Было ещё темно, когда Паша встал. Лена пока спала. Он юркнул из кровати, умылся тонкой струйкой воды, чтоб та не шумела о раковину, и вышел за цветами.
Когда Паша вернулся с тюльпанами, Лена всё ещё спала. Даже позы не поменяла.
"Устала, бедненькая", — Паша поправил одеяло и пошёл делать завтрак.
Когда Паша вернулся с подносом, над которым поднимался кофейный пар, Лена ещё спала. Даже не шелохнулась.
Когда Паша коснулся её плеча, Лена не отреагировала.
Когда тормошил и толкал, голова безвольно моталась.
Когда приехала скорая, Лена не дышала.
Когда на свежую могилу положили последний венок, Лена проснулась.
Недавно у меня появилось новое хобби – графомания. Хобби довольно безобидное. Вещи из дома пока не прописываю. Семья страдает только от навязчивых просьб прочитать очередное творение.
Но меня гложет одна мысль. Почему так мало читателей у моих опусов? Плохо пишу? Скучные истории? Слабое начало? Странная стилистика? Или может быть просто не могу найти своих читателей?
Поэтому, обращаюсь к вам. Можете наваливать.
Если пишу плохо – буду развивать навык. Если история скучная – буду думать, как написать интереснее. Если не заходит стиль? Ну. Тут сложнее. Мне нравится писать в репортажном (сценарном) стиле. Без погружения во внутреннюю психологию. Без ощущений и запахов. Показывать историю как камера. Хочется верить, что у такого способа есть поклонники и мне всего лишь не хватает умения.
Начну выкладывать текст.
Эпизод 1. Фрагмент 1.
Зеркало показывает унитаз. Белая фаянсовая раковина в тумбочке. Слева за занавеской с подсолнухами — чугунная ванна. Совмещенный санузел, в который всегда очередь, даже если у вас живет только кошка. Но если надо, он может совместить и спальню.
Дверь с махровым полотенцем на крючке распахивается. Пошатываясь, задевая плечом косяк, вваливается Олег Сидоров. В сорок пять ягодкой опять он не стал. Наоборот. Начальник часто зовёт его овощем. Тогда уж огурец, - успокаивает себя Сидоров.
Олег среднего роста, с озерцом лысины в начинающем седеть редколесье шевелюры. Брюшко наметилось, но при необходимости его можно ненадолго втянуть. Хорошо, что такая потребность возникает редко. Он глубоко женатый человек и домосед. Весь какой-то неприметный и обычный, но сейчас с ним явно что-то не так.
Левая рука с трудом удерживает правую, которая дергается и пытается вырваться. Половина лица искажается в нервном тике. Бровь гневно хмурится, потом взлетает вверх. Глаз моргает, щёку дергает, а половина рта то скалит зубы, то закрывается. Если это инсульт, то очень странный.
Всё тело с дрожью напрягается. Зубы сжимаются, напрягая скулы. Из горла доносится звук, похожий на рычание.
Внезапно конвульсивные движения прекращаются. Лицо синхронизируется и расслабляется. Олег идёт к зеркалу, двигаясь как плохо смазанный робот. Открывает воду. Склоняется над раковиной упираясь в керамические края. Сжимает их так, что пальцы приобретают цвет фаянса.
— А ты сильнее чем я думал, — говорит спокойный голос, лишенный каких-либо оттенков эмоций. Так буднично, словно борьба со своим телом — обычное дело.
— Не лезь к моей семье, урод! — отвечает другой — злой и писклявый, будто надышался гелием.
Правая кисть, снова обретя свободу, взлетает над бортиком раковины. Застывает, дрожа от напряжения.
Сидоров одним движением выпрямляется. В зеркале отражается лицо — если его можно так назвать. Это отражение существа, безусловно, нечеловеческого происхождения. Гигантские серые глаза, вместо носа — дырочки, ушей нет, а глянцевая кожа бирюзового оттенка играет бликами. Не хватает только анального зонда.
Рот, похожий на прорезь почтового ящика, произносит всё тем же безжизненным тоном:
— Слишком долго без корабля. Потерял концентрацию.
Но и это еще не всё. На плече у существа с телом Сидорова и лицом инопланетного гуманоида стоит маленький человечек десяти сантиметров ростом. Гномик выглядит в точности как Сидоров. Несмотря на свои размеры, вид у него очень воинственный. На лице читается неподдельная ярость, руки подняты как у боксера.
— Я тебе еще покажу, тварь инопланетная, — пищит он злобно. Подбегает по плечу к инопланетной голове и наотмашь бьет кулаком в щеку — или, может, в скулу… Трудно разобрать на этой нечеловеческой морде.
Инопланетный Сидоров никак не реагирует, а вот Мини-Сидоров охает, хватается за свою челюсть и закрывает глаза от боли.
— Мы должны найти корабль! — спокойно говорит инопланетянин.
— Да плевал я на твой корабль. Выйди из меня! — продолжая держаться за скулу кричит гном.
— Если я не успею найти корабль — он самоликвидируется.
— И чё? Будешь вечно во мне сидеть?
— Проблема не только в этом.
Инопланетянин делает паузу. Его глаза на секунду затягиваются пленкой, как у ящерицы.
Аннотация: Окончив школу в захудалом городке в штате Кентукки, Мариетта Гриер покупает древний битый "фольксваген" и отправляется в путешествие по Америке в поисках лучшей доли. Она не ждет чудес, но точно знает, что в родных краях таким, как она, ловить нечего. Серость, уныние, однообразие – вот все, что может вам предложить округ Питтмэн. Да, Господи, в 70-е здесь еще не знали, что такое дисковый телефон! Если ты хотел кому-нибудь позвонить, нужно было снять трубку и сказать оператору: "Девушка, соедините..."
"О, нет, с меня довольно штата Кентукки", – сказала себе Мариетта, трогаясь с места. – Прощай, округ Питтмэн, я больше сюда не вернусь".
Так начался первый день ее самостоятельной жизни. А на закате этого дня ее уже ждал сюрприз…
Продолжу потихоньку публиковать фрагменты своего романа "Эхо си-диеза (на аллее дорог жизни)". Роман большой, основной его темой является время и память, он полностью написан и опубликован на паре самиздатовских площадок. События происходят с одними и теми же героями в двух временных плоскостях - в 2025 г., где они мужики под 50 и в 90-х, где они подростки, пытающиеся создать свою группу (эта линия во многом основана на личном опыте автора, то бишь моём). Сегодня - коротенький фрагмент из четвертой главы, в которой у молодых героев в 1996 году начинаются творческие споры.
иллюстрация сгенерирована нейросетью
Мартовский свет лился в комнату Совы, выхватывая из полумрака клубящийся сигаретный дым и летящую с волос перхоть. Воздух был густым, как патока, пропитанный запахом сырого линолеума, сигарет и прогорклого пота, въевшегося в стены панельной четырнадцатиэтажки в Строгино. Динамики магнитофона «Электроника 302», исполнявшего роль комбика, гудели, вибрировали, выплевывая искаженный звук. Провода тянулись от магнитофона к гитаре. Воздух дрожал от грохота, отражавшегося от облупленных стен, покрытых выцветшими обоями с узором.
Сова, в выцветшей до серости футболке и голубых джинсах, терявших цвет на коленях, яростно молотил медиатором по струнам «Урала 650». Его пальцы, красные от нажима, скользили по грифу, оставляя влажные следы. Гитара выдавала звук, похожий на лязг трамвайных рельсов, но для Совы это был гимн свободы. Его немытые волосы прилипали к потному лбу, глаза горели лихорадочным восторгом, смешанным со страхом, что вот-вот все рухнет. Рядом Жук, в черной футболке Metallica с застывшей каменной Фемидой, тряс головой, длинные волосы задевали по деке «Аэлиты» — ее звук, проходя через второй магнитофон, звенел, как пустая консервная банка, брошенная в колодец. Жук двигался, как в трансе, его худощавое тело раскачивалось, а пальцы, покрытые мозолями от струн, выдавливали аккорды с яростью, словно он пытался пробить стену реальности.
На этот раз басовый «Урал 510Л» с толстыми, тугими струнами, от которых ныли пальцы, был у Махи. В черных джинсах, потертых до белесых пятен, и футболке с нарисованным окровавленным, забинтованным черепом, он вдавливал струны, чувствуя липкость ладов под пальцами. Его движения были резкими, почти судорожными, будто он боролся не с гитарой, а с самим собой. Пот стекал по вискам, длинные черные пряди лезли в глаза, но он не останавливался, вгрызаясь в ритм с упрямством, которое граничило с отчаянием. Конь, сосредоточенно выпятив губу, лупил по ведущему барабану и пионерскому, исполнявшему роль бонга. Изредка он цеплял дребезжащую тарелку, насаженную на лыжную палку. Удары Коня были неровными, но яростными, будто он пытался пробить дыру в полу, чтобы сбежать от всего этого хаоса.
Они только что выжали из себя кавер на «Дельтаплан» Автоматических Удовлетворителей — кривой, но полный дикой энергии, — и сразу, без передышки, вгрызлись в свое — в «Алкоголь». Голос Совы, сорванный на хрип, рвал горло: «Алкоголь, алкоголь, алкоголь! Змей зеленый!..» Слова вылетали с надрывом, с болью, с той наивной яростью, что возможна только в семнадцать лет. Жук орал, подпевая, его голос сливался с Совой в какофонию, которая была одновременно ужасной и прекрасной. Маха мотался с басом, его тело раскачивалось, как маятник, в такт тяжелым, глухим нотам, гудевшим в груди. Конь выбивал на бонге что-то отдаленно напоминающее ритм, его лицо было красным от напряжения, пот капал на барабан, оставляя темные пятна. Звучало мощно, грязно, по-своему слаженно — парадокс, рожденный на стыке юношеского задора и жалкого оборудования, которое скрипело, шипело и грозило развалиться в любой момент.
Последний вопль — «Голову срубишь — вырастет две!» — захлебнулся в шипении магнитофонов и долгом, жалобном дребезжании тарелки, которая качалась на лыжной палке, как пьяный акробат. Звук затих, оставив в комнате гулкую тишину, нарушаемую только треском наводок от «Электроники». Воздух был тяжелым, горячим, пропитанным запахом перегретой пластмассы и сигаретного дыма, который лениво кружился в лучах мартовского солнца, пробивавшегося сквозь окно.
— Х-ва-тит! — Маха швырнул бас, не глядя. Инструмент, общий, как и все здесь, заскрипел корпусом по линолеуму, издав жалобный стон. Он смахнул влажные пряди со лба, лицо под длинными волосами было перекошено отвращением, смешанным с усталостью. Его глаза, горящие злостью, метались по комнате, словно искали, на кого выплеснуть этот ком в горле. Отсутствующие передние зубы придавали ему чего-то немного демонического — Меня уже реально тошнит от этих… пародий на Летова! Особенно от этого ублюдского «Алкоголя»! — Он пнул пустую бутылку из-под «Очаковского», валявшуюся у дивана. Та звякнула, ударившись о ножку, и покатилась в сторону кровати. — Мои же слова, а играть — как дерьмо жрать!
Фикус, развалившийся на подоконнике крякнул с ленивой насмешкой. Он держал в руке недокуренную сигарету, дым от которой поднимался к потолку. Лицо выражало смесь скуки и превосходства, будто он видел всё это тысячу раз.
— Ну, Мах, ты прав, материал пора бы освежить. Замылили. Надо что-то… жизненное петь. Про боль, про жизнь… Не знаю, но что-то более понятное… — Его голос был низким, с хрипотцой, как у человека, который слишком много курит и слишком мало спит. Он затянулся, выпустив дым в сторону окна, где за грязным стеклом виднелась серая крыша их школы, где они все когда-то первый раз встретились, покрытая коркой мартовского снега.
— Жизненное?! — Маха крутанулся к нему, как на пружине, его длинные волосы хлестнули по плечам. Глаза пылали, кулаки сжались, будто он готов был вцепиться в Фикуса. — Ты опять про свою блатнятину? Отстань! Я про МЕТАЛЛ! Чистый! Жесткий! Чтоб башню сносило! — Его горящий взгляд под черными прядями уперся в Сову, сидевшего на краю кровати. Маха дышал тяжело, грудь вздымалась, как у загнанного зверя, а пальцы нервно теребили край футболки, пропитанной потом.
Фунтик, аккуратный, как всегда, в своей чистой рубашке с закатанными рукавами, стоял у стены, скрестив руки. Он кивнул, словно взвешивая слова Махи.
— Металл — это да… Серьезно. Энергетика, — произнес он тихо, но с убежденностью, будто говорил о чем-то священном. Его голос был ровным, но в нем чувствовалась тень зависти к этой дикой, необузданной страсти, которую он сам никогда не решался выпустить наружу.
— Энергетика-то энергетика, — Жук флегматично провел пальцем по грифу «Аэлиты», почувствовав шершавость полиэфирного лака, липкого от пота. На его футболке «And Justice for All» богиня Правосудия равнодушно взирала на хаос, будто насмехаясь над их потугами. — Но вот только, — он кивнул в сторону барабанной «установки» Коня: ведущий барабан, пионерский бонг, покрытый облупившейся краской, лыжная палка с тарелкой, которая дрожала, как лист на ветру, — на этом сыграешь что-то вменяемое? Хоть «Seek & Destroy»? А гитары? — Он ткнул медиатором в «Урал» в руках у Совы, потом в свою «Аэлиту». — Железо для панка в лучшем случае, а не для метала. Звенит, как пустые кастрюли. Педальки дисторшна — мечта, а не реальность. Да и комбы наши… — Жук презрительно щелкнул по корпусу шипящей «Электроники», отчего она издала жалобный треск, будто обиженная. — На этом хламе металл не родится. Техники не хватает. И возможностей — тоже.
Сова, до этого молча смотревший на свои пальцы, сжимавшие гриф общего «Урала», поднял голову. Лицо было бледным под выцветшей тканью футболки, глаза — как два колодца, полные усталости и чего-то неуловимого. Костяшки на руке побелели, пальцы так сильно впились в гриф, что казалось, он вот-вот треснет. Его голос, когда он заговорил, был низким, тяжелым, словно слова выдавливались из глубины груди.
— Я играть металл не буду. — Сказал он. — Грохот, скорость… Это не мое. Не нравится. — Он посмотрел прямо на Маху, глаза — две щелочки во льду, холодные и непроницаемые. — Если будете играть металл — я не участвую.
Взгляд Совы был вызовом, но в нем сквозила тень уязвимости, будто он ждал, что его слова разорвут хрупкое единство, которое держалось на этом общем хаосе.
В дальнем углу, на табурете, притулился Фазер. Его свежая, короткая стрижка «под горшок» резко выделялась на фоне шевелюр металлистов, как знак чужеродности. Он молча смотрел в окно, на грязные мартовские крыши, где снег таял, оставляя черные пятна, похожие на следы от пуль. Его пальцы бесшумно отбивали на колене монотонный, навязчивый ритм — техно, чуждое гитарному грохоту, чуждое этой обстановке, этим людям. В этой реальности 1996 года его тело присутствовало по инерции, душа уже витала в другом мире, с другими битами, с другими людьми, где не было места для ржавых струн и лыжной палки с тарелкой. Он не произнес ни звука, но его молчание было громче всех слов — как предвестие раскола, который уже зрел в этой комнате.
Вчера в городской библиотеке Тирасполя прошёл удивительный творческий марафон — фестиваль «Авторские мосты Мэрцишора». Почти четыре с половиной часа живого слова, музыки и настоящей авторской энергии пролетели совершенно незаметно.
На одной площадке встретились барды, поэты и прозаики. Звучали стихи, авторские песни, рассказы — и всё это в очень тёплой, почти камерной атмосфере. Фестиваль собрал участников из разных городов Приднестровья и из Кишинёва, а география оказалась ещё шире: с экрана передавали видео-приветы авторы из Украины, России и Германии. В такие моменты особенно чувствуется, что творчество действительно умеет строить мосты между людьми и странами.
Благодаря знакомству с главными организаторами я внезапно оказалась частью команды фестиваля и занималась фото- и видеосъёмкой всего мероприятия. Это позволило увидеть «Авторские мосты» не только как зрителю, но и изнутри — наблюдать за живыми эмоциями выступающих, за реакцией зала, за тем, как рождается настоящая творческая атмосфера.
Для меня это не первый фестиваль такого формата, но я всегда заряжают особой энергией на таких мероприятиях.
Получился очень искренний и душевный фестиваль — без пафоса, но с огромным количеством таланта, энергии и любви к слову и музыке. Именно такие встречи и создают те самые мосты между людьми, о которых говорит название фестиваля.
— Название должно быть… типа… абстрактное, — Сова выдохнул клубы дыма от «Примы», зажатой в уголке губ. Тусклая лампочка, болтавшаяся на потолке, как повешенный на нитке, резала ему глаза. Он щурился, пытаясь разглядеть реакцию в полумраке. — Как «Кино» или «Аквариум». Слово, блин, или словосочетание, чтоб цепляло. Чтоб смысл был, но не прямой. Как… ну… намек, а не лозунг.
иллюстрация сгенерирована нейросетью
В 1992-м подвал гудел. Не просто гудел – он фонил, как старый магнитофон «Электроника», который сейчас надрывался в углу. Из его трещащих динамиков рвался дуэт: голос Егора Летова, сплетенный с пронзительным вокалом Янки Дягилевой. Слова били по ушам, отскакивая от влажных бетонных стен:
Деклассированных элементов первый ряд Им по первому по классу надо выдать всё Первым классом школы жизни будет им тюрьма А к восьмому их посмертно примут в комсомол
Четверо пацанов – Маха, Сова, Фазер и Савва – развалились на драной софе цвета то ли грязи, то ли запекшейся крови, вытащенной с помойки и поставленной у края мусорной ямы. Оттуда несло плесенью и чем-то ржавым, будто дом истекал железом. Жук, Фунтик и Мопс балансировали на шатких стульях, тоже явно отправившихся на тот свет раньше срока. Глобус и Фикус устроились на ящиках – один пластиковый из-под стеклотары, второй деревянный, без всякой маркировки, но крепкий, превратив их в троны. Напротив, как скелет доисторического зверя, торчала регулировочная арматура отопления, покрытая рыжей коррозией. Провод от «Электроники» тянулся к лампочке под потолком, как пуповина. На стене – граффити: кривое «Гр.Об.» рядом с кровожадным «Slayer» и обрывок «Комсомолки», прилепленный к стене.
Глобус, теребя пустую пачку «Селигера», хмыкнул, кивнув в сторону магнитофона: — Комсомол. Коротко, жёстко. Как в песне. Точняк.
Савва, с «Примой» в руке, тянулся к Махе. Губы его кривились в карикатурном кавказском акценте, пародируя Абдуллу из «Белого солнца пустыни»: — Махмуд, поджигай! – выкрикнул он, явно довольный собой.
Маха, патлы которого падали на глаза, нехотя копнулся в кармане, достал свой верный Zippo, которому (вместе с товарищем Суховым), он был обязан своим прозвищем. Чиркнул. Пламя выхватило из темноты его лицо – сонное, но с искоркой азарта. Все заржали. Пустые бутылки звякнули в такт смеху. Маха поднес огонь к сигарете Саввы. Тот затянулся, лицо его светилось от предвкушения новой байки, которая вот-вот сорвется с языка. Запах дешевого табака и теплого пива смешивался с сыростью подвала. Под ногами хрустел липкий пол, усеянный окурками и осколками стекла.
— Ага, Комсомол, – Маха с сарказмом плюнул на пол, будто выплевывая само слово. – Деклассированные элементы, блин. Без цитат из песен, Глобус. Мы ж не Летов, стиль можем сменить, а все потом будут ржать над нами. «Великие октябри» на детском утреннике, б*ь.
Жук, сидевший на шатком стуле, вдарил по струнам своей расстроенной гитары. Звук был похож на кошку, попавшую под колесо. Он перебил всех: — Коммунизм! Коротко, дерзко. Как лозунг! Ба-бах!
Сова фыркнул, дым вылетел у него из ноздрей, как из паровоза: — Есть уже, дебил. Та же сибирская тусовка Летова. Забей. Ищет пацан велосипед квадратный.
Савва, держа бутылку «Жигулевского», захохотал так, что пиво расплескалось ему на колени. — Перестройка давай! – выкрикнул он, отряхиваясь. – Прямо в духе времени, пацаны! Как Горбач с телевизора! Гласность, ускорение, пьянство!
Фазер, копошившийся у магнитофона в проводах, будто хирург у открытого сердца, бормотал, не отрываясь от своего дела: — Перестройка – лажа полная. Как лозунг с митинга. К тому же прошло уже все это. Горбач щас где? И какая на хер перестройка сейчас? Название должно быть в фазе, пацаны, в фазе! – Он ткнул пальцем в воздух, как капитан Кирк, указывающий курс «Энтерпрайзу». – Синхронно, четко!
Смех снова грянул, гулкий, подвальный. Стены, казалось, содрогнулись от их голосов. Маха замахал руками, пытаясь утихомирить этот разноголосый оркестр: — Пацаны! Пацаны! Тише! Давайте… Но его никто не слушал. Запах плесени и сигаретного дыма сгущался, превращаясь в видимую пелену. Холодный ветерок из широкой щели пробирал до костей, напоминая, что за стенами этого хаоса – февраль, и мир там большой, холодный и совсем не абстрактный.
Магнитофон щелкнул. На смену «Великим октябрям» пришла знакомая какофония «Гражданской Обороны». Голос Летова теперь звучал как прокурор, обвиняющий их лично:
И день и ночь по улицам шатаются толпы - поганая молодёжь Они блюют портвейном на почтенных граждан - поганая молодёжь Они ломают окна и втыкают члены - поганая молодёжь Они орут истошно — кушать невозможно - поганая молодёжь.
Слова били в такт спору. На ящике из-под стеклотары валялась смятая пачка «Примы», рядом – обрывок газеты с карикатурой на Горбачёва. Фунтик, сидя на своем шатком троне-стуле, чиркнул спичкой о коробок. Огонек дрогнул, осветив его сосредоточенное лицо. Он закурил новую сигарету, выдохнув струю дыра в потолок, где копоть смешивалась с тенями.
— Гласность, пацаны, – произнес Фунтик с неожиданной серьезностью, будто защищал диссертацию. – А что? Перестройка закончилась, а гласность - осталась. Все могут говорить, что хотят. И петь тоже. В тему. Политически. Прям в тему эпохи. – Он сделал паузу, впитывая одобрительный кивок Глобуса. – Коротко, понятно, всем ясно, кто мы есть.
Мопс, отгрызая огромный кусок от черствого батона (крошки, как конфетти, посыпались на липкий пол), фыркнул так, что чуть не подавился: — Гласность? Серьёзно, Фунт? – Он ткнул батоном в сторону воображаемого телевизора. – Из каждого утюга эта хрень по телику сколько я себя помню с первого класса! «Гласность дала», «Гласность показала»… Надоел уже, этот собачий пердеж в лифте! Мы ж группа, а не съезд народных депутатов!
Маха, развалившись на софе, как римский патриций на пиру, стукнул кулаком по продавленному подлокотнику: — Во-во! Эта «гласность» меня по телевизору уже за***ла! – заорал он поверх Летова. – Съезды КПСС, перестройка, гласность – достали! Как заезженная кассета! Нам нужно что-то… не от мира сего! Как… как инопланетяне прилетели и назвали группу!
Сова, прищурившись потягивал пиво из бутылки: — Вот в том и суть, Махмуд, – процедил он сквозь дым. – Название должно бесить. Раздражать всех. Как песок в трусах. Как вот Летов сейчас. Чтоб услышали – и вздрогнули. «Гласность»… – Он поморщился. – Слишком уж… легально. Как разрешение. От детской комнаты милиции.
Мопс, все еще давясь смехом и крошками, подхватил, махая батоном, как дирижерской палочкой: — Двадцать восьмой съезд КПСС! Вот это да! – выкрикнул он. – Круто звучит, пацаны! Точняк! «Группа „28-й съезд КПСС“»! Это ж символ! Конец эпохи! Как… как надгробная плита на могиле совка! – Он гордо выпрямился, ожидая оваций.
Все замолчали на секунду, переваривая. Даже Летов в магнитофоне как будто притих. Фикус, не обращая внимания на хаос, скрипел карандашом по страницам своей потрепанной тетради. Он методично записывал ВСЕ предложенные названия. Услышав «28-й съезд…», он хмыкнул, не отрываясь от строк: — Съезд? – пробормотал он. – Это ж символ, пацаны. КПСС сдохла, а вы – её могильщики. Типа… археологи от панка. Раскапываете труп и тырите кости на сувениры. – Он поставил галочку напротив варианта Мопса.
Глобус, ставя пустую бутылку «Жигулевского» на пол с таким видом, будто устанавливал памятник, кивнул: — Двадцать восьмой съезд – норм. Конец коммунизма. Символично. Звучит… весомо. Как кувалдой. По этой... Как ее.. Стене. Как у Пинк Флойд. Только ваша стена – в головах.
Какое-то время подвал гудел, как растревоженный улей. Спор разгорелся с новой силой. Сторонники «Гласности» (Фунтик, Глобус) яростно спорили с адептами «28-го съезда КПСС» (Мопс, частично Сова). Жук бессмысленно бренчал на гитаре, пытаясь сыграть что-то эпическое, но получались лишь обрывки «Всё идет по плану». Фазер запутался в проводах магнитофона так, что казалось, вот-вот родит электросхему.
Маха морщился, как от зубной боли, нервно теребя свой Zippo. Щелк-чик, щелк-чик. Пламя вспыхивало и гасло, ритмично освещая его лицо. — Достали! – рявкнул он, перекрывая гул. – Достали эти лозунги бессмысленные! Это ж не митинг на площади 50-летия Октября, а группа! Нам имя надо, а не политическую программу! Чтоб звучало! Чтоб запоминалось! Чтоб… чтоб как понос – неожиданно и мощно!
Фазер, наконец вынырнув из клубка проводов с торжествующим видом первооткрывателя, предложил: — А может, не спорить? – Он воздел руки, как мессия. – Гласность двадцать восьмого съезда! Компромисс, пацаны! Два в одном! И политика, и… и съезд! Полный фарш! Типа… Синтез!
Савва, только что отхлебнувший из бутылки, фыркнул пивом прямо на свои колени. Он вскочил, отряхиваясь, и тут же впал в образ, пародируя горбачевскую манеру, растягивая слова: — Това-а-арищи! – закатил глаза, изображая вдохновение. – Гла-а-асность два-а-адцать восьмо-о-ого съе-е-езда, блин! Утвержда-а-аем! Единым поры-ы-вом! – Он помахал рукой, как будто приветствуя восторженные овации несуществующего Пленума.
Смех взорвал подвал. Жук дернулся и выронил свою гитару. Она грохнулась на бетон с душераздирающим дребезгом. Бутылка из рук Саввы полетела вниз, ударилась о пол и разбилась, пиво бурой лужей растекалось по бетону, смешиваясь с крошками и окурками. Запах сырости, табака и теперь еще пива стал густым, почти осязаемым. Холодный воздух из щели колол щеки, но жара спора и смеха была сильнее. Жук, поднимая гитару, ударил по струнам, выдавая кривой, режущий слух аккорд, и заорал сквозь смех: — Компромисс? Это ж плакат на заборе, Фазер! «Сдаём макулатуру – получаем гласность съезда»! Ты охренел совсем! Группа «Бюрократический Коллапс»!
Фикус, сидевший на ящике, оторвался от тетради и посмотрел на них с выражением человека, наблюдающего за взрывом сумасшедшего дома. Он морщился, листая страницы с бешено растущим списком безумных названий. — Вы охренели? – спросил он с ледяной вежливостью . – «Гласность двадцать восьмого съезда»? Это как записывать-то? Три этажа названия! В афише не влезет! В газету объявлений – только заголовком! Это ж не имя группы, а диагноз!
Лампочка под потолком, и без того полумертвая, вдруг затрепетала. Тени заплясали на стенах, покрытых граффити «Гр.Об.» и «Slayer», будто сами буквы ожили в эпилептическом припадке. Маха, словно пробудившись от транса, вскочил с софы. Патлы липли ко лбу. Он чиркнул Zippo. Пламя выхватило его лицо из полумрака – скулы напряжены, глаза горят лихорадочным блеском подозрения, что в этом безумии есть смысл.
— Гласность двадцать восьмого съезда… – он произнес медленно, ухмыляясь, как будто разгадывал шифр. – …в до-миноре. – Он сделал паузу для драматизма, глядя на их растерянные лица. – Мы ж про музыку тут собрались, а не про политику! А на улице, блин, п****ц. Мажором не пахнет. Минор – наше всё. Как жизнь.
Жук, все это время бездумно бренчавший, резко провел по струнам, фыркнув: — Угу. До-минор. Класс. Давай ещё нотный стан прикрепим к названию. Си-диез, б***ь! Чтобы вообще полный пакет! – Он дернул гитару, издав скрежещущий звук.
Сова, докурив «Приму» до того момента, как уголек стал обжигать губы, швырнул окурок на пол и наступил на него каблуком с презрением: — У «си» нет диеза, идиот, – процедил он сквозь зубы, будто объяснял очевидное младенцу. – Такого звука не существует в природе. Это как… как квадратная сфера. Физически невозможно. Написать можно - услышать нельзя. Там вместо диеза нота «до» следующей октавы.
Маха замер. Пламя Zippo дрогнуло в его руке. Глаза расширились. Он хлопнул себя по лбу ладонью так, что звук щелчка эхом отдался в подвале. — Жук! – заорал он, и в его голосе была чистая, неразбавленная эйфория. – Ты… ты гений! Полнейший, безбашенный гений! Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе! То, чего не существует! Пойди туда, не знаю куда! Найди то, не знаю что! – Он задрал голову, будто обращаясь к потолку подвала, как к небесам, и процитировал Филатова голосом, полным пафоса, который тут же съехал в истерический хохот:
Исхитрись-ка мне добыть То-Чаво-Не-Может-Быть! Запиши себе названье, Чтобы в спешке не забыть!
Хохот подхватили все. Не просто смех – это был рев освобождения, катарсис после тупика спора. Савва, подпрыгнув, размахивал пустой бутылкой, как знаменем: — Это оно, пацаны! Точно! Как взрыв! То, чего нет! Абсолютно точно!
Фикус, сидя на ящике, морщился, листая свою тетрадь. Его лицо выражало чистейший ужас. — Вы окончательно охренели? – спросил он ледяным тоном. – «Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе»? Это как записывать-то? Три этажа названия плюс нотная грамота! В афише места не хватит! В памяти – тем более! Это же не имя, это – приговор стенографисту!
Сова отмахнулся, как от назойливой мухи: — А мы сократим. До сути. До ядра. Фикус поднял брови: — Как? Глобус, молчавший последние минуты, вдруг встал. Лицо его было сосредоточенным, как у сапера, разминирующего бомбу. Он подошел к относительно чистой части стены, где плесень еще не съела штукатурку, и поднял с пола здоровенный обломок белого силикатного кирпича. Начал рисовать: — Гла.С. – вывел он угловатые буквы. – Как «Гражданка» – «Гр.Об.». А у вас – «Гла.С». Гласность… Съезда. – Он показал на «С».
Маха, словно его ударило током, подскочил к стене. Вырвал обломок кирпича у Глобуса. — Точняк! – закричал он. – А по-английски можно как… писаться! Типа «Стекло»! Как KISS! Гласность, Съезд. Си! – Он с азартом дописал «SS» рядом с «Гла». Потом добавил «Gla» в английском написании. Потом зачеркнул, оставив только «ГлаSS».
Фунтик, скептически наблюдавший за художествами, покачал головой: — Съезд по-английски convention или congress, гений, а не «Си». И «Си» – это «Би».
Жук, не вставая со стула, прокричал сквозь гул: — Да по хер! Звучит-то как? «Гласс»? «Гласс Би»? Прикольно! А можно вообще, чтоб не звучало! Чтоб загадка! Как шифр у шпионов! Г28С! – Он ткнул пальцем в воздух. – И попробуй догадайся, что это! Точняк!
Мопс, до этого жующий батон, вдруг оживился. Он подскочил к стене, выхватил кирпич у Махи. — Жук, гений! – завопил он. – Г28С-Си-диез! Кстати, звучит офигенно! Г28С-Си-диез! – Он начал выводить на стене рядом с «ГлаSS»: Г28С-Си-диез
Савва, не отставая, втиснулся между ними, вырвав кирпич у Мопса. — Можно еще и с диезом! – заорал он. – Там решеточка такая, диез обозначает! – Он с азартом зачеркнул надпись «диез» и дорисовал рядом с «Си» значок #. Получилось: Г28С-Си#
Жук, не выдержав, вскочил и подбежал к стене. Он схватил кирпич у Саввы. — Си? Как там по-аглицки? – пробурчал он. –"Си" – это «Би». Которая как наша В? – Он зачеркнул "-Си" жирной линией и вывел рядом: B. Получилось: Г28СB#
Он отступил на шаг. Обломок кирпича с глухим стуком упал на пол. Все замерли, уставившись на стену. На влажной, покрытой плесенью и старыми граффити поверхности, белели угловатые, небрежные, но четкие буквы и знак, нарисованные обломком кирпича:
Сюрреалистическая мистерия с элементами жанра философского диалога
Из аннотации: Мужчина среднего возраста, писатель, музыкант и учитель словесности в одном лице, подводит итоги своей жизнедеятельности и в попытке осмыслить свой личный экзистенциальный опыт полностью теряет связь с реальностью, но, к своему же удивлению, искренне этому рад…
Повесть о Микки-Маусе, или Записки учителя...
Й
«Бам. Бам. Бам-бам. Бам-бам-бам…» — забарабанили капельки уксуса мне в макушку. «Бам-бам, — сказало Жестяное Ведро, — теперь я — твоя голова! Как видишь, при определённом стечении обстоятельств, даже Ведро может выбиться в люди! Потому как Промысел Божий непостижим, а Воля Его безгранична!» «Вот что бывает, когда в Люди выбивается простое Ведро!, — подумала моя Жопа, — Сразу начинается какой-то абсурд!» — Это ещё что! — взяла слово Дырочка на моей залупе, — я помню, как Крайняя Плоть возомнила себя Начальником Полиции Нравов, и наотрез отказалась открываться при мочеиспускании. И пока её не приструнило Начальство, Моча вынуждена была изливаться вслепую, потому что я была лишена возможности предварительно посмотреть, куда её из себя направлять. — Да-а… Да-а-а… Это истина-а!.. Это истина-а!.. — зашелестел волосами на жопе пахучий Внутренний Ветер. — Бам… Бам… — вновь поддакнули капельки уксуса. — Раз ты теперь — моя голова, — сказал я Жестяному Ведру, — то может быть, мне можно уже наконец хоть немного побыть Жестяным Ведром? — Странное желание. — констатировал тот я, головой которого стало Жестяное Ведро, но тот я, что стал Жестяным Ведром сам, ничего первому мне не ответил. Потому что вёдра не разговаривают. Для этого им пришлось бы выбиться в люди, но такая завидная судьба ждёт только тех, кто вовремя умеет подсуетиться, ибо это очень непросто: будучи беспородной шавкой, занять место, которое самими звёздами и, не побоюсь этого слова, Провидением уготовано Великому Человеку, а вовсе не банальному пустому ведру. Хотя, как это ни удивительно, я знаю множество ничем всерьёз непримечательных и довольно примитивных людей, которым нечто подобное удалось… — Это ты кому сейчас сказал? — спросил меня шёпотом вновь откуда ни возьмись появившийся Микки-Маус. — Бам-бам! — ответило ему Пустое Ведро. — Ха-х-ха-х-ху-а! — расхохотался он, — Ну ты прям как котёнок: голову спрятал, а жопа торчит! Кого ты думаешь обмануть?
Но тут случилось нечто неожиданное: «Ваши документы, пожалуйста!» — тоном, непринимающим возражений, обратился к Микки-Маусу Уксус, и они принялись препираться, поскольку этот Микки был не какой-нибудь там простачок, чтобы по первому требованию в чём-либо повиноваться Прозрачным Жидкостям. Тогда, воспользовавшись моментом, ко мне — нарочно, чтобы не выдать себя, не поворачиваясь в мою сторону — обратилось Ведро: — Я не хочу больше быть человеком!.. — Раньше надо было думать, мИлочко! — ответил я, тайно радуясь, как удачно согласовал форму обращения с родом Ведра. — Ну пожалуйста! Я, Пустое Жестяное Ведро, сказочно виновато перед тобой! Я хочу исправиться и обещаю, что впредь буду сначала думать, а уже потом делать! — продолжало канючить оно, всё так же делая вид перед Уксусом, препирающимся с Микки-Маусом, что молчит и даже не смотрит на меня. — А всегда ли это правильно: сначала думать, а потом делать? Не бывает ли случаев, когда разумней поступать наоборот; по крайней мере, если действовать сообразно Финальной Цели? — заговорил вдруг во мне Микки-Маус. — А всегда ли это правильно: сначала думать, а потом делать? Не бывает ли случаев, когда разумней поступать наоборот; по крайней мере, если действовать сообразно Финальной Цели? — заговорил вдруг во мне Микки-Маус. — А ты хочешь сказать, что тебе ведома Финальная Цель? — спросил я Внутреннего Микки-Маус. — Одну минуточку. Я должен посоветоваться с Генеральным!.. — ответил внутри меня Микки-Маус. — Что? — спросил внутри меня я. — В смысле, с Внешним. — ответил Внутренний. И он действительно уже раскрыл было свой усатый мышиный роток, чтобы спросить об этом Микки-Мауса Внешнего, который в этот момент был занят перепалкой с Уксусом, но тут как раз нечаянно вытеснил из меня собственно Меня. Нет, это не входило в его осознанные планы, но вдвоём нам просто стало «там» тесновато. А поскольку деться мне было больше совершенно некуда, то я вынужден был влезть в того самого Микки-Мауса, с которым Микки-Маус Внутренний как раз только что собирался посоветоваться. Таким образом, ни ответа, ни совета никому из нас получить не удалось. И тогда мы решили действовать на свой страх и риск…
К
«Если что-то Началось, то оно обязательно Кончится!» — считают многие. Но можно ли считать это их мнение, собственно, уж прям Мнением, то есть каким-то окончательным выводом, к коему пришли «они» в результате длительных размышлений, скрупулёзно рассмотрев в ходе этих самых размышлений массу противоречащих друг другу фактов и переработав массу же противоречивых сведений? По-видимому, нет. По-видимому, нет. По-видимому, нет. По-видимому, нет. Но можно ли, в свою очередь, назвать то, на что опирался только что сказавший «по-видимому», то есть данные, полученные им через визуальный канал его восприятия (раз уж сказал он «по-видимому»), уж прям каким-то таким Видением? То есть чем-то таким, что при определённом угле зрения можно назвать Талантом, ибо есть большая разница между словами «смотреть» и «видеть». А вдруг сказавший «по-видимому» чего-то не увидел или и вовсе смотрел не в ту сторону, а если и в ту, то неверно интерпретировал? Достаточен ли, выразимся так, контент его Предыдущего Опыта для того, чтобы те выводы, которые он сделал на основе увиденного, можно было назвать действительно именно ЕГО мнением? Вероятно, нет. Вероятно, нет. Вероятно, нет. Высока ли степень вероятности того, что тот, кому вероятность правоты того, кто несколько строк назад сказал, что, по-видимому, мнение людей о том, что всё, что началось, должно когда-нибудь кончиться, вряд ли можно считать уж прямо ИХ мнением, прав в этой своей оценке уровня умозаключений того, кто сомневается в том, что тот, кто прежде сказал «по-видимому» обладает достаточным уровнем Контента Предыдущего Опыта, чтобы его мнение можно было считать не просто веским, но относительно истинным, то есть ценным даже для тех, кто полагает, будто всерьёз полагает, что всё, что имеет Начало должно иметь и Конец?..
— Ху-ху!.. — весело хмыкнула на другом конце телефонного провода Ольга Велимировна, — то есть ты наконец женат и счастлив? — Ну да. — просто ответил я...
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
P. S. Если вас по какой-то сложносочинённой причинке взволновал сей текстик, считаю нелишним сообщить, что полная версия данной книжки-малышки ("Повесть о Микки-Мышеле, или Записки учителя") доступна в большинстве ходовых электронных библиотек: litres, ozon, wildberries, MTC-строки и так далее...))) Как в электронном виде, так и в формате "печать по требованию"...
