Художник Ксения Ползикова
Разве это всё? Я едва успела насладиться зимой, а уже наступила весна. Зима действительно уникальна. Она способна удивлять своей безупречной чистотой, красотой и волшебством.
,,Нежность зимних воспоминаний"
Бумага / акварель 20 ×54 см
Сегодня хочу поделиться с вами маленькой радостью! Моя акварельная работа «Первый день весны» отправилась покорять северную столицу – Санкт-Петербург 😍
Девушка, купившая картину, оказалась родом из наших мест – Ягры! Она призналась, что мгновенно узнала родной уголок и почувствовала себя как дома, глядя на полотно ❤️ Теперь пусть эта весенняя радость украшает её интерьер и приносит тепло воспоминаний о детстве!
Спасибо тебе большое за доверие и поддержку! Пусть твоя новая картина подарит уют и вдохновение каждый день ✨
Кандалакша. Мурманская область.Февраль 2026г.
Сольная прогулка на одну из вершин Лувеньгских тундр.
Кандалакша. Мурманская область.Февраль 2026г.
Русский Север – край, безусловно, суровый. Моря Русского Севера – и того горше для тех, кто решается их освоить. Без маяков это была долгая и часто трагическая история. Далекий свет, столь важный для навигации, для обычных людей несет в себе едва ли не десятки смыслов – об одиночестве, надежде, возвращении, ориентире и поиске. Маяк — это не просто башня с огнем на вершине. С точки зрения гидрографии, маяком считается средство навигационного оборудования с дальностью видимости огня не менее 10 морских миль (чуть больше 18 километров). Все, что светит слабее, по документам проходит как "светящий навигационный знак". Поэтому возможен парадокс: внушительное каменное сооружение может оказаться всего лишь знаком, а скромная металлическая ферма на отдаленном мысу - полноценным маяком.
Маяки существуют тысячи лет, но их задача всегда оставалась неизменной: обозначить опасность и указать путь.
Инфографика: https://vistat.org
Россия осваивала Северное море и Арктику почти тысячу лет. В XI веке новгородцы уже ходили в морские походы, а к XII–XIII векам главными мореходами стали поморы — они добрались до Новой Земли и Шпицбергена. Монастыри, особенно Соловецкий, помогали выживать в холоде и учили хозяйствовать по-северному. В XVI веке появились первые северные города: Пустозерск, чуть позже — Архангельск и Мангазея, откуда купцы ходили по Северному морскому пути за пушниной.
В XVIII веке Великая Северная экспедиция Беринга, Лаптевых и Челюскина впервые по-настоящему изучила и нанесла на карту всё побережье Ледовитого океана. В XIX веке подтянулись европейцы: австрийцы открыли Землю Франца-Иосифа, назвали в честь своего императора, и лишь в 1914 году эти острова стали нашими. Гидрографы в это время в основном уточняли карты да промеряли глубины у Архангельска. Так, шаг за шагом, Россия и стала арктической державой.
Пока торговля шла через Архангельск, Белое и Баренцево моря осваивали поморы. Они ходили на промысел к Норвегии, на Грумант и Новую Землю, ориентируясь по приметным скалам, крестам и деревянным вехам. Первый маяк на Белом море появился в 70-х годах XVIII века на острове Жижгин.
В 1807 году император Александр I утвердил "Положение о содержании маяков", и служба стала государственной . Еще 30 лет понадобилось для начала системного строительства. В 1835 году Морское министерство приняло решение установить 9 маяков на Белом море. В 1862 году был зажжен огонь на мысе Святой Нос, на тот момент - самый северный маяк России.
На Северном морском пути только с началом промышленного освоения Арктики начали массово возводить маяки. Если в 1933 году Гидрографическая служба имела всего одного специалиста по маячному делу, но уже к концу десятилетия в Карском и Баренцевом морях строительство шло вовсю.
Осваивать моря, не имея надежных ориентиров было невозможно. Пришло время зажигать маяки.
Инфографика: https://vistat.org
Современный навигационный маяк — это высокотехнологичный комплекс, работающий в полностью автоматическом режиме. Сердцем маяка по-прежнему остается светооптический аппарат — чаще всего линза Френеля, которая собирает свет в мощный луч, видимый за десятки миль. Лампы накаливания уступили место светодиодным излучателям: они потребляют в 5–10 раз меньше энергии и служат годами без замены. Современный маяк оснащен системой дистанционного мониторинга: датчики передают на берег данные о работе оборудования, состоянии батарей и даже погоде. Радиомаяк и станция АИС круглосуточно транслируют цифровые сигналы, дублируя оптический огонь и позволяя судам определять свое местоположение даже в полной темноте или тумане.
Но так было не всегда. Первые маяки работали на открытом огне — на башнях жгли уголь или дрова в железных жаровнях. В 1780-х швейцарец Арганд придумал масляную лампу с цилиндрическим фитилем и стеклянным дымоходом: она горела ярче и почти не коптила. В 1907 году шведский инженер Густав Дален изобрел "солнечный клапан" - устройство, которое само зажигало маяк с наступлением темноты и гасило на рассвете. Днем солнечные лучи нагревали черный стержень, он расширялся и перекрывал подачу газа. Ночью стержень остывал, клапан открывался, и газ поступал к запальнику.
Но настоящий прорыв случился в 1820-х, когда француз Френель изобрёл ступенчатую линзу. Вместо толстого цельного стекла он предложил набор концентрических призм — легче, тоньше и в разы эффективнее. Такая линза собирала до 98% света в мощный луч, видимый за 30 миль. Маякам больше не нужны были костры: хватало одной лампы внутри умной оптики.
Инфографика: https://vistat.org
Вопрос "Зачем нужны маяки, если у каждого капитана на мостике GPS-плоттер?" мучает обывателей не первый год. И ответ на него парадоксален. Чем совершеннее становятся электронные системы, тем ценнее оказывается простой, автономный и неубиваемый луч света."Разве вы станете ездить ночью с выключенными фарами лишь потому, что в машине есть спутниковый навигатор?" - задает риторический вопрос координатор Управления северных маяков Шотландии Джеймс Эддисон. Эта метафора точно описывает современную роль маяков. Спутниковая навигация — основной инструмент, но маяк остается страховкой. Электроника может дать сбой, сигнал GPS может пропасть или быть заглушенным, а у небольшого рыболовецкого судна дорогостоящего оборудования и вовсе не найдется.
У маяков русского Севера есть одна жемчужина, практически архитектурный комплекс, в котором соединились духовный и навигационный свет. На Большом Соловецком острове, на вершине Секирной горы, стоит церковь Вознесения Господня. И она же — действующий маяк. Его история началась в 1860 году, когда архимандрит Порфирий заложил каменный храм по проекту губернского архитектора А.П. Шахларева. Два года спустя строительство завершили, и тогда возникла идея: а зачем лишние расходы, зачем возводить отдельную маячную башню, если можно использовать готовое здание? Установили маячный фонарь в восьмерике и этот маяк стал самым высоким в Белом море – 98 метров. До 1904 года на маяке горели керосиновые лампы, затем их сменили французские аппараты.
Из- за большой высоты и особенностей преломления света в холодном воздухе Белого моря, в туманную погоду огонь маяка создавал иллюзию второго, "призрачного" маяка.
После 1917 года маяк на Секирной горе не умер — он затихал и зажигался вновь, следуя за хаотичным ритмом Гражданской войны. Но сохранилось удивительное свидетельство: даже когда на Соловках уже организовали лагерь особого назначения, огонь продолжал поддерживать монах Флавиан.
В 1962 году провели капитальный ремонт, заменили керосиновую горелку на электрическую лампу накаливания. Дальность упала до 10 миль. Французская линза 1904 года — горный хрусталь, оплаченный 37 тысячами франков, — продолжала служить, но свет её уже не достигал прежних рубежей.
Тишина на Секирной горе длилась десятилетиями. Но в первый летний день, когда церковь празднует Вознесение, здесь снова зазвучала литургия — первая после долгих лет молчания. В тот год у подножия горы, на месте, где когда-то стоял расстрельный сарай, водрузили высокий поклонный крест. Его ставили всем миром, а патриарх сам руководил воздвижением.
И сегодня монахи сами зажигают огонь с 15 августа по 15 ноября, в период навигации.
На другом северном маяке - Святоносском смотрителем в начале XX века служил Евлампий Багренцев. К началу Первой мировой войны он стал стремительно терять зрение. Прибывшая с проверкой комиссия с удивлением обнаружила: почти слепой смотритель справляется с обязанностями безупречно. Помогали ему жена и дети.Но жена умерла, сына забрали на фронт, а здоровье Евлампия окончательно пошатнулось. Вся работа легла на его одиннадцатилетнюю дочь Марусю. Ее детский голосок отвечал на срочные звонки из архангельского штаба, когда требовалось узнать о движении судов. Девочка зажигала огонь, вела вахтенные журналы, передавала метеосводки и докладывала о проходящих кораблях. Месяц за месяцем она несла вахту вместо больного отца, пока на маяк не пришла подмога. За отличную доблесть и спокойствие в тяжелых условиях военного времени Мария Багренцева была награждена серебряной Георгиевской медалью.
Служба на маяке - всегда испытание, зачастую перекинуться словом можно только по радио, на сотню километров поблизости может найтись 1-2, а то и ни одного населенного пункта. Чтобы жить на маяке, люди должны быть привычными к сложным, даже спартанским условиям. Даже привычный интернет здесь ограничен.
Однако и в XXI веке продолжают сохраняться династии: так, на Канинском маяке Архангельского района гидрографической службы живет Юрий, - глава семейства, отец трех дочерей. И несмотря на все сложности - а их немало, ведь обслуживание маяка — это не только включать и выключать свет по расписанию, девочки мечтают работать на отдаленных метеостанциях: одна — здесь же на Канине, другая — на станции "Восток" в Антарктиде. А работа на маяке и на станции это так же контроль за общим состоянием, ремонт, мелкий монтаж, выгрузка и погрузка, на маяке приходится ежедневно протирать стекла фонаря, окна самого маяка. И уборку снега тоже никто не отменял.
Русский Север традиционно привлекает туристов, путешественников, и маяки всегда являются значимой достопримечательностью. Но есть нюанс. Даже два: труднодоступность этих прекрасных мест и военный статус маяков, вход на которые воспрещен.
И такие места не просто история — это места силы, которые при грамотном подходе собирали бы не меньше туристов, чем Соловки. Осталось только захотеть? Но не все так просто.
В России все маяки (так исторически сложилось) разделены между тремя ведомствами. За навигационное оборудование в акватории Северного морского пути отвечает «Росатом», в его ведении 22 маяка на трассе СМП. Все логично: ледоколы Росатома ведут маяки Росатома. Это стратегические объекты, обеспечивающие проводку судов по сложной морской Арктике. Остальные морские маяки на побережьях России (в том числе подавляющее большинство маяков Белого и Баренцева морей) находятся в ведении Минобороны. Гидрографическая служба Северного флота отвечает за их содержание и эксплуатацию. Речные маяки и навигационные знаки контролирует Минтранс, но на Севере их значительно меньше.
Инфографика: https://vistat.org
Такое разделение порождает и определенные проблемы для любителей северного туризма. Маяки Минобороны - это режимные объекты, доступ посторонних на них закрыт. И многие из них, являясь уникальными памятниками инженерной мысли, не имеют охранного статуса, следовательно, и финансирования на реставрацию.
На одном и том же море могут стоять маяки, словно из разных миров. На одиноком мысу идеально гладкие бетонные башни с автоматикой и солнечными панелями, где человек появляется раз в год для планового осмотра. А на оживленном острове - старые деревянные или каменные конструкции, хранящие в стенах запах керосина, ржавчину первых механизмов и записи в вахтенных журналах, сделанные рукой смотрителя, ушедшего на пенсию полвека назад.
Есть маяки, ставшие братскими могилами полярников, и есть те, где до сих пор живет семья с тремя детьми, для которых этот клочок земли - единственный дом. Есть храм с маяком на куполе и есть ржавеющие на скалах РИТЭГи, свидетели атомной эпохи.
Всех их объединяет одно: они светят. Одни уже столетия, другие лишь несколько десятков лет. Но пока горит огонь, у моряков есть шанс вернуться домой.
Источник текста, инфографика https://vistat.org/art-sp/majaki-russkogo-severa-b3c
«Первый день весны», акварель 70х70 см https://iimax.ru/polzikova_art
Как приятно, встречать весну!
Первый день весны как чистый холст. 🌟
Воздух еще прохладный, но в нем уже есть обещание цвета. Свет становится мягче, тени длиннее, и даже тишина звучит иначе.
Весна приходит не сразу, она проявляется постепенно, как акварель на влажной бумаге. Сначала в оттенках неба. Потом в отражениях на стеклах. 🌟
Пусть эта весна подарит всем радость и ожидание чего-то нового 🍵
На протяжении столетий маяк ассоциировался прежде всего с открытым огнем. На вершинах первых деревянных, а затем и каменных башен располагалась не линза, а большая железная решетка-жаровня. Ночью в ней сжигали дрова или уголь, облитые маслом для лучшего возгорания. Эффективность такого метода была крайне низкой. Чтобы поддерживать достаточно заметное пламя, требовались колоссальные объемы топлива. Например, на Дагерортском маяке в Балтийском море в начале XVIII века ежегодно сжигали около 900 саженей дров — огромную поленницу высотой с пятиэтажный дом. Заготовка, доставка и хранение таких запасов в удаленных местах были отдельной логистической проблемой, а риск пожара на деревянной конструкции маяка делал службу смотрителя опасной вдвойне.
Параллельно с развитием ярких одиночных маяков на опасных участках фарватеров и при входе в порты появилась иная, не менее важная навигационная система — створные знаки. Их задача была не просто предупредить о близости берега, а указать судну единственную безопасную линию движения — подобно тому, как рельсы ведут поезд. Принцип работы створа прост: на берегу устанавливали две башни или знака — передний (нижний) и задний (более высокий). Они располагались строго на одной прямой, совпадающей с осью судового хода. Когда капитан или лоцман видел, что оба знака находятся на одной вертикальной линии («в створе»), это означало, что судно идет точно по безопасному курсу. Малейшее отклонение вправо или влево сразу было заметно по смещению знаков относительно друг друга.
Инфографика: https://vistat.org
Иногда створы годами заменяли собой капитальные маяки. Так произошло на мысе Зимний (будущий Зимнегорский маяк). В середине XIX века средств на его строительство не было, и вице-адмирал Архангельского порта Александр Иванович Траверсе распорядился поставить на мысе временные дневные створные знаки. Эти простые сооружения, указывавшие безопасный проход мимо отмелей, исправно служили около 35 лет, пока наконец не был построен настоящий маяк.
Первые створы были крайне примитивными, но от этого не менее эффективными. Например, в селе Кашкаранцы на Терском берегу Белого моря в начале XX века для проводки судов в бухту установили два деревянных щита с черной вертикальной полосой. Эти дневные знаки не имели освещения, но их четкие геометрические формы были отлично видны на фоне тундры в светлое время суток. Обустройство створа требовало создания целой инфраструктуры. Яркий пример — Южная и Северная Мудьюгские створные башни в Белом море. До 1874 года за простыми башнями наблюдали пограничники. Но когда на них установили осветительные аппараты, потребовалась отдельная команда. Для пяти человек маячной команды рядом построили два жилых дома и хозяйственные помещения, основав небольшой поселок. Так створ из пары ориентиров превратился в полноценный технологический и жилой комплекс.
Инфографика: https://vistat.org
Изобретение швейцарского физика Эймэ Арганда в 1780-х годах стало ключевой вехой в истории освещения, включая маячное дело. До его работы обычные масляные лампы представляли собой простые сосуды с фитилем — они коптили, давали тусклый, мерцающий свет и быстро прогорали. Арганд кардинально улучшил конструкцию, создав первую по-настоящему эффективную лампу.
Главным новшеством была полая цилиндрическая фитиль, помещенная между двумя металлическими трубками. Воздух мог свободно поступать к фитилю не только снаружи, но и изнутри, что обеспечивало полное и равномерное сгорание топлива. Сверху над пламенем устанавливался стеклянный цилиндр (дымоход), который выполнял три функции:
Защищал пламя от ветра и сквозняков.
Создавал тягу, усиливая приток кислорода и делая пламя более стабильным и ярким.
Увеличивал светоотдачу, направляя поток света вверх.
Для еще большей эффективности Арганд добавил к лампе механизм с часовой пружиной для автоматической подачи фитиля и первый в истории регулируемый стеклянный абажур (рефлектор), который можно было опускать или поднимать, меняя интенсивность света.
Именно лампа Арганда, в паре с новыми параболическими рефлекторами из полированной меди, стала основой для первого качественного скачка в мощности маячных огней в конце XVIII — начале XIX веков. Она давала ровное, яркое и бездымное пламя, которое рефлектор мог превратить в направленный луч. Это изобретение подготовило почву для следующей великой революции — внедрения линзы Френеля, которая уже работала с гораздо более совершенным источником света.
Таким образом, лампа Арганда стала недостающим технологическим звеном между примитивными открытыми очагами и сложными оптическими системами, осветив путь не только в домах, но и на опасных морских побережьях.
Инфографика: https://vistat.org
Прорыв наступил не с поиском нового топлива, а с изобретением, позволившим кардинально усилить существующий источник света. В 1820-х годах французский физик Огюстен Френель предложил революционное решение для маячных линз. До этого использовались тяжелые и толстые стеклянные линзы, которые плохо пропускали свет и были сложны в изготовлении. Френель предложил радикально новую конструкцию: вместо цельного куска стекла использовать набор концентрических колец, каждое из которых представляет собой отрезок линзы с определенным углом наклона. По сути, он «нарезал» обычную выпуклую линзу на сотни призматических сегментов, удалив из центральной части весь бесполезный материал, не участвующий в преломлении лучей.
Такая ступенчатая линза, названная его именем, при той же оптической силе стала в разы легче и тоньше. Но главное — она научилась «ловить» и собирать в параллельный пучок до 98% света от лампы, которая в ней находилась. Тусклое пламя масляного светильника, пропущенное через линзу Френеля, превращалось в мощный луч, видимый за 20–30 миль. Это изобретение навсегда изменило навигацию. Теперь смотрителю не нужно было поддерживать гигантский костер — достаточно было одной хорошо настроенной лампы внутри сложного стеклянного аппарата.
Инфографика: https://vistat.org
Однако у новой технологии сразу появились свои сложности. Чтобы судно могло отличить маяк от других огней, луч должен был мигать. Это означало, что массивную линзу (отдельные экземпляры весили до 2,5 тонн) нужно было непрерывно вращать вокруг источника света. Сначала для этого использовали хитроумные часовые механизмы на гирях, которые смотритель регулярно заводил. В конце XIX века для облегчения вращения линзы стали помещать её опорную чашу в жидкую ртуть. Трение сокращалось, вращение становилось плавнее. Но за это удобство маячники платили высокую цену. Пары ртути, скапливавшиеся в замкнутом пространстве фонарного помещения, вызывали хроническое отравление, которое современные исследователи связывают с необъяснимыми случаями «маячного безумия», когда смотрители впадали в депрессию или начинали вести себя неадекватно.
Пока инженеры решали проблему вращения, сам источник света тоже эволюционировал. Во второй половине XIX века на смену масляным лампам пришел керосин — более яркий, безопасный и дешевый. Это позволило еще больше увеличить дальность видимости маяков.
Правда, оставалась проблема: кто-то (смотритель) должен был постоянно в нужный момент газовый вентиль откручивать, зажигая газ, а потом закручивать. Постоянное горение газа было недопустимо (ибо разорительно).
И автоматизация тоже не стояла на месте. В 1907 году шведский инженер Густав Дален изобрел «солнечный клапан» — гениальное по простоте устройство.
Инфографика: https://vistat.org
В прозрачной трубке находились четыре стержня, один из которых был вычернен. Днем солнечные лучи нагревали черный стержень, он расширялся и механически перекрывал клапан подачи газа к горелке. С наступлением темноты стержень остывал, клапан открывался, и газ поступал к запальнику. Это изобретение, за которое Дален получил Нобелевскую премию, позволило экономить топливо и избавило смотрителей от одной из рутинных обязанностей — зажигания огня с наступлением сумерек. Маяк начал учиться работать сам.
XX век поставил перед маячной службой новую задачу: как заставить сложное электрическое оборудование работать там, где нет и не может быть линий электропередач — на скалистых островах Арктики и Дальнего Востока. Классическое решение — дизель-генератор — было ненадежным. Топливо для него нужно было доставлять короткой арктической навигацией, а в условиях полярной зимы замерзший двигатель мог оставить целый район без навигационных огней. Ситуация требовала принципиально иного подхода.
Таким подходом стали РИТЭГи — радиоизотопные термоэлектрические генераторы. Это было сугубо советское решение, рожденное в эпоху освоения мирного атома. Принцип их работы гениален в своей простоте: внутри прочного металлического корпуса находится капсула с радиоактивным изотопом, чаще всего стронцием-90. В процессе его естественного распада выделяется тепло. Специальные термоэлементы (термопары) преобразуют это тепло напрямую в электричество, без движущихся частей и процессов горения. Одной загрузки хватало на 10-30 лет непрерывной работы.
Инфографика: https://vistat.org
Для смотрителей заполярных маяков появление РИТЭГа стало настоящим освобождением. Больше не нужно было бесконечно чистить карбюраторы замерзших дизелей, рассчитывать скудный лимит топлива и ночевать в машинном отделении, чтобы вручную заводить агрегат в сорокаградусный мороз. Теперь в домике у башни горела обычная лампочка, а маячный аппарат работал от неиссякаемого атомного «сердца», спрятанного в отдельном железобетонном сооружении в стороне. Маяки Северного морского пути, такие как на мысе Стерлегова или острове Визе, стали полностью автоматическими. Технический персонал появлялся там лишь для планового осмотра раз в несколько лет. Служба смотрителя на таких объектах фактически прекратилась, уступив место монтажникам и дозиметристам.
Инфографика: https://vistat.org
Однако у медали была и оборотная сторона. РИТЭГи, будучи надежными источниками энергии, несли в себе потенциальную экологическую угрозу, особенно после распада СССР, когда система контроля ослабла. История с маяком на мысе Наварин на Чукотке — яркий тому пример. В 90-е годы, в условиях общего хаоса, охотники за цветным металлом вскрыли защитный корпус одного из брошенных РИТЭГов. Они не знали и не понимали, с чем имеют дело, их интересовала лишь нержавеющая сталь. Этот инцидент, наряду с другими, заставил власти пересмотреть подход к энергоснабжению удаленных объектов. С начала 2000-х годов в России началась масштабная программа по утилизации РИТЭГов и замене их на альтернативные источники.
Там, где атомную «батарейку» сочли излишней или рискованной, вернулись к усовершенствованной классике — системам на основе дизель-генераторов и аккумуляторов. Но это уже были не те капризные агрегаты прошлого. Современные двигатели, работающие по принципу циклической зарядки, включались лишь на несколько часов в сутки, чтобы replenish заряд в мощной банке аккумуляторов. Все остальное время маяк питался от накопленной энергии. Это резко сокращало расход топлива и увеличивало межремонтные интервалы. Подобные гибридные системы и сегодня остаются спасательным кругом для многих труднодоступных маяков, где солнечной энергии недостаточно, а устанавливать РИТЭГ уже нецелесообразно.
Инфографика: https://vistat.org
Наступление эры спутниковой навигации — GPS, ГЛОНАСС, Galileo — могло поставить крест на многовековой истории маяков. Зачем нужен луч света, если координаты судна и опасности с точностью до метра отображаются на экране планшета? Однако на практике произошло иное. Маяк не исчез, а органично встроился в новый технологический ландшафт, взяв на себя роль надежного резерва и тактильного подтверждения электронных данных.
Первой и самой значимой внутренней модернизацией стала замена ламп накаливания на светодиодные (LED) излучатели. Это не просто смена лампочки, а принципиально иной подход. Светодиоды потребляют в 5-10 раз меньше энергии, что сделало экономически возможным повсеместное использование солнечных панелей даже в условиях низкой инсоляции русского Севера. Их срок службы достигает 50-100 тысяч часов, то есть до 10 лет непрерывной работы, что сводит к минимуму необходимость в рискованных высадках для замены источника света.
Но главное — они позволяют с микронной точностью программировать любые световые характеристики: длительность вспышки, паузу, группу проблесков, создавая уникальный «оптический паспорт» каждого маяка.
Одновременно маяк обзавелся цифровым двойником, выйдя в эфир. Теперь, помимо света, он постоянно передает радиосигнал Автоматической идентификационной системы (АИС). Каждые несколько секунд в эфир уходит пакет данных, содержащий точные координаты маяка, его название, тип и статус. Эта информация в реальном времени отображается на электронных карт-плоттерах на мостиках всех проходящих судов. Даже в сплошном тумане, когда луч света бессилен, капитан видит на экране четкую метку: «Маяк Канин Нос», и знает свое точное положение относительно него. АИС — это «говорящий» маяк, который не только светит, но и непрерывно докладывает о себе.
Инфографика: https://vistat.org
В результате на удаленных мысах и островах сформировался новый тип объекта — гибридный навигационный комплекс. Возьмем, к примеру, маяк на мысе Канин Нос — ключевой ориентир при входе в Белое море с севера. Сегодня это не просто башня с фонарем. Это комплекс, в котором работают:
Светодиодный осветительный аппарат с линзой Френеля, дающий традиционный луч на десятки миль
Радиомаяк, передающий сигнал на определенной частоте.
Станция АИС, транслирующая цифровые данные.
Метеорологический пост, автоматически передающий данные о ветре, давлении и видимости в гидрометцентр.
Источник энергии — чаще всего солнечные панели с резервным дизель-генератором.
Для самых экстремальных локаций — удаленных островов в центральной Арктике или точек с месяцами полярной ночи — вопрос надежного и автономного энергоснабжения по-прежнему актуален. Здесь на сцену может вернуться, в новой форме, идея радиоизотопных источников. «Росатом» рассматривает разработку генераторов нового поколения на основе изотопа никель-63. Его ключевое преимущество — «мягкое» бета-излучение, которое полностью поглощается даже тонким корпусом самого устройства, что делает такой РИТЭГ радиационно безопасным. Период полураспада никеля-63 составляет около 100 лет, что теоретически может создать «вечную батарейку» для навигационного оборудования. Если эти планы реализуются, маяки в самых суровых уголках планеты получат практически неиссякаемый и экологически приемлемый источник энергии, гарантирующий их работу на протяжении жизни многих поколений моряков.
Таким образом, современный маяк превратился из простого источника света в многофункциональную автономную станцию, работающую в интересах и навигации, и метеорологии, и безопасности мореплавания. Спутники и электронные карты не отменили его, а, напротив, усилили его ценность, интегрировав в глобальную систему.
Третья смена на маяке
Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф
Третья смена на маяке
Маяк назывался «Сосновый», хотя ни одной сосны на острове не росло — только камни, мох и кривые берёзы, скрученные ветром в узлы. Рита приплыла на катере в четыре часа дня, когда солнце уже клонилось к горизонту. Февраль на Белом море — это пятнадцать часов темноты и ветер, который забирается под каждый слой одежды.
— Заберу послезавтра утром, — сказал капитан Фёдорыч, помогая выгрузить ящики с оборудованием. — Если шторм — то через три дня. Рация работает на пятом канале.
Он уехал, и Рита осталась одна.
Маяк был каменный, двенадцать метров в высоту, построенный в конце девятнадцатого века. Последний смотритель покинул его в 1964 году, когда установили автоматику. Потом автоматику сняли, маяк законсервировали, и он простоял пустым шестьдесят лет. Теперь Рита должна была закрепить на вершине датчики ветра и температуры.
Она затащила оборудование внутрь и осмотрелась. Первый этаж — круглая комната с каменными стенами, чугунной печкой и столом. Винтовая лестница уходила наверх. Пахло сыростью, солью и чем-то сладковатым — может быть, старая краска.
На столе лежал вахтенный журнал.
Толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, разбухшая от влаги. Рита открыла её из любопытства. Записи начинались с 1961 года — ровный, аккуратный почерк, фиолетовые чернила.
«12 января 1961 г. Ветер северо-западный, 7 баллов. Видимость — 2 мили. Смена фитиля в 22:00. Всё штатно. Смотритель Г. Плещеев».
Рита листала страницы. Обычные записи: погода, состояние линзы, расход керосина. Последняя запись Плещеева — март 1964 года: «Передал маяк под автоматику. Ухожу».
Но после этой записи были другие.
Апрель 1964. Тот же почерк, те же фиолетовые чернила: «Третья смена. Ветер южный, 4 балла. Свет горит ровно».
Май 1964. «Третья смена. Штиль. Проверил линзу. Всё штатно».
Записи продолжались. Каждый месяц, каждый год. Рита листала и листала. Семидесятые, восьмидесятые, девяностые. Один и тот же почерк. Одна и та же фраза — «Третья смена». Никаких подробностей, никаких эмоций. Просто: ветер, видимость, состояние света.
Но маяк был закрыт. Света не было. Смотрителя не было. Свет не мог гореть.
Рита добралась до последних страниц. Январь 2026 года. Вчерашняя дата.
«13 февраля 2026 г. Третья смена. Ветер северо-восточный, 6 баллов. Видимость — полмили. Ожидается гость. Всё штатно. Смотритель Г. Плещеев».
Ожидается гость.
Рита захлопнула тетрадь. Сердце стукнуло невпопад. Она оглянулась — каменные стены, печка, стол. Тишина. За окном — серый свет умирающего дня.
Кто-то приходил сюда. Кто-то приходил каждый месяц шестьдесят лет, садился за этот стол, брал ручку и писал. Или... нет. Она снова открыла тетрадь. Чернила были одинаковыми на всех страницах — фиолетовые, не выцветшие. Даже на записях 1961 года. Словно всё было написано в один день.
Но бумага в начале тетради пожелтела, а в конце — белая. Значит, записи делались в разное время. Просто чернила не старели.
Чернила не старели шестьдесят лет.
Рита поднялась по винтовой лестнице. Ступени были чугунные, гулкие — каждый шаг отдавался эхом. Второй этаж — комната смотрителя. Узкая кровать с матрасом, тумбочка, табурет. На тумбочке — чернильница. Рита наклонилась. Чернильница была полная. Фиолетовые чернила. Рядом лежало перо — не ручка, а металлическое перо для макания. Кончик был влажный.
Она поднялась выше. Третий этаж — механизм вращения линзы, давно остановленный. Четвёртый — смотровая. Отсюда открывался вид на море. Горизонт был свинцовым, сливался с небом. Нигде — ни огонька, ни корабля.
Рита спустилась вниз, затопила печку, разогрела тушёнку. На улице стемнело. Ветер усилился, и маяк гудел, как гигантская флейта. Она разложила спальник на кровати смотрителя, проверила рацию. Пятый канал молчал — до утра никто не выйдет на связь.
В десять вечера она легла. Спальный мешок был тёплый, но уснуть не получалось. Маяк скрипел. Ветер завывал в щелях. И был ещё один звук — тихий, ритмичный, едва различимый за ветром. Как будто кто-то поднимался по лестнице.
Рита замерла. Чугунные ступени. Шаг — пауза — шаг. Медленно, размеренно, как человек, который знает каждую ступень наизусть.
Она села в спальнике, включила фонарь. Луч упёрся в проём лестницы. Пусто. Звук прекратился.
Рита подождала минуту. Две. Тишина — только ветер. Она выключила фонарь и легла обратно.
Шаги возобновились. Выше. Мимо её этажа — дальше, к механизму, к смотровой. Шаг — пауза — шаг. Она снова включила фонарь. Тишина. Выключила — шаги.
Они звучали только в темноте.
Рита лежала с закрытыми глазами, слушая, как кто-то поднимается на самый верх маяка. Последняя ступень. Скрип двери смотровой. И потом — новый звук: тяжёлый, механический, ржавый. Она знала этот звук. Так скрежещет механизм вращения линзы.
Кто-то наверху запускал маяк.
Рита открыла глаза. Сквозь потолок, сквозь щели в перекрытии, просачивался свет. Мерцающий, тёплый, живой — не электрический. Огонь. Кто-то зажёг огонь в линзе маяка, которая не работала шестьдесят лет.
Свет вращался. Луч проходил по стенам — раз, два, три — с интервалом в пятнадцать секунд. Классическая частота. Рита знала это: именно такой был сигнал маяка «Сосновый» до его закрытия.
Она должна была подняться. Посмотреть. Но для этого нужно было пройти мимо тех ступеней, по которым только что кто-то поднялся.
Свет продолжал вращаться. Рита лежала, глядя, как луч проползает по потолку. И тогда она услышала ещё кое-что — скрип пера по бумаге. Внизу. На первом этаже. Кто-то писал в вахтенном журнале.
Наверху — тот, кто зажёг свет. Внизу — тот, кто вёл записи. Или это был один и тот же?
Третья смена.
Рита вдруг поняла. Три смены — утренняя, дневная, ночная. Плещеев всегда писал «третья смена». Ночная. Он нёс свою вахту ночью. Каждую ночь. Шестьдесят лет.
Скрип пера прекратился. Внизу стукнула чернильница — перо положили на место. Потом — шаги. Не по лестнице. По каменному полу первого этажа. К двери.
Дверь открылась. Ветер ворвался внутрь — Рита почувствовала холод даже на втором этаже. Потом дверь закрылась. Тишина.
Он ушёл.
Свет наверху горел ещё три часа. Рита не двигалась. В четыре утра свет погас сам — медленно, как догорающий фитиль. Механизм остановился. Маяк снова стал мёртвым.
Утром Рита спустилась на первый этаж. Вахтенный журнал лежал открытым. Свежая запись, фиолетовые чернила, аккуратный почерк:
«14 февраля 2026 г. Третья смена. Ветер северо-восточный, 8 баллов. Видимость — четверть мили. Гость прибыл. Свет горит ровно. Всё штатно. Смотритель Г. Плещеев».
Ниже — приписка, сделанная тем же почерком, но мельче, торопливее:
«Гостю: не трогайте линзу. Не поднимайтесь в смотровую в третью смену. Я несу свою вахту. Маяк должен гореть».
Рита закрыла тетрадь. Она не стала подниматься в смотровую в тот день — установила датчики снаружи, на стене. Когда Фёдорыч забрал её через два дня, она ничего ему не рассказала.
Но перед отъездом заглянула в журнал в последний раз. Запись за пятнадцатое число:
«Третья смена. Гость уезжает. Ветер стихает. Свет горит ровно. Всё штатно».
И ниже, совсем мелко:
«Спасибо, что не поднимались».
Рита так и не узнала, что случилось бы, если бы она поднялась. Но по ночам, у себя дома в Архангельске, она иногда просыпалась от звука чугунных ступеней — шаг, пауза, шаг — и видела за окном, далеко на горизонте, мерцающий свет, которого там быть не могло.
Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!
[Моё]
Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)
Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/tretya-smena-na-mayake
https://t.me/ksupolzikova_art Художник Ксения Ползикова
Белое море – это просто магия! Здесь всегда тихо, спокойно и невероятно вдохновляюще!
А теперь важный вопрос: паспарту какого цвета подойдет больше всего?
Светлое паспарту
Темное паспарту
Что выбираете вы? Поделитесь своими мыслями в комментариях!
