В 30-е годы прошлого века Эрвин Шрёдингер, чтобы продемонстрировать несовершенство квантовой теории, придумал теоретический опыт, получивший в истории физики название «Кот Шрёдингера». В плотно закрытый ящик помещается кот и источник радиоактивного излучения. Задается условие, что источник эпизодически испускает излучение, достаточное для того, чтобы убить кота. Вероятная периодичность, с которой случается излучение, примерно 1 час. Но это не точно, оно может случаться и раньше, и позже. Таким образом, для наблюдателя, находящегося снаружи ящика, определить, жив кот или нет, не представляется возможным. Пока он не откроет ящик. Иначе говоря, для наблюдателя ситуации «жив-не жив» всегда имеют равную, 50х50, вероятность.
Инженеры квантовой теорией не заморачиваются. В отличие от «кота Шрёдингера», все, с чем инженерам приходится иметь дело, относится к макромиру, в котором квантовой теорией можно пренебречь. Однако…
Свою карьеру инженера сразу после окончания вуза я начал на производстве начальником смены. Примерно через полгода после начала моей трудовой деятельности случилось это. В тот день моя смена была утром. Пришел я на работу, как всегда, минут за 20 до начала. За эти 20 минут мне следовало обойти цех, проверить, все ли в порядке и принять объект у начальника ночной смены.
Еще подходя к зданию цеха и не услышав обычного шума механизмов, я понял, что случилась какая-то авария. Необычного в этом не было. Сложное и громоздкое оборудование временами давало сбои. Это сулило остановку производственного процесса и снижение выработки продукции. Войдя в цех, я увидел, как ночная смена заканчивала сборку самого большого, пятиступенчатого компрессора. Правилами было установлено, что аварию ликвидирует персонал той смены, в которую случилось событие. Даже если время смены закончилось. Поэтому мои сотрудники сидели в курилке, дожидаясь окончания монтажа.
Мой коллега из ночной смены рассказал, что, примерно в четыре часа утра стало расти давление в третьей ступени и компрессор пришлось остановить. После того, как металл машины остыл, работники вскрыли третью ступень. Как и ожидалось ими, выпускной клапан был разбит. Теперь они были готовы закрутить последнюю гайку на крышке компрессора и передать мне смену.
На мой вопрос, заглядывали ли они в смежные, вторую и четвертую ступени, начальник ночной смены ответил отрицательно. Зачем? – спросил он – Ведь ясно: раз давление растет, значит, выпускной клапан вышел из строя.
Меня насторожило то, что клапан не перекосило, как это часто бывает, а он оказался разбитым. Такое происходило, если машина достаточно долго работала в аварийном режиме.
На производстве работали не ангелы. Я знал это и по своей смене. Явиться на работу с бодуна – дело не редкое. А если в ночную смену… В четыре часа утра аварию обнаружили, а когда она началась? Сколько времени спал машинист, вместо того, чтобы каждые 15 минут проверять показания приборов и делать запись в журнал? Когда мой машинист в ночную смену оказывался не в состоянии следить за процессом, я отправлял его спать и подменял на час-полтора. Но это я, 24-летний свободный человек. А у моего ночного коллеги семья, дети, домашние заботы. Он тоже мог заснуть. И сколько они спали? – вот уже и началась загадка Шрёдингера.
Половину ночной смены простой из-за аварии - прикидывал я в уме. Если все в порядке и компрессор заработает как надо, к обеду процесс выйдет на рабочий режим. Тогда не досчитаемся продукции за восемь-девять часов работы. А если не в порядке? Тогда будет потеряна и моя смена, и начало вечерней. И потери станут уже вдвое больше! Но, если я ошибаюсь, позора не оберусь. И, пожалуй, как начальник я уже в прошлом. Авторитет мой, еще не возникший, уйдет в устойчивый минус. Но ведь кое-чему меня научили!
И я сказал, чтобы не закручивали последнюю гайку, что я принимаю смену с аварией. Благодарные взгляды рабочих ночной смены, выбившихся из сил от упражнений с полутораметровыми гаечными ключами, и гневный ропот моих работяг снискал я своим решением.
Когда поспешно удалились ночные рабочие, я обнаружил себя прижатым к остывшему боку компрессора. Немного отвлекусь и скажу, кем были работники моей смены. Самому младшему (не считая меня) было за 30, и он уже был алкоголиком. Самому старшему – за 60. Во время Отечественной войны он командовал танковым батальоном и имел два боевых ордена. Был еще один, тоже имевший орден и партизанскую медаль. Остальные пролетарии, лет под 40 каждый, в войне не участвовали, но правила и права свои знали. И вот весь этот контингент потребовал от меня объяснений.
Было бы глупо рассказывать им о поведении устройств при высоком давлении и температуре, рисовать графики и называть критерии тепловых процессов. Тогда я, недавний студент, еще все это помнил! Но мне хватило моего небольшого жизненного опыта, чтобы сказать, что я ставлю каждому по бутылке водки, если ошибся. А если не ошибся, то их ждет внутри компрессора сюрприз. Не могу сказать, что на них произвело впечатление: обещание водки или сюрприза. Народ взялся за инструменты.
Почему мне пришлось принимать решение? Был бы на работе начальник цеха, он бы и решал, развинчивать машину опять или нет. Но начальник второй день бюллетенил, а его заместитель, человек с экономическим образованием, ничего в производственном процессе не смыслил.
Пока мои работяги пыхтели над железом и чугуном, я проверял свою догадку. Итак, по регламенту, замеры давления должны были проводиться каждые 15 минут. Этот интервал не случаен: конструкторы, создавшие компрессор, заложили в него способность некоторое время терпеть аварийный режим. Наверное, как обычно делалось в механизмах советского происхождения, как минимум, с двойным запасом прочности. Таким образом, если машинист проспал полчаса, то все бы обошлось. Но, если он не подходил к машине дольше, то… вот тут начинается физика процесса. Поднявшееся давление воздействует не только на выпускной, но и в обратную сторону - на впускной клапан. Если авария продолжается, то начинает расти давление в предыдущей, второй ступени. И в ней клапаны также выходят из строя.
Оставалось только ждать, когда откроют «ящик», чтобы узнать, жив кот или мертв.
Я сидел в курилке, когда до моего слуха донеслись крики, содержавшие частично ненормативную лексику. Поспешив в цех, я был приятно удивлен: моя смена выстроилась в две шеренги, открыв мне подход к развинченному компрессору. Я заглянул сразу во вторую ступень. Оба клапана в ней были перекошены!
- Ну, вот вам и сюрприз! – сказал я работникам, с трудом сдерживаясь, чтобы не захлопать в ладоши и не подпрыгнуть. Кто-то метнулся на склад за новыми клапанами, кто-то поспешил перекурить, и вновь зазвенели ключи.
Начальник цеха примчался к концу смены. Он вызвал меня в свой кабинет и, хлюпая нездоровым носом, сказал:
- Расскажи, почему ты понял, что нельзя запускать компрессор?
Нелегко мне было объяснять физический процесс в компрессоре так, чтобы не подвести своего коллегу из ночной смены, не выдать нарушение дисциплины. Удалось ли мне это? Думаю, нет. Начальник не был глупым человеком.
- Что ж, парень, - сказал он мне в конце разговора – целую смену ты сэкономил. В квартальную премию учту!
Мы не были друзьями. Мы вообще не общались последние лет десять. Он остался в Москве, я уехал. Он женился, развелся, снова женился, родил, развелся, пил, не пил, пил снова — я всё это видел по редким фото в сетях, которые он выкладывал раз в полгода, и каждый раз это было фото машины, рыбы или кота. Люди так прячутся за котами.
Мы дружили в нулевых. Тогда дружба измерялась не переписками, а тем, сколько ты можешь просидеть на кухне, не сказав ни слова, и при этом не чувствовать себя чужим. Мы могли молчать три часа подряд, пить чай, курить в форточку, а потом он вдруг говорил: «Пошли на ВДНХ». И мы шли в три ночи, потому что ВДНХ ночью — это другое измерение, там павильоны как храмы, и ни души.
Он был старше на пять лет. Для пацана это пропасть. Он учил меня не драться, а уходить. Говорил: «Сильный не тот, кто бьёт, а тот, кто может не ударить, когда всё внутри кипит». Я не понимал тогда. Мне казалось, он просто боится. А он боялся. Но не за себя — за меня. Чтобы я не влетел, не сломал жизнь, не сел.
Он спас меня раза три, наверное. Просто вытаскивал из компаний, уводил за шкирку, говорил: «Пошли, тут скучно». А я злился. Думал, он мне жизнь портит.
Потом я уехал. Он остался. Мы созванились пару раз, говорили ни о чём, и трубка тяжелела в руке, потому что расстояние убивает всё, даже молчание на кухне.
Вчера ему стало плохо на работе. Сердце. 50 лет.
Я сижу сейчас на кухне у себя, за окном март, всё цветёт, а в голове — ВДНХ ночью, пустые аллеи, и он идёт рядом и молчит. И я бы всё отдал, чтобы снова посидеть с ним на кухне, не говоря ни слова.
Не откладывайте звонки. Даже тем, с кем не о чем говорить. Просто услышать голос — иногда это всё, что остаётся.
Ищу зарубежный фильм, крутили по телевизору в 2007-2011 году в позднее время.
Содержание примерно такое: юную девушку отправили в монастырь, там она подружилась с двумя такими же. В монастыре были запрещены зеркала, но однажды ГГ (главная героиня) увидела себя в настенном зеркале и начала раздеваться. Закадровый голос говорит: "Я впервые вижу себя голой". Потом ГГ умудрилась сбежать с рандомным парнем на секс в поворотне(?). Забеременела, но ребёнка монашки насильно отобрали и отдали в левую семью. ГГ тайком приходила смотреть на ребёнка издалека и хотела забрать его обратно.
Действие в фильме по ощущениям происходило годах эдак в 70-х, т.к. телевизоры там были. Может быть Британия или Ирландия, но это не точно.
Актриса ГГ внешне была похожа на Аню из "Ранеток", ЕМНП. Тоже тёмноволосая, тёмноглазая и с чёлочкой:
Будучи самозанятым осознал мистическую вещь. Может у кого то тоже такое было!? Вот есть у тебя папка Clients и там какой-то забытый ИП Пупкин с 2013 года. Не обращался к тебе уже 13 лет, да и врядли вообще он жив. И ты могучей рукой удаляешь нахрен всю папку со всеми макетами и реквизитами. Там гигов 10 лишнего мусора, который сейчас уже вообще не актуален. Просто, чтобы освобдить место на винте. И вдруг случается магия. На следующий же день он звонит, пишет, телеграфирует, передает сигналы барабанами, дымными кольцами... Привет, говорит. Помнишь меня? Хочу снова с тобой работать. У тебя же есть все наши реквизиты и логотип в векторе. Нужен флаер, буклет и роллап. Плачу вперед! И вот такая петрушка постоянно. Как это работает?
Продолжаю серию постов "Детский санаторий в СССР. Воспоминания о советском детстве". Заинтересовавшийся читатель может поднять эти посты. А для тех, у кого мало свободного времени, кратко расскажу в чём суть дела.
И так, переносимся в 1977 год. Время развитого социализма и дорогого Леонида Ильича Брежнева. В самом конце 1976 года мне исполнилось 14 лет. Учусь в 7 классе. Только-что вступил в комсомол. Естественно, считаю себя вполне взрослым. Но при этом остаюсь домашним стеснительным мальчиком. И тут путёвка в детский санаторий, где мне предстояло провести всю 4-ю четверть.
В предыдущих постах уже рассказал о приёмном покое, режиме, школе, начале лечения... Предыдущий пост был посвящён тому, как нас готовили к водным процедурам. И вот, водные процедуры начинаются.
В санатории был большой бальнеологичесий корпус: ванны, грязи, бассейн. Корпус был переходами соединён с жилыми корпусами. Меня ждали лечебные ванны. Поэтому о них скажу подробнее. На процедуру нас сопровождала медсестра. Водолечебница. Любое водолечение начинается с раздевалки. Кафельный пол, вдоль стен лавочки, стол и стул (это место медсестры). Нам велено полностью раздеваться. Теперь можно войти в ванный зал. Большой, светлый. Ванны стоят в три ряда. Ширм, перегородок нет. "Вы ещё дети, вам рано стесняться", - сказала нам молоденькая работница водолечебницы. Ванны большие, явно для взрослых. Поэтому для детей в ванне устанавливалась деревянная перекладина для упора ногами. Сеанс длился 10 минут. Время отмерялось песочными часами. Все ванны готовились на морской воде. Когда мы пообвыклись, эта процедура стала нам даже нравиться - лежи себе спокойно в тёплой водичке. После окончания процедуры надо было встать и вытереться полотенцем. При чём делать это надо было стоя в ванне, чтобы меньше воды попало на пол. Лучше всего было, когда мне попадала ванна в первом ряду, но не в центре. Тогда относительно спокойно можно было встать и вытереться. А вот третьему ряду не повезло. На них смотрели два первых ряда. А ты стоишь в ванне, как на подиуме и на тебе ничего нет. Центр первого ряда тоже не нравился. Там в стене было окно в коридор! Окно непрозрачное, но контуры видны отлично. Крайняя ванна в первом ряду предназначалась для гидромассажа. Такая процедура была назначена моему соседу по палате и однокласснику Саше. У него был сколиоз. Саша был высокий. У него бурно шёл процесс полового созревания. Оценив его параметры молоденькая массажистка разрешила Саше приходить на процедуру в плавках. С какой же гордостью он, будучи в плавках, смотрел на нас голожопиков. Но ему никто не завидовал. К этому времени все у всех всё видели и как-то с этим свыклись. А с плавками одна возня - после каждого сеанса их надо полоскать и где-то сушить. В 10 классе я был в Одессе в санатории для подростков "Юность". Своей водолечебницы в санатории не было. Нас возили на автобусе в городскую водолечебницу. Там всё было сделано по-взрослому: отдельные кабинки с ванной и раздевалкой. Ванны принимали в плавках. А ощущение было такое, как-будто лежу в ванне в костюме и галстуке. Нет, лечебные ванны надо принимать голышом. Это я понял в Евпатории, в детском санатории "Солнечный". На грязелечении в Евпатории не был. Но ребята, которые проходили эту процедуру, рассказывали, что тоже полностью раздевались. Грязь была местная. Её добывали в донных отложениях озера Мойнаки. После процедуры полагался получасовой отдых. Постель не разбирали. На покрывало стелили выданную нам простынку и в одежде ложились. А на учёбу времени катастрофически не хватало.
Ванны и грязи были через день (кроме воскресенья). А между ними был бассейн. И, если ванны и грязи мы принимали голышом, то наша форма в бассейне состояла из одного элемента. Если вы решили, что это плавки, то ошиблись. Это была резиновая шапочка. Если будет время, расскажу о бассейне.
Нашёл в телефоне это фото. Я тут после первой операции, один глаз ещё более-менее шарит, второй пока в непонятках. Весь в бинтах, как новогодний подарок, который открыли и разочаровались.
Тогда я был свято уверен: ещё одна операция, ещё одна — и вуаля! Зрение вернётся, врачи — молодцы, медицина — наше всё. Спойлер: нихрена подобного. Операция прошла без успешно, как я это называю. Потом были ещё попытки, но диабет решил сыграть в игру «кто быстрее сломает Артёму глазки» и выиграл всухую. Итог, мягко говоря, печальней некуда.
Но если честно, щас я на этого чувака в бинтах смотрю и ржу. Серьёзно. Он тогда лежит, переживает, надеется... А даже не знает, что через пару лет будет на картинге гонять вслепую и парашютом прыгать и футболом заниматься. Жизнь — та ещё шутница. Решила: «А давай-ка мы его сначала ослепим, а потом посмотрим, выплывет или нет?» Ну, выплыл, как видите.
Этот снимок — момент, когда всё пошло по одному месту, но в итоге привело в нужное. Если вам интересно, как можно потерять зрение, но не потерять чувство юмора (и заодно совесть где-то по пути) — подписывайтесь. Буду потихоньку выкладывать старый архив, вспоминать, с чего всё катилось...
P.S. Кстати, про архив. Фоток из той, «зрячей» жизни почти не осталось. Сам всё подчистил, видимо, решил, что той жизни конец — ну и хрен с ней, начнём с чистого листа. Может, у друзей где-то завалялись мои фото со зрячими глазами, но я даже не парюсь. Прошлое — оно как зрение: если ушло, значит, так надо. Зато сейчас есть вы, эта группа и полная темнота, в которой почему-то стало светло. 👊
— Название должно быть… типа… абстрактное, — Сова выдохнул клубы дыма от «Примы», зажатой в уголке губ. Тусклая лампочка, болтавшаяся на потолке, как повешенный на нитке, резала ему глаза. Он щурился, пытаясь разглядеть реакцию в полумраке. — Как «Кино» или «Аквариум». Слово, блин, или словосочетание, чтоб цепляло. Чтоб смысл был, но не прямой. Как… ну… намек, а не лозунг.
иллюстрация сгенерирована нейросетью
В 1992-м подвал гудел. Не просто гудел – он фонил, как старый магнитофон «Электроника», который сейчас надрывался в углу. Из его трещащих динамиков рвался дуэт: голос Егора Летова, сплетенный с пронзительным вокалом Янки Дягилевой. Слова били по ушам, отскакивая от влажных бетонных стен:
Деклассированных элементов первый ряд Им по первому по классу надо выдать всё Первым классом школы жизни будет им тюрьма А к восьмому их посмертно примут в комсомол
Четверо пацанов – Маха, Сова, Фазер и Савва – развалились на драной софе цвета то ли грязи, то ли запекшейся крови, вытащенной с помойки и поставленной у края мусорной ямы. Оттуда несло плесенью и чем-то ржавым, будто дом истекал железом. Жук, Фунтик и Мопс балансировали на шатких стульях, тоже явно отправившихся на тот свет раньше срока. Глобус и Фикус устроились на ящиках – один пластиковый из-под стеклотары, второй деревянный, без всякой маркировки, но крепкий, превратив их в троны. Напротив, как скелет доисторического зверя, торчала регулировочная арматура отопления, покрытая рыжей коррозией. Провод от «Электроники» тянулся к лампочке под потолком, как пуповина. На стене – граффити: кривое «Гр.Об.» рядом с кровожадным «Slayer» и обрывок «Комсомолки», прилепленный к стене.
Глобус, теребя пустую пачку «Селигера», хмыкнул, кивнув в сторону магнитофона: — Комсомол. Коротко, жёстко. Как в песне. Точняк.
Савва, с «Примой» в руке, тянулся к Махе. Губы его кривились в карикатурном кавказском акценте, пародируя Абдуллу из «Белого солнца пустыни»: — Махмуд, поджигай! – выкрикнул он, явно довольный собой.
Маха, патлы которого падали на глаза, нехотя копнулся в кармане, достал свой верный Zippo, которому (вместе с товарищем Суховым), он был обязан своим прозвищем. Чиркнул. Пламя выхватило из темноты его лицо – сонное, но с искоркой азарта. Все заржали. Пустые бутылки звякнули в такт смеху. Маха поднес огонь к сигарете Саввы. Тот затянулся, лицо его светилось от предвкушения новой байки, которая вот-вот сорвется с языка. Запах дешевого табака и теплого пива смешивался с сыростью подвала. Под ногами хрустел липкий пол, усеянный окурками и осколками стекла.
— Ага, Комсомол, – Маха с сарказмом плюнул на пол, будто выплевывая само слово. – Деклассированные элементы, блин. Без цитат из песен, Глобус. Мы ж не Летов, стиль можем сменить, а все потом будут ржать над нами. «Великие октябри» на детском утреннике, б*ь.
Жук, сидевший на шатком стуле, вдарил по струнам своей расстроенной гитары. Звук был похож на кошку, попавшую под колесо. Он перебил всех: — Коммунизм! Коротко, дерзко. Как лозунг! Ба-бах!
Сова фыркнул, дым вылетел у него из ноздрей, как из паровоза: — Есть уже, дебил. Та же сибирская тусовка Летова. Забей. Ищет пацан велосипед квадратный.
Савва, держа бутылку «Жигулевского», захохотал так, что пиво расплескалось ему на колени. — Перестройка давай! – выкрикнул он, отряхиваясь. – Прямо в духе времени, пацаны! Как Горбач с телевизора! Гласность, ускорение, пьянство!
Фазер, копошившийся у магнитофона в проводах, будто хирург у открытого сердца, бормотал, не отрываясь от своего дела: — Перестройка – лажа полная. Как лозунг с митинга. К тому же прошло уже все это. Горбач щас где? И какая на хер перестройка сейчас? Название должно быть в фазе, пацаны, в фазе! – Он ткнул пальцем в воздух, как капитан Кирк, указывающий курс «Энтерпрайзу». – Синхронно, четко!
Смех снова грянул, гулкий, подвальный. Стены, казалось, содрогнулись от их голосов. Маха замахал руками, пытаясь утихомирить этот разноголосый оркестр: — Пацаны! Пацаны! Тише! Давайте… Но его никто не слушал. Запах плесени и сигаретного дыма сгущался, превращаясь в видимую пелену. Холодный ветерок из широкой щели пробирал до костей, напоминая, что за стенами этого хаоса – февраль, и мир там большой, холодный и совсем не абстрактный.
Магнитофон щелкнул. На смену «Великим октябрям» пришла знакомая какофония «Гражданской Обороны». Голос Летова теперь звучал как прокурор, обвиняющий их лично:
И день и ночь по улицам шатаются толпы - поганая молодёжь Они блюют портвейном на почтенных граждан - поганая молодёжь Они ломают окна и втыкают члены - поганая молодёжь Они орут истошно — кушать невозможно - поганая молодёжь.
Слова били в такт спору. На ящике из-под стеклотары валялась смятая пачка «Примы», рядом – обрывок газеты с карикатурой на Горбачёва. Фунтик, сидя на своем шатком троне-стуле, чиркнул спичкой о коробок. Огонек дрогнул, осветив его сосредоточенное лицо. Он закурил новую сигарету, выдохнув струю дыра в потолок, где копоть смешивалась с тенями.
— Гласность, пацаны, – произнес Фунтик с неожиданной серьезностью, будто защищал диссертацию. – А что? Перестройка закончилась, а гласность - осталась. Все могут говорить, что хотят. И петь тоже. В тему. Политически. Прям в тему эпохи. – Он сделал паузу, впитывая одобрительный кивок Глобуса. – Коротко, понятно, всем ясно, кто мы есть.
Мопс, отгрызая огромный кусок от черствого батона (крошки, как конфетти, посыпались на липкий пол), фыркнул так, что чуть не подавился: — Гласность? Серьёзно, Фунт? – Он ткнул батоном в сторону воображаемого телевизора. – Из каждого утюга эта хрень по телику сколько я себя помню с первого класса! «Гласность дала», «Гласность показала»… Надоел уже, этот собачий пердеж в лифте! Мы ж группа, а не съезд народных депутатов!
Маха, развалившись на софе, как римский патриций на пиру, стукнул кулаком по продавленному подлокотнику: — Во-во! Эта «гласность» меня по телевизору уже за***ла! – заорал он поверх Летова. – Съезды КПСС, перестройка, гласность – достали! Как заезженная кассета! Нам нужно что-то… не от мира сего! Как… как инопланетяне прилетели и назвали группу!
Сова, прищурившись потягивал пиво из бутылки: — Вот в том и суть, Махмуд, – процедил он сквозь дым. – Название должно бесить. Раздражать всех. Как песок в трусах. Как вот Летов сейчас. Чтоб услышали – и вздрогнули. «Гласность»… – Он поморщился. – Слишком уж… легально. Как разрешение. От детской комнаты милиции.
Мопс, все еще давясь смехом и крошками, подхватил, махая батоном, как дирижерской палочкой: — Двадцать восьмой съезд КПСС! Вот это да! – выкрикнул он. – Круто звучит, пацаны! Точняк! «Группа „28-й съезд КПСС“»! Это ж символ! Конец эпохи! Как… как надгробная плита на могиле совка! – Он гордо выпрямился, ожидая оваций.
Все замолчали на секунду, переваривая. Даже Летов в магнитофоне как будто притих. Фикус, не обращая внимания на хаос, скрипел карандашом по страницам своей потрепанной тетради. Он методично записывал ВСЕ предложенные названия. Услышав «28-й съезд…», он хмыкнул, не отрываясь от строк: — Съезд? – пробормотал он. – Это ж символ, пацаны. КПСС сдохла, а вы – её могильщики. Типа… археологи от панка. Раскапываете труп и тырите кости на сувениры. – Он поставил галочку напротив варианта Мопса.
Глобус, ставя пустую бутылку «Жигулевского» на пол с таким видом, будто устанавливал памятник, кивнул: — Двадцать восьмой съезд – норм. Конец коммунизма. Символично. Звучит… весомо. Как кувалдой. По этой... Как ее.. Стене. Как у Пинк Флойд. Только ваша стена – в головах.
Какое-то время подвал гудел, как растревоженный улей. Спор разгорелся с новой силой. Сторонники «Гласности» (Фунтик, Глобус) яростно спорили с адептами «28-го съезда КПСС» (Мопс, частично Сова). Жук бессмысленно бренчал на гитаре, пытаясь сыграть что-то эпическое, но получались лишь обрывки «Всё идет по плану». Фазер запутался в проводах магнитофона так, что казалось, вот-вот родит электросхему.
Маха морщился, как от зубной боли, нервно теребя свой Zippo. Щелк-чик, щелк-чик. Пламя вспыхивало и гасло, ритмично освещая его лицо. — Достали! – рявкнул он, перекрывая гул. – Достали эти лозунги бессмысленные! Это ж не митинг на площади 50-летия Октября, а группа! Нам имя надо, а не политическую программу! Чтоб звучало! Чтоб запоминалось! Чтоб… чтоб как понос – неожиданно и мощно!
Фазер, наконец вынырнув из клубка проводов с торжествующим видом первооткрывателя, предложил: — А может, не спорить? – Он воздел руки, как мессия. – Гласность двадцать восьмого съезда! Компромисс, пацаны! Два в одном! И политика, и… и съезд! Полный фарш! Типа… Синтез!
Савва, только что отхлебнувший из бутылки, фыркнул пивом прямо на свои колени. Он вскочил, отряхиваясь, и тут же впал в образ, пародируя горбачевскую манеру, растягивая слова: — Това-а-арищи! – закатил глаза, изображая вдохновение. – Гла-а-асность два-а-адцать восьмо-о-ого съе-е-езда, блин! Утвержда-а-аем! Единым поры-ы-вом! – Он помахал рукой, как будто приветствуя восторженные овации несуществующего Пленума.
Смех взорвал подвал. Жук дернулся и выронил свою гитару. Она грохнулась на бетон с душераздирающим дребезгом. Бутылка из рук Саввы полетела вниз, ударилась о пол и разбилась, пиво бурой лужей растекалось по бетону, смешиваясь с крошками и окурками. Запах сырости, табака и теперь еще пива стал густым, почти осязаемым. Холодный воздух из щели колол щеки, но жара спора и смеха была сильнее. Жук, поднимая гитару, ударил по струнам, выдавая кривой, режущий слух аккорд, и заорал сквозь смех: — Компромисс? Это ж плакат на заборе, Фазер! «Сдаём макулатуру – получаем гласность съезда»! Ты охренел совсем! Группа «Бюрократический Коллапс»!
Фикус, сидевший на ящике, оторвался от тетради и посмотрел на них с выражением человека, наблюдающего за взрывом сумасшедшего дома. Он морщился, листая страницы с бешено растущим списком безумных названий. — Вы охренели? – спросил он с ледяной вежливостью . – «Гласность двадцать восьмого съезда»? Это как записывать-то? Три этажа названия! В афише не влезет! В газету объявлений – только заголовком! Это ж не имя группы, а диагноз!
Лампочка под потолком, и без того полумертвая, вдруг затрепетала. Тени заплясали на стенах, покрытых граффити «Гр.Об.» и «Slayer», будто сами буквы ожили в эпилептическом припадке. Маха, словно пробудившись от транса, вскочил с софы. Патлы липли ко лбу. Он чиркнул Zippo. Пламя выхватило его лицо из полумрака – скулы напряжены, глаза горят лихорадочным блеском подозрения, что в этом безумии есть смысл.
— Гласность двадцать восьмого съезда… – он произнес медленно, ухмыляясь, как будто разгадывал шифр. – …в до-миноре. – Он сделал паузу для драматизма, глядя на их растерянные лица. – Мы ж про музыку тут собрались, а не про политику! А на улице, блин, п****ц. Мажором не пахнет. Минор – наше всё. Как жизнь.
Жук, все это время бездумно бренчавший, резко провел по струнам, фыркнув: — Угу. До-минор. Класс. Давай ещё нотный стан прикрепим к названию. Си-диез, б***ь! Чтобы вообще полный пакет! – Он дернул гитару, издав скрежещущий звук.
Сова, докурив «Приму» до того момента, как уголек стал обжигать губы, швырнул окурок на пол и наступил на него каблуком с презрением: — У «си» нет диеза, идиот, – процедил он сквозь зубы, будто объяснял очевидное младенцу. – Такого звука не существует в природе. Это как… как квадратная сфера. Физически невозможно. Написать можно - услышать нельзя. Там вместо диеза нота «до» следующей октавы.
Маха замер. Пламя Zippo дрогнуло в его руке. Глаза расширились. Он хлопнул себя по лбу ладонью так, что звук щелчка эхом отдался в подвале. — Жук! – заорал он, и в его голосе была чистая, неразбавленная эйфория. – Ты… ты гений! Полнейший, безбашенный гений! Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе! То, чего не существует! Пойди туда, не знаю куда! Найди то, не знаю что! – Он задрал голову, будто обращаясь к потолку подвала, как к небесам, и процитировал Филатова голосом, полным пафоса, который тут же съехал в истерический хохот:
Исхитрись-ка мне добыть То-Чаво-Не-Может-Быть! Запиши себе названье, Чтобы в спешке не забыть!
Хохот подхватили все. Не просто смех – это был рев освобождения, катарсис после тупика спора. Савва, подпрыгнув, размахивал пустой бутылкой, как знаменем: — Это оно, пацаны! Точно! Как взрыв! То, чего нет! Абсолютно точно!
Фикус, сидя на ящике, морщился, листая свою тетрадь. Его лицо выражало чистейший ужас. — Вы окончательно охренели? – спросил он ледяным тоном. – «Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе»? Это как записывать-то? Три этажа названия плюс нотная грамота! В афише места не хватит! В памяти – тем более! Это же не имя, это – приговор стенографисту!
Сова отмахнулся, как от назойливой мухи: — А мы сократим. До сути. До ядра. Фикус поднял брови: — Как? Глобус, молчавший последние минуты, вдруг встал. Лицо его было сосредоточенным, как у сапера, разминирующего бомбу. Он подошел к относительно чистой части стены, где плесень еще не съела штукатурку, и поднял с пола здоровенный обломок белого силикатного кирпича. Начал рисовать: — Гла.С. – вывел он угловатые буквы. – Как «Гражданка» – «Гр.Об.». А у вас – «Гла.С». Гласность… Съезда. – Он показал на «С».
Маха, словно его ударило током, подскочил к стене. Вырвал обломок кирпича у Глобуса. — Точняк! – закричал он. – А по-английски можно как… писаться! Типа «Стекло»! Как KISS! Гласность, Съезд. Си! – Он с азартом дописал «SS» рядом с «Гла». Потом добавил «Gla» в английском написании. Потом зачеркнул, оставив только «ГлаSS».
Фунтик, скептически наблюдавший за художествами, покачал головой: — Съезд по-английски convention или congress, гений, а не «Си». И «Си» – это «Би».
Жук, не вставая со стула, прокричал сквозь гул: — Да по хер! Звучит-то как? «Гласс»? «Гласс Би»? Прикольно! А можно вообще, чтоб не звучало! Чтоб загадка! Как шифр у шпионов! Г28С! – Он ткнул пальцем в воздух. – И попробуй догадайся, что это! Точняк!
Мопс, до этого жующий батон, вдруг оживился. Он подскочил к стене, выхватил кирпич у Махи. — Жук, гений! – завопил он. – Г28С-Си-диез! Кстати, звучит офигенно! Г28С-Си-диез! – Он начал выводить на стене рядом с «ГлаSS»: Г28С-Си-диез
Савва, не отставая, втиснулся между ними, вырвав кирпич у Мопса. — Можно еще и с диезом! – заорал он. – Там решеточка такая, диез обозначает! – Он с азартом зачеркнул надпись «диез» и дорисовал рядом с «Си» значок #. Получилось: Г28С-Си#
Жук, не выдержав, вскочил и подбежал к стене. Он схватил кирпич у Саввы. — Си? Как там по-аглицки? – пробурчал он. –"Си" – это «Би». Которая как наша В? – Он зачеркнул "-Си" жирной линией и вывел рядом: B. Получилось: Г28СB#
Он отступил на шаг. Обломок кирпича с глухим стуком упал на пол. Все замерли, уставившись на стену. На влажной, покрытой плесенью и старыми граффити поверхности, белели угловатые, небрежные, но четкие буквы и знак, нарисованные обломком кирпича:
