Продолжу потихоньку публиковать фрагменты своего романа "Эхо си-диеза (на аллее дорог жизни)". Роман большой, основной его темой является время и память, он полностью написан и опубликован на паре самиздатовских площадок. События происходят с одними и теми же героями в двух временных плоскостях - в 2025 г., где они мужики под 50 и в 90-х, где они подростки, пытающиеся создать свою группу (эта линия во многом основана на личном опыте автора, то бишь моём). Сегодня - коротенький фрагмент из четвертой главы, в которой у молодых героев в 1996 году начинаются творческие споры.

Мартовский свет лился в комнату Совы, выхватывая из полумрака клубящийся сигаретный дым и летящую с волос перхоть. Воздух был густым, как патока, пропитанный запахом сырого линолеума, сигарет и прогорклого пота, въевшегося в стены панельной четырнадцатиэтажки в Строгино. Динамики магнитофона «Электроника 302», исполнявшего роль комбика, гудели, вибрировали, выплевывая искаженный звук. Провода тянулись от магнитофона к гитаре. Воздух дрожал от грохота, отражавшегося от облупленных стен, покрытых выцветшими обоями с узором.

Сова, в выцветшей до серости футболке и голубых джинсах, терявших цвет на коленях, яростно молотил медиатором по струнам «Урала 650». Его пальцы, красные от нажима, скользили по грифу, оставляя влажные следы. Гитара выдавала звук, похожий на лязг трамвайных рельсов, но для Совы это был гимн свободы. Его немытые волосы прилипали к потному лбу, глаза горели лихорадочным восторгом, смешанным со страхом, что вот-вот все рухнет. Рядом Жук, в черной футболке Metallica с застывшей каменной Фемидой, тряс головой, длинные волосы задевали по деке «Аэлиты» — ее звук, проходя через второй магнитофон, звенел, как пустая консервная банка, брошенная в колодец. Жук двигался, как в трансе, его худощавое тело раскачивалось, а пальцы, покрытые мозолями от струн, выдавливали аккорды с яростью, словно он пытался пробить стену реальности.

На этот раз басовый «Урал 510Л» с толстыми, тугими струнами, от которых ныли пальцы, был у Махи. В черных джинсах, потертых до белесых пятен, и футболке с нарисованным окровавленным, забинтованным черепом, он вдавливал струны, чувствуя липкость ладов под пальцами. Его движения были резкими, почти судорожными, будто он боролся не с гитарой, а с самим собой. Пот стекал по вискам, длинные черные пряди лезли в глаза, но он не останавливался, вгрызаясь в ритм с упрямством, которое граничило с отчаянием. Конь, сосредоточенно выпятив губу, лупил по ведущему барабану и пионерскому, исполнявшему роль бонга. Изредка он цеплял дребезжащую тарелку, насаженную на лыжную палку. Удары Коня были неровными, но яростными, будто он пытался пробить дыру в полу, чтобы сбежать от всего этого хаоса.

Они только что выжали из себя кавер на «Дельтаплан» Автоматических Удовлетворителей — кривой, но полный дикой энергии, — и сразу, без передышки, вгрызлись в свое — в «Алкоголь». Голос Совы, сорванный на хрип, рвал горло: «Алкоголь, алкоголь, алкоголь! Змей зеленый!..» Слова вылетали с надрывом, с болью, с той наивной яростью, что возможна только в семнадцать лет. Жук орал, подпевая, его голос сливался с Совой в какофонию, которая была одновременно ужасной и прекрасной. Маха мотался с басом, его тело раскачивалось, как маятник, в такт тяжелым, глухим нотам, гудевшим в груди. Конь выбивал на бонге что-то отдаленно напоминающее ритм, его лицо было красным от напряжения, пот капал на барабан, оставляя темные пятна. Звучало мощно, грязно, по-своему слаженно — парадокс, рожденный на стыке юношеского задора и жалкого оборудования, которое скрипело, шипело и грозило развалиться в любой момент.

Последний вопль — «Голову срубишь — вырастет две!» — захлебнулся в шипении магнитофонов и долгом, жалобном дребезжании тарелки, которая качалась на лыжной палке, как пьяный акробат. Звук затих, оставив в комнате гулкую тишину, нарушаемую только треском наводок от «Электроники». Воздух был тяжелым, горячим, пропитанным запахом перегретой пластмассы и сигаретного дыма, который лениво кружился в лучах мартовского солнца, пробивавшегося сквозь окно.

— Х-ва-тит! — Маха швырнул бас, не глядя. Инструмент, общий, как и все здесь, заскрипел корпусом по линолеуму, издав жалобный стон. Он смахнул влажные пряди со лба, лицо под длинными волосами было перекошено отвращением, смешанным с усталостью. Его глаза, горящие злостью, метались по комнате, словно искали, на кого выплеснуть этот ком в горле. Отсутствующие передние зубы придавали ему чего-то немного демонического — Меня уже реально тошнит от этих… пародий на Летова! Особенно от этого ублюдского «Алкоголя»! — Он пнул пустую бутылку из-под «Очаковского», валявшуюся у дивана. Та звякнула, ударившись о ножку, и покатилась в сторону кровати. — Мои же слова, а играть — как дерьмо жрать!

Фикус, развалившийся на подоконнике крякнул с ленивой насмешкой. Он держал в руке недокуренную сигарету, дым от которой поднимался к потолку. Лицо выражало смесь скуки и превосходства, будто он видел всё это тысячу раз.

— Ну, Мах, ты прав, материал пора бы освежить. Замылили. Надо что-то… жизненное петь. Про боль, про жизнь… Не знаю, но что-то более понятное… — Его голос был низким, с хрипотцой, как у человека, который слишком много курит и слишком мало спит. Он затянулся, выпустив дым в сторону окна, где за грязным стеклом виднелась серая крыша их школы, где они все когда-то первый раз встретились, покрытая коркой мартовского снега.

— Жизненное?! — Маха крутанулся к нему, как на пружине, его длинные волосы хлестнули по плечам. Глаза пылали, кулаки сжались, будто он готов был вцепиться в Фикуса. — Ты опять про свою блатнятину? Отстань! Я про МЕТАЛЛ! Чистый! Жесткий! Чтоб башню сносило! — Его горящий взгляд под черными прядями уперся в Сову, сидевшего на краю кровати. Маха дышал тяжело, грудь вздымалась, как у загнанного зверя, а пальцы нервно теребили край футболки, пропитанной потом.

Фунтик, аккуратный, как всегда, в своей чистой рубашке с закатанными рукавами, стоял у стены, скрестив руки. Он кивнул, словно взвешивая слова Махи.

— Металл — это да… Серьезно. Энергетика, — произнес он тихо, но с убежденностью, будто говорил о чем-то священном. Его голос был ровным, но в нем чувствовалась тень зависти к этой дикой, необузданной страсти, которую он сам никогда не решался выпустить наружу.

— Энергетика-то энергетика, — Жук флегматично провел пальцем по грифу «Аэлиты», почувствовав шершавость полиэфирного лака, липкого от пота. На его футболке «And Justice for All» богиня Правосудия равнодушно взирала на хаос, будто насмехаясь над их потугами. — Но вот только, — он кивнул в сторону барабанной «установки» Коня: ведущий барабан, пионерский бонг, покрытый облупившейся краской, лыжная палка с тарелкой, которая дрожала, как лист на ветру, — на этом сыграешь что-то вменяемое? Хоть «Seek & Destroy»? А гитары? — Он ткнул медиатором в «Урал» в руках у Совы, потом в свою «Аэлиту». — Железо для панка в лучшем случае, а не для метала. Звенит, как пустые кастрюли. Педальки дисторшна — мечта, а не реальность. Да и комбы наши… — Жук презрительно щелкнул по корпусу шипящей «Электроники», отчего она издала жалобный треск, будто обиженная. — На этом хламе металл не родится. Техники не хватает. И возможностей — тоже.

Сова, до этого молча смотревший на свои пальцы, сжимавшие гриф общего «Урала», поднял голову. Лицо было бледным под выцветшей тканью футболки, глаза — как два колодца, полные усталости и чего-то неуловимого. Костяшки на руке побелели, пальцы так сильно впились в гриф, что казалось, он вот-вот треснет. Его голос, когда он заговорил, был низким, тяжелым, словно слова выдавливались из глубины груди.

— Я играть металл не буду. — Сказал он. — Грохот, скорость… Это не мое. Не нравится. — Он посмотрел прямо на Маху, глаза — две щелочки во льду, холодные и непроницаемые. — Если будете играть металл — я не участвую.

Взгляд Совы был вызовом, но в нем сквозила тень уязвимости, будто он ждал, что его слова разорвут хрупкое единство, которое держалось на этом общем хаосе.

В дальнем углу, на табурете, притулился Фазер. Его свежая, короткая стрижка «под горшок» резко выделялась на фоне шевелюр металлистов, как знак чужеродности. Он молча смотрел в окно, на грязные мартовские крыши, где снег таял, оставляя черные пятна, похожие на следы от пуль. Его пальцы бесшумно отбивали на колене монотонный, навязчивый ритм — техно, чуждое гитарному грохоту, чуждое этой обстановке, этим людям. В этой реальности 1996 года его тело присутствовало по инерции, душа уже витала в другом мире, с другими битами, с другими людьми, где не было места для ржавых струн и лыжной палки с тарелкой. Он не произнес ни звука, но его молчание было громче всех слов — как предвестие раскола, который уже зрел в этой комнате.

Книга полностью написана и опубликована на Author.today - https://author.today/work/520539 (там есть пара рецензий) и на Литрес https://www.litres.ru/72868022/