине. А в восемьдесят шестом году в Саргассовом море полыхнула и ушла на дно К-219, у которой прямо в шахте разорвалась баллистическая ракета с жидким топливом. Единица, двойка, девятка. Меняются проекты лодок, меняются океаны, тасуется порядок цифр на стальном борту, но итог всегда один — искореженный металл, государственные комиссии, глухое молчание в эфире и седые вдовы у ворот закрытых баз. На суше эту фатальную комбинацию можно изящно списать на закон больших чисел и теорию вероятности. Но попробуйте объяснить теорию вероятности подводнику, которому предстоит идти в автономку на корабле с этими цифрами. Он посмотрит на вас тем самым тяжелым, прозрачным взглядом человека, который твердо знает: океан не умеет читать штабные директивы, зато он отлично умеет собирать долги по старым счетам.
Но в отечественной истории март навсегда отравлен ледяной водой шестьдесят восьмого года.
Чтобы понять анатомию гибели дизель-электрической лодки К-129, нужно выкинуть из головы кинематографические штампы про внезапный злой рок. На флоте злой рок обычно имеет конкретную фамилию, должность и печать на приказе. Катастрофа этой лодки началась не в тихом океане на глубине пяти километров. Она началась у бетонного пирса на Камчатке, в бухте Крашенинникова, где базировалась 29-я дивизия ракетных подводных лодок.
К-129 была кораблем сложной, мучительной судьбы, как и весь проект 629А. Это была попытка впихнуть невпихуемое: в классическую дизельную лодку конструкторы врезали три огромные шахты с баллистическими ракетами Р-21. Шахты пронизывали прочный корпус насквозь прямо за рубкой. Гидродинамика у этого гибрида была как у утюга, устойчивость вызывала вопросы, а соседство сотен тонн агрессивного жидкого ракетного топлива с гигантскими аккумуляторными ямами делало лодку плавучим пороховым погребом.
модель затонувшей К-129
В конце 1967 года К-129 под командованием капитана первого ранга Владимира Кобзаря вернулась из тяжелейшей 70-суточной автономки. Кобзарь был бывалым командиром, матерым морским волком, который знал свое скрипучее железо до последнего винтика. После такой боевой службы дизельная лодка представляет собой печальное зрелище: механизмы выработали ресурс и просят ремонта, экипаж просвечивает насквозь от усталости и недостатка кислорода. Лодка должна была встать на межпоходовый ремонт, а люди — уйти в законные отпуска, дышать камчатским воздухом и пить чаи (или что покрепче) с женами.
Но у штабных планировщиков своя математика. График стратегического патрулирования — это религия. В дивизии случилась накладка: одна лодка застряла в ремонте, другая завалила сдачу курсовых задач. В океане образовалась дыра, которую немедленно нужно было заткнуть. А затыкать на флоте принято тем, кто не умеет отказываться. Выбор пал на Кобзаря.
И вот тут сработал главный капкан, который убивает корабли надежнее торпед. Экипаж подводной лодки — это монолит. Люди дышат одним воздухом и на ощупь, в кромешной темноте, знают, какой вентиль крутить. Но штатный экипаж К-129 уже успели распустить. Кто-то лежал в госпитале, кто-то улетел на материк.
Чтобы выполнить приказ, на лодку начали сгонять народ с других бортов. Надергали мотористов, трюмных, акустиков. Добавили учеников и штабных офицеров. Вместо положенных по штату 83 человек в железную сигару натрамбовали 98. Это был уже не единый организм, а просто толпа людей в одинаковых робах, многие из которых даже не знали друг друга по именам. Сплаванность экипажа — тот самый единственный козырь, который спасает при аварии — была умножена на ноль еще до отшвартовки.
24 февраля 1968 года К-129 отвалила от камчатского пирса и растворилась в океане. Она прошла Курильские проливы, коротко пискнула в эфир о пересечении рубежа и замолчала. Навсегда.
Восьмого марта, когда в штабе флота ждали контрольную радиограмму, в динамиках стоял лишь глухой треск атмосферных помех. Экипаж не успел передать даже сигнал SOS. Катастрофа развивалась с такой чудовищной скоростью, что люди не успели добежать до передатчиков.
Пока советские адмиралы рисовали на картах квадраты поиска и гоняли по Тихому океану эскадры в надежде найти хоть масляное пятно, по ту сторону океана всё уже знали. Американская глобальная гидроакустическая система SOSUS, раскинувшая свои кабели по всему океанскому дну, беспристрастно записала симфонию смерти. На бумажных лентах самописцев отпечатался сначала резкий хлопок, затем треск рвущихся внутрикорпусных переборок, и финальный, леденящий душу акустический удар — звук схлопывания прочного корпуса, раздавленного давлением на запредельной глубине.
Океан не дает показаний, поэтому причина гибели до сих пор остается предметом теологических споров среди подводников. Версия первая — внутренний взрыв. Утечка гремучего ракетного топлива или взрыв водорода в аккумуляторной яме, пожар, выгорание отсека и падение в бездну. Вторая версия, в которую верит большинство наших стариков — столкновение. За К-129 плотно следила американская подлодка USS Swordfish. Игры в акустические кошки-мышки в слепых зонах часто заканчиваются ударом металла о металл. То, что через несколько дней «Суордфиш» приползла в японскую Йокосуку с развороченным ограждением рубки (официально — ударилась о льдину, которых в тех широтах отродясь не бывало), добавляет этой версии свинцовой тяжести.
Но самое феноменальное началось потом. Когда американская спецлодка «Хэлибат» нашла останки К-129 на немыслимой глубине в пять километров, в ЦРУ родилась идея, от которой психиатры могли бы заплакать от восторга. Они решили эту лодку украсть. Поднять со дна две тысячи тонн искореженного советского железа.
На борту лежало то, ради чего стоило рискнуть бюджетом небольшой страны: шифровальные машины с роторами, кодовые таблицы, три баллистические ракеты и ядерные торпеды. Если вскрыть эту шкатулку, вся советская военно-морская связь за прошлые десятилетия стала бы для Вашингтона открытой книгой.
Для отвода глаз привлекли эксцентричного миллиардера Говарда Хьюза. Пустили слух, что он строит судно для добычи марганцевых конкреций со дна океана. И в 1974 году монструозный корабль Hughes Glomar Explorer с гигантской клешней опустил свои щупальца в бездну. Это был проект «Азориан» — вершина инженерной мысли и паранойи холодной войны. Они действительно зацепили лодку и потащили ее наверх. На полпути клешня не выдержала, корпус лопнул, и большая часть с ракетами рухнула обратно в ил. Но носовой отсек американцы вырвали из океана и втащили в трюм своего корабля.
Система подъемника судна Hughes Glomar Explorer
Там, среди сплющенного металла, они нашли тела шести советских подводников.
Век политического цинизма рождает удивительные парадоксы. Родина Кобзаря и его экипажа официально молчала, вычеркнув лодку из списков и оставив жен годами биться в закрытые двери военкоматов в статусе соломенных вдов. А главный стратегический противник, выпотрошив секреты, поступил с погибшими по высшему морскому закону. ЦРУшники положили останки русских моряков в стальной контейнер. Накрыли его военно-морским флагом СССР. Выстроились в шеренгу. И под звуки советского и американского гимнов, прочитав молитву на двух языках, предали их морю.
Видеозапись (помещу в комментарии) этих похорон американцы передали в Москву только в девяносто втором году. На ней видно, как стальной гроб уходит в синюю воду. И в этом кадре скрыта вся горькая, железобетонная правда подводного флота: морю, в сущности, абсолютно плевать, кто отдавал приказ, кто не починил насос и чьи секреты лежат на дне. Оно просто берет свое, а разбираться оставляет живым.
Буксировка «на усах»
Белые медведи
Ночная проводка
Тень
Закат в Карском море
Флот
Мой телеграм-канал: Gelio
Русский Север – край, безусловно, суровый. Моря Русского Севера – и того горше для тех, кто решается их освоить. Без маяков это была долгая и часто трагическая история. Далекий свет, столь важный для навигации, для обычных людей несет в себе едва ли не десятки смыслов – об одиночестве, надежде, возвращении, ориентире и поиске. Маяк — это не просто башня с огнем на вершине. С точки зрения гидрографии, маяком считается средство навигационного оборудования с дальностью видимости огня не менее 10 морских миль (чуть больше 18 километров). Все, что светит слабее, по документам проходит как "светящий навигационный знак". Поэтому возможен парадокс: внушительное каменное сооружение может оказаться всего лишь знаком, а скромная металлическая ферма на отдаленном мысу - полноценным маяком.
Маяки существуют тысячи лет, но их задача всегда оставалась неизменной: обозначить опасность и указать путь.
Инфографика: https://vistat.org
Россия осваивала Северное море и Арктику почти тысячу лет. В XI веке новгородцы уже ходили в морские походы, а к XII–XIII векам главными мореходами стали поморы — они добрались до Новой Земли и Шпицбергена. Монастыри, особенно Соловецкий, помогали выживать в холоде и учили хозяйствовать по-северному. В XVI веке появились первые северные города: Пустозерск, чуть позже — Архангельск и Мангазея, откуда купцы ходили по Северному морскому пути за пушниной.
В XVIII веке Великая Северная экспедиция Беринга, Лаптевых и Челюскина впервые по-настоящему изучила и нанесла на карту всё побережье Ледовитого океана. В XIX веке подтянулись европейцы: австрийцы открыли Землю Франца-Иосифа, назвали в честь своего императора, и лишь в 1914 году эти острова стали нашими. Гидрографы в это время в основном уточняли карты да промеряли глубины у Архангельска. Так, шаг за шагом, Россия и стала арктической державой.
Пока торговля шла через Архангельск, Белое и Баренцево моря осваивали поморы. Они ходили на промысел к Норвегии, на Грумант и Новую Землю, ориентируясь по приметным скалам, крестам и деревянным вехам. Первый маяк на Белом море появился в 70-х годах XVIII века на острове Жижгин.
В 1807 году император Александр I утвердил "Положение о содержании маяков", и служба стала государственной . Еще 30 лет понадобилось для начала системного строительства. В 1835 году Морское министерство приняло решение установить 9 маяков на Белом море. В 1862 году был зажжен огонь на мысе Святой Нос, на тот момент - самый северный маяк России.
На Северном морском пути только с началом промышленного освоения Арктики начали массово возводить маяки. Если в 1933 году Гидрографическая служба имела всего одного специалиста по маячному делу, но уже к концу десятилетия в Карском и Баренцевом морях строительство шло вовсю.
Осваивать моря, не имея надежных ориентиров было невозможно. Пришло время зажигать маяки.
Инфографика: https://vistat.org
Современный навигационный маяк — это высокотехнологичный комплекс, работающий в полностью автоматическом режиме. Сердцем маяка по-прежнему остается светооптический аппарат — чаще всего линза Френеля, которая собирает свет в мощный луч, видимый за десятки миль. Лампы накаливания уступили место светодиодным излучателям: они потребляют в 5–10 раз меньше энергии и служат годами без замены. Современный маяк оснащен системой дистанционного мониторинга: датчики передают на берег данные о работе оборудования, состоянии батарей и даже погоде. Радиомаяк и станция АИС круглосуточно транслируют цифровые сигналы, дублируя оптический огонь и позволяя судам определять свое местоположение даже в полной темноте или тумане.
Но так было не всегда. Первые маяки работали на открытом огне — на башнях жгли уголь или дрова в железных жаровнях. В 1780-х швейцарец Арганд придумал масляную лампу с цилиндрическим фитилем и стеклянным дымоходом: она горела ярче и почти не коптила. В 1907 году шведский инженер Густав Дален изобрел "солнечный клапан" - устройство, которое само зажигало маяк с наступлением темноты и гасило на рассвете. Днем солнечные лучи нагревали черный стержень, он расширялся и перекрывал подачу газа. Ночью стержень остывал, клапан открывался, и газ поступал к запальнику.
Но настоящий прорыв случился в 1820-х, когда француз Френель изобрёл ступенчатую линзу. Вместо толстого цельного стекла он предложил набор концентрических призм — легче, тоньше и в разы эффективнее. Такая линза собирала до 98% света в мощный луч, видимый за 30 миль. Маякам больше не нужны были костры: хватало одной лампы внутри умной оптики.
Инфографика: https://vistat.org
Вопрос "Зачем нужны маяки, если у каждого капитана на мостике GPS-плоттер?" мучает обывателей не первый год. И ответ на него парадоксален. Чем совершеннее становятся электронные системы, тем ценнее оказывается простой, автономный и неубиваемый луч света."Разве вы станете ездить ночью с выключенными фарами лишь потому, что в машине есть спутниковый навигатор?" - задает риторический вопрос координатор Управления северных маяков Шотландии Джеймс Эддисон. Эта метафора точно описывает современную роль маяков. Спутниковая навигация — основной инструмент, но маяк остается страховкой. Электроника может дать сбой, сигнал GPS может пропасть или быть заглушенным, а у небольшого рыболовецкого судна дорогостоящего оборудования и вовсе не найдется.
У маяков русского Севера есть одна жемчужина, практически архитектурный комплекс, в котором соединились духовный и навигационный свет. На Большом Соловецком острове, на вершине Секирной горы, стоит церковь Вознесения Господня. И она же — действующий маяк. Его история началась в 1860 году, когда архимандрит Порфирий заложил каменный храм по проекту губернского архитектора А.П. Шахларева. Два года спустя строительство завершили, и тогда возникла идея: а зачем лишние расходы, зачем возводить отдельную маячную башню, если можно использовать готовое здание? Установили маячный фонарь в восьмерике и этот маяк стал самым высоким в Белом море – 98 метров. До 1904 года на маяке горели керосиновые лампы, затем их сменили французские аппараты.
Из- за большой высоты и особенностей преломления света в холодном воздухе Белого моря, в туманную погоду огонь маяка создавал иллюзию второго, "призрачного" маяка.
После 1917 года маяк на Секирной горе не умер — он затихал и зажигался вновь, следуя за хаотичным ритмом Гражданской войны. Но сохранилось удивительное свидетельство: даже когда на Соловках уже организовали лагерь особого назначения, огонь продолжал поддерживать монах Флавиан.
В 1962 году провели капитальный ремонт, заменили керосиновую горелку на электрическую лампу накаливания. Дальность упала до 10 миль. Французская линза 1904 года — горный хрусталь, оплаченный 37 тысячами франков, — продолжала служить, но свет её уже не достигал прежних рубежей.
Тишина на Секирной горе длилась десятилетиями. Но в первый летний день, когда церковь празднует Вознесение, здесь снова зазвучала литургия — первая после долгих лет молчания. В тот год у подножия горы, на месте, где когда-то стоял расстрельный сарай, водрузили высокий поклонный крест. Его ставили всем миром, а патриарх сам руководил воздвижением.
И сегодня монахи сами зажигают огонь с 15 августа по 15 ноября, в период навигации.
На другом северном маяке - Святоносском смотрителем в начале XX века служил Евлампий Багренцев. К началу Первой мировой войны он стал стремительно терять зрение. Прибывшая с проверкой комиссия с удивлением обнаружила: почти слепой смотритель справляется с обязанностями безупречно. Помогали ему жена и дети.Но жена умерла, сына забрали на фронт, а здоровье Евлампия окончательно пошатнулось. Вся работа легла на его одиннадцатилетнюю дочь Марусю. Ее детский голосок отвечал на срочные звонки из архангельского штаба, когда требовалось узнать о движении судов. Девочка зажигала огонь, вела вахтенные журналы, передавала метеосводки и докладывала о проходящих кораблях. Месяц за месяцем она несла вахту вместо больного отца, пока на маяк не пришла подмога. За отличную доблесть и спокойствие в тяжелых условиях военного времени Мария Багренцева была награждена серебряной Георгиевской медалью.
Служба на маяке - всегда испытание, зачастую перекинуться словом можно только по радио, на сотню километров поблизости может найтись 1-2, а то и ни одного населенного пункта. Чтобы жить на маяке, люди должны быть привычными к сложным, даже спартанским условиям. Даже привычный интернет здесь ограничен.
Однако и в XXI веке продолжают сохраняться династии: так, на Канинском маяке Архангельского района гидрографической службы живет Юрий, - глава семейства, отец трех дочерей. И несмотря на все сложности - а их немало, ведь обслуживание маяка — это не только включать и выключать свет по расписанию, девочки мечтают работать на отдаленных метеостанциях: одна — здесь же на Канине, другая — на станции "Восток" в Антарктиде. А работа на маяке и на станции это так же контроль за общим состоянием, ремонт, мелкий монтаж, выгрузка и погрузка, на маяке приходится ежедневно протирать стекла фонаря, окна самого маяка. И уборку снега тоже никто не отменял.
Русский Север традиционно привлекает туристов, путешественников, и маяки всегда являются значимой достопримечательностью. Но есть нюанс. Даже два: труднодоступность этих прекрасных мест и военный статус маяков, вход на которые воспрещен.
И такие места не просто история — это места силы, которые при грамотном подходе собирали бы не меньше туристов, чем Соловки. Осталось только захотеть? Но не все так просто.
В России все маяки (так исторически сложилось) разделены между тремя ведомствами. За навигационное оборудование в акватории Северного морского пути отвечает «Росатом», в его ведении 22 маяка на трассе СМП. Все логично: ледоколы Росатома ведут маяки Росатома. Это стратегические объекты, обеспечивающие проводку судов по сложной морской Арктике. Остальные морские маяки на побережьях России (в том числе подавляющее большинство маяков Белого и Баренцева морей) находятся в ведении Минобороны. Гидрографическая служба Северного флота отвечает за их содержание и эксплуатацию. Речные маяки и навигационные знаки контролирует Минтранс, но на Севере их значительно меньше.
Инфографика: https://vistat.org
Такое разделение порождает и определенные проблемы для любителей северного туризма. Маяки Минобороны - это режимные объекты, доступ посторонних на них закрыт. И многие из них, являясь уникальными памятниками инженерной мысли, не имеют охранного статуса, следовательно, и финансирования на реставрацию.
На одном и том же море могут стоять маяки, словно из разных миров. На одиноком мысу идеально гладкие бетонные башни с автоматикой и солнечными панелями, где человек появляется раз в год для планового осмотра. А на оживленном острове - старые деревянные или каменные конструкции, хранящие в стенах запах керосина, ржавчину первых механизмов и записи в вахтенных журналах, сделанные рукой смотрителя, ушедшего на пенсию полвека назад.
Есть маяки, ставшие братскими могилами полярников, и есть те, где до сих пор живет семья с тремя детьми, для которых этот клочок земли - единственный дом. Есть храм с маяком на куполе и есть ржавеющие на скалах РИТЭГи, свидетели атомной эпохи.
Всех их объединяет одно: они светят. Одни уже столетия, другие лишь несколько десятков лет. Но пока горит огонь, у моряков есть шанс вернуться домой.
Источник текста, инфографика https://vistat.org/art-sp/majaki-russkogo-severa-b3c
Затон на реке Лена возле посёлка Жатай — одно из мест зимовки речного флота, где температура опускается ниже −50, а иногда и −60 градусов. Такие условия позволяют проводить ремонт судов методом выморозки прямо на берегу. Здесь зимует более 100 судов, примерно четверть из них проходит обслуживание.
1
2
3
4
5
6
7
Мой телеграм-канал: Gelio
А было это в далёких-далёких 80-х, когда я, юный и зелёный штурманёнок, только что вылез из Макаровки с корочкой «судовождение» и сразу угодил по распределению в Эстонское морское пароходство. Первый мой «пароход» (ну вы поняли, у моряков все теплоходы — пароходы) — гордость флота, головной красавец серии «Ленинская Гвардия». Польская сборка, универсальный сухогруз, короче, флагман.
Принимаю дела у сдающего третьего помощника, а он мне с порога: «Забудь всё, чему тебя шесть лет пичкали, сейчас по-настоящему учить буду». И поехали: корректура карт (это когда ты часами сидишь и крошечными буковками что-то дописываешь, проклиная весь британский адмиралтейский флот и советскую гидрографию), документы на приход-отход (семь копий через копирку на «Ятраньке», привет, чёрные пальцы!), финансовая отчётность за рейс (калькулятор и простыни из склеенных А4), плюс вахты 4 через 8. На вахте — ни-ни отвлекаться, только горизонт пялить и маневрировать, как положено.
И вот стою я как-то на вахте посреди Атлантики. Солнышко, ветрище, красота. Рядом электрик тусуется — эти ребята везде как дома: и в машине, и на мостике. Болтаем о жизни, о бабах, о том, почему в порту пиво дороже.
Вдруг видим эпичную картину: выходит старпом на палубу... со спиннингом в руках! Волосы длинные по моде 80-х развеваются, фуфаечка нараспашку, рожа кирпичом. И начинает он этим спиннингом «ловить» в замерных трубках балластных танков.
Предыстория простая: капитан в ярости, потому что боцман уже неделю ноет — мол, все рулетки ржавые, порванные, новых не подвезли, и один Нептун знает, сколько там балласта плещется. Кэп рявкнул: «Старпом! Лично пойдёшь мерить и мне доложишь!» Чиф, не долго думая, схватил свой любимый спиннинг, разметил леску — и на палубу, как на рыбалку.
Электрик рядом со мной аж глаза зажёг. Рука сама потянулась к телефону. Набирает доктора (а на советских судах, напомню, в штате был врач, и наш был не просто доктор, а психиатр!) и тревожным шёпотом: «Док, беда! Старпом окончательно поехал — рыбу в балластных танках ловит!»
Док выглядывает в иллюминатор, видит чифа с удочкой, волосы на ветру, рожа злая — и сразу в бой! Выскакивает на корму, где матросы лениво ржавчину скребут, и орёт: «Ребята, старпом ку-ку! Окружайте, фиксируйте, тащите ко мне в амбулаторию! Я командую операцией!»
Матросня, которой любое развлечение вместо работы в радость, — раз! — и обступили чифа со всех сторон. А тот, естественно, орёт матом, отбивается, спиннингом машет: «Вы чё, сдурели все?! Я балласт меряю, идиоты!» Но чем больше он сопротивляется, тем больше все убеждаются: да, точно крыша поехала.
Минут через тридцать разобрались. Галоперидол вводить не стали, обошлись малой кровью. Но док потом долго на электрика дулся, а чифа на палубе ещё месяцами подкалывали:
— Куда пошёл, чиф? Червячков на бак копать? — Сегодня клёв есть? — А блесну какую взял — на тунца или на балласт покрупнее?
Короче, классика морского троллинга 80-х. Зато балласт в тот день измерили идеально — чиф потом ещё и схему нарисовал, как правильно леску маркировать.
Вот такие были рейсы, друзья. Без этого флоту было бы скучно жить.
Наша «коробка» — это Советский Союз в миниатюре, заваренный в сталь толщиной в ладонь. Дух тут царит самый что ни на есть кондовый, густой, как флотский мазут. Матрос-срочник, он ведь по природе своей существо двойственное, вроде кентавра, только вместо лошадиного крупа у него бесконечное желание что-нибудь свистнуть. Прощелыга он знатный: спирт из системы охлаждения топеды сольет так, что ни один датчик не пикнет, тушенку из НЗ сожрет в темноте трюма, урча от удовольствия, и совесть при этом даже не поморщится. Но политически — кремень, монолит. Бухтеть на «птюху» в бачке он может часами, кроя повара последними словами, а вот на Основы — ни-ни. Ленин в кают-компании — фигура неприкосновенная, стоит себе, прищурившись, как аварийный буй в тумане: обтекаем, заметен и абсолютно бесполезен в быту, но без него вся навигация к чертям полетит.
И вот что я вам скажу за флотское творчество. Это ведь не просто рисование от скуки, это чистая магия вуду, только с гербовой печатью Главпура. Наши замполиты рассуждают как заправские шаманы эпохи палеолита. Нарисуешь на стене пещеры бизона, проткнешь его воображаемым копьем — и вечером в котле будет мясо. Нарисуешь в «Боевом листке» отличника Сидорова, выведя ему челюсть как у римского легионера — и торпеда сама в цель пойдет, ведомая силой приказа, даже если Сидоров вчера этот самый пульт залил флотским чаем по самую коммутацию. Изобразил подвиг — значит, подвиг зафиксирован в пространстве и времени. Нарисовал порядок, чтобы канты на одеялах были как по линейке — и в трюме становится чисто, хотя там в это время крысы в нарды на сухари играют.
Посмотрите на дембельские альбомы. Это же иконы развитого социализма, выполненные с каким-то средневековым упорством. Там бархат, там калька, там золотая фольга, добытая путем сложных химических манипуляций. Если матрос рисует пейзаж, то это непременно Гаджиево, но почему-то в его воображении заполярные скалы обрастают пальмами, а над сопками светит солнце, как в Рио-де-Жанейро. Если натюрморт — то стол накрыт такой, какой нашему генсеку в лучшие годы не снился: шашлыки горой, коньяк рекой и бабы в ананасах. И плевать, что три года этот художник жрал бигус с комбижиром, от которого изжога пробирает до самых костей. На бумаге калорийность должна зашкаливать, иначе это не искусство, а протокол обыска.
А портреты? Себя «годки» изображают так, будто они — Шварценеггеры, срочно скрещенные с Юрием Гагариным. Форма сидит идеально, ни единой складки, грудь колесом, взгляд орлиный, устремленный в светлое капиталистическое завтра или хотя бы в сторону родного сельпо. В жизни он, может, упырь сутулый, от которого маслом за версту несет, а в альбоме — герой эпических сказаний. Это и есть высшая точка соцреализма: мы фиксируем не то, что видим, а то, как оно должно быть, чтобы боги флота и девки в далекой деревне остались довольны.
И никакого вам модернизма, упаси боже. Всё должно быть четко, как на фотографии в комсомольском билете. Каждая пуговица, каждая лычка прорисована с любовью заправского маньяка. Если бы к нам в кубрик занесло Пикассо и он бы изобразил лодку «в своем видении» — какую-нибудь кривую, треугольную и с глазом на рубке, — ему бы наш боцман второе ухо отрезал не раздумывая. Без наркоза и лишних сантиментов. Потому что искусство на флоте обязано быть понятным, сытным и героическим, как банка сгущенки с синей этикеткой.
Поймите главное: это не просто картинки. Это — формирование новой реальности. Взять хотя бы вахтенный журнал — вершину нашего литературного фэнтези. Сидит вахтенный в отсеке. У него помпа стучит так, будто сердце перед инфарктом, масло подтекает тонкой струйкой, температура в трюме ползет вверх, обещая веселую ночь. Реальность вокруг грязная, шумная и откровенно опасная. А что он пишет в журнал? Почерком каллиграфа, достойным летописца Пимена, он выводит: «Параметры в норме. Замечаний нет. Личный состав занимается самоподготовкой».
И происходит чудо. Как только чернила высыхают — магия вступает в силу. Для проверяющего из штаба, который сунет нос в журнал, помпа действительно перестает стучать. Масло не течет. В бумажном мире воцаряется абсолютная благодать. Мы тут все — лауреаты премии за лучшую фантастику. Если в журнале зафиксировано, что учения по борьбе за живучесть проведены — значит, мы все герои, даже если весь экипаж в это время дрых вповалку, прижавшись к теплым переборкам. Написанное пером не вырубить даже пожарным топором.
А «Наглядная Агитация»? Это же наш иконостас. Если труба в отсеке проржавела и сифонит — хороший замполит не зовет сварщика. Сварщик — это низкий материализм. Замполит берет плакат «Решения съезда — в жизнь!» и вешает прямо поверх дыры. Течь не видна, идеологический фон выровнен, дух в очередной раз победил материю.
Но самый высокий полет, истинный Ренессанс — это дембельская форма. Тут матрос превращается в кутюрье, укушенного бешеной сорокой. Аксельбанты плетутся из бельевых веревок, вываренных в хлорке до ослепительной белизны. В погоны вставляются куски пластика, чтобы они стояли домиком, как крыша пагоды. Штаты обшиваются бархатом, нагло срезанным с командирского кресла в центральном посту. Бляхи стачиваются и полируются так, что в них можно бриться, не опасаясь порезов.
Зачем всё это? Да затем же, зачем первобытный охотник малевал себя победителем мамонта. Матрос едет домой. В его родных Нижних Котяхах никто не должен знать, что он полтора года драил гальюн и ловил подзатыльники от боцмана за медлительность. В этой форме он — адмирал Вселенной, покоритель бездны, властелин стальных чудовищ. Девки должны падать в обморок от одного блеска его пряжки. Он творит миф о самом себе, и этот миф для него важнее хлеба.
И попробуй ему скажи, что это безвкусно или что он похож на новогоднюю елку в портовом притоне. Обидится насмерть. Потому что он — художник, он так видит. Он три года провел в сером, тесном, железном мешке. И теперь его изголодавшаяся душа требует красоты. Пусть дикой, пусть колхозной, но яркой и кричащей.
Так что искусство на флоте — это не роскошь. Это единственный способ не сойти с ума среди бесконечных слоев шаровой краски. Мы тут все творцы. Просто у кого-то в руках кисть соболя, а у кого-то — ветошь, густо пропитанная солякой.
