1
Лес, сосна, а в ней дупло.
В нём не так уж и тепло.
Круглый вход – без дверочки.
Это домик… 
2
Дед спросил вчера у внучки:
«Кто в пустыне ест колючки?»
Очень странное из блюд…
Отгадаете? 
3
Это, дети, тоже кошка,
Кровожадная немножко.
Безразлична к слову: «Брысь!»
Отгадали? Это... 
4
Каждый скажет мореход,
Что зима там круглый год,
А полярникам соседи –
Только белые…
5
Ходит он, как будто робот. 
У него огромный хобот.
Слишком неуклюжий он...
Отгадали? Это... 
6
Смотрят дети с интересом
На малютку в центнер весом!
Много у него силёнок…
Отгадаете?
7
Это, дети, африканки.
Чаще – вегетарианки.
Очень любят есть бананы...
Отгадали?
8
Длинный хвост, но есть и руки.
Выполняют в цирке трюки.
Озорные коротышки –
Это ловкие… 
9
Неуклюжий, но летает.
Рыбу он сачком хватает.
Из пернатых – великан...
Отгадали?
10
Есть у них на лапках ласты.
Ох, они и языкасты!
А ещё и попрыгушки...
Отгадаете? 
11
Он силён, красив и важен. 
И в лесу всегда на страже.
Мне увидеть довелось...
Отгадали? Это… 
12
Из далёка-далека
Нам приносит молока.
Целый день без крова…
Кто это? 
13
У неё есть борода.
Кормит сыром города.
Рожки, странные глаза...
Отгадаете? 
14
Хвостик у него крючком,
Уши, носик – пятачком.
Брат – таинственный бесёнок…
Отгадали? 
15
У него глаза снаружи, 
А зимой боится стужи.
Где зимует он и как?..
Отгадали? Это... 
16
Рыба – хищник будь здоров.
У самой же нет врагов.
Нападёт без звука...
Отгадали? 
17
Поселился в спальне гном, 
В круглой норке под окном.
Часто ссорится с котёнком…
Как зовут его?
18
Нам в оправе два стекольца
Защитят глаза от солнца,
От его лучей – зрачки.
Это чёрные... 
19
Если в кожу он вопьётся,
Тут же кровушки напьётся.
Брюшко станет словно шарик.
На стене сидит…
20
В дом влетая, так жужжит,
Словно всё вокруг дрожит.
Раздражение – для уха.
Отгадали?  Это... 
21
В нём стекло в три миллиметра. 
От дождя спасёт, от ветра.
В дом пускает только солнце.
Отгадаете? 
22
Утром небо засияло,
Я откинул одеяло,
Посмотрел в своё оконце…
На востоке светит...
23
Ей названье сразу дали,
А потом уже создали.
Долетит до края света...
Отгадаете?
24
Есть и хвост, и два крыла,
Но не птица родила.
С рёвом он идёт на взлёт...
Что же это?
25
На дворе темным-темно,
В небе звёзд полным-полно.
День ушёл куда-то прочь.
За окном глухая... 
26
В небе – полная Луна,
Тоже чья-нибудь страна.
Там живут лунатики –
Наши…
27
Он нежданно появился,
Тут же в небе растворился.
Не комета, не болид...
Кто же он?
28
Текст загадки очень прост:
Ночью в небе виден хвост.
Прилетела с края света...
Отгадаете? 
29
Кто там на небе грохочет,
Испугать как будто хочет
Изумлённые глаза?
Отгадаете? 
30
Он зимой белее снега.
Норы роет для ночлега.
Скачет по лесу босой…
Говорят, что он «косой»!
31
Ими кроют каждый дом.
Снег удержится с трудом.
Дым из труб витает выше.
Отгадали? Это… 
32
Ледяные сталактиты –
С крыш природой все отлиты.
Это острые висюльки…
Отгадаете?
33
По ближайшему просёлку
Мы везли из леса ёлку.
Завтра снизу до макушки
Мы развесим все…
34
Вся колючая, как ёжик,
Только нет у бедной ножек.
Оживает лишь весной…
Как зовут её?
35
Мы на них, как будто птицы,
Раскрасневшиеся лица,
Пронеслись по льду реки.
На ногах у нас… 
36
Снег летит из-под небес,
Укрывая шубой лес.
Виртуозный «акробат»!
Отгадали?
37
Мы с братишкою тайком
Накатали снежный ком.
А из трёх у нас возник –
Настоящий…
38
Едет к нам с большим мешком,
В красной шубе с ремешком.
Бородой седой зарос –
Это дедушка…
39
Их метели наметают.
Потеплеет, тут же тают.
Даже в них живут микробы…
Отгадаете? 
40
Есть полозья и сиденье.
Ехать с горки – загляденье!
Я же – в кроличьей ушанке.
Отгадали? Это…
ОТГАДКИ:

1. Белочки
2. Верблюд
3. Рысь
4. Медведи
5. Слон
6. Слонёнок
7. Обезьяны
8. Мартышки
9. Пеликан
10. Лягушки
11. Лось
12. Корова
13. Коза
14. Поросёнок
15. Рак
16. Щука
17. Мышонком
18. Очки
19. Комарик
20. Муха
21. Оконце
22. Солнце
23. Ракета
24. Самолёт
25. Ночь
26. Лунобратики
27. Метеорит
28. Комета
29. Гроза
30. Заяц
31. Крыши
32. Сосульки
33. Игрушки
34. Сосной
35. Коньки
36. Снегопад
37. Снеговик
38. Мороз
39. Сугробы
40. Санки

Продолжу потихоньку публиковать фрагменты своего романа "Эхо си-диеза (на аллее дорог жизни)". Роман большой, основной его темой является время и память, он полностью написан и опубликован на паре самиздатовских площадок. События происходят с одними и теми же героями в двух временных плоскостях - в 2025 г., где они мужики под 50 и в 90-х, где они подростки, пытающиеся создать свою группу (эта линия во многом основана на личном опыте автора, то бишь моём). Сегодня - коротенький фрагмент из четвертой главы, в которой у молодых героев в 1996 году начинаются творческие споры.

Мартовский свет лился в комнату Совы, выхватывая из полумрака клубящийся сигаретный дым и летящую с волос перхоть. Воздух был густым, как патока, пропитанный запахом сырого линолеума, сигарет и прогорклого пота, въевшегося в стены панельной четырнадцатиэтажки в Строгино. Динамики магнитофона «Электроника 302», исполнявшего роль комбика, гудели, вибрировали, выплевывая искаженный звук. Провода тянулись от магнитофона к гитаре. Воздух дрожал от грохота, отражавшегося от облупленных стен, покрытых выцветшими обоями с узором.

Сова, в выцветшей до серости футболке и голубых джинсах, терявших цвет на коленях, яростно молотил медиатором по струнам «Урала 650». Его пальцы, красные от нажима, скользили по грифу, оставляя влажные следы. Гитара выдавала звук, похожий на лязг трамвайных рельсов, но для Совы это был гимн свободы. Его немытые волосы прилипали к потному лбу, глаза горели лихорадочным восторгом, смешанным со страхом, что вот-вот все рухнет. Рядом Жук, в черной футболке Metallica с застывшей каменной Фемидой, тряс головой, длинные волосы задевали по деке «Аэлиты» — ее звук, проходя через второй магнитофон, звенел, как пустая консервная банка, брошенная в колодец. Жук двигался, как в трансе, его худощавое тело раскачивалось, а пальцы, покрытые мозолями от струн, выдавливали аккорды с яростью, словно он пытался пробить стену реальности.

На этот раз басовый «Урал 510Л» с толстыми, тугими струнами, от которых ныли пальцы, был у Махи. В черных джинсах, потертых до белесых пятен, и футболке с нарисованным окровавленным, забинтованным черепом, он вдавливал струны, чувствуя липкость ладов под пальцами. Его движения были резкими, почти судорожными, будто он боролся не с гитарой, а с самим собой. Пот стекал по вискам, длинные черные пряди лезли в глаза, но он не останавливался, вгрызаясь в ритм с упрямством, которое граничило с отчаянием. Конь, сосредоточенно выпятив губу, лупил по ведущему барабану и пионерскому, исполнявшему роль бонга. Изредка он цеплял дребезжащую тарелку, насаженную на лыжную палку. Удары Коня были неровными, но яростными, будто он пытался пробить дыру в полу, чтобы сбежать от всего этого хаоса.

Они только что выжали из себя кавер на «Дельтаплан» Автоматических Удовлетворителей — кривой, но полный дикой энергии, — и сразу, без передышки, вгрызлись в свое — в «Алкоголь». Голос Совы, сорванный на хрип, рвал горло: «Алкоголь, алкоголь, алкоголь! Змей зеленый!..» Слова вылетали с надрывом, с болью, с той наивной яростью, что возможна только в семнадцать лет. Жук орал, подпевая, его голос сливался с Совой в какофонию, которая была одновременно ужасной и прекрасной. Маха мотался с басом, его тело раскачивалось, как маятник, в такт тяжелым, глухим нотам, гудевшим в груди. Конь выбивал на бонге что-то отдаленно напоминающее ритм, его лицо было красным от напряжения, пот капал на барабан, оставляя темные пятна. Звучало мощно, грязно, по-своему слаженно — парадокс, рожденный на стыке юношеского задора и жалкого оборудования, которое скрипело, шипело и грозило развалиться в любой момент.

Последний вопль — «Голову срубишь — вырастет две!» — захлебнулся в шипении магнитофонов и долгом, жалобном дребезжании тарелки, которая качалась на лыжной палке, как пьяный акробат. Звук затих, оставив в комнате гулкую тишину, нарушаемую только треском наводок от «Электроники». Воздух был тяжелым, горячим, пропитанным запахом перегретой пластмассы и сигаретного дыма, который лениво кружился в лучах мартовского солнца, пробивавшегося сквозь окно.

— Х-ва-тит! — Маха швырнул бас, не глядя. Инструмент, общий, как и все здесь, заскрипел корпусом по линолеуму, издав жалобный стон. Он смахнул влажные пряди со лба, лицо под длинными волосами было перекошено отвращением, смешанным с усталостью. Его глаза, горящие злостью, метались по комнате, словно искали, на кого выплеснуть этот ком в горле. Отсутствующие передние зубы придавали ему чего-то немного демонического — Меня уже реально тошнит от этих… пародий на Летова! Особенно от этого ублюдского «Алкоголя»! — Он пнул пустую бутылку из-под «Очаковского», валявшуюся у дивана. Та звякнула, ударившись о ножку, и покатилась в сторону кровати. — Мои же слова, а играть — как дерьмо жрать!

Фикус, развалившийся на подоконнике крякнул с ленивой насмешкой. Он держал в руке недокуренную сигарету, дым от которой поднимался к потолку. Лицо выражало смесь скуки и превосходства, будто он видел всё это тысячу раз.

— Ну, Мах, ты прав, материал пора бы освежить. Замылили. Надо что-то… жизненное петь. Про боль, про жизнь… Не знаю, но что-то более понятное… — Его голос был низким, с хрипотцой, как у человека, который слишком много курит и слишком мало спит. Он затянулся, выпустив дым в сторону окна, где за грязным стеклом виднелась серая крыша их школы, где они все когда-то первый раз встретились, покрытая коркой мартовского снега.

— Жизненное?! — Маха крутанулся к нему, как на пружине, его длинные волосы хлестнули по плечам. Глаза пылали, кулаки сжались, будто он готов был вцепиться в Фикуса. — Ты опять про свою блатнятину? Отстань! Я про МЕТАЛЛ! Чистый! Жесткий! Чтоб башню сносило! — Его горящий взгляд под черными прядями уперся в Сову, сидевшего на краю кровати. Маха дышал тяжело, грудь вздымалась, как у загнанного зверя, а пальцы нервно теребили край футболки, пропитанной потом.

Фунтик, аккуратный, как всегда, в своей чистой рубашке с закатанными рукавами, стоял у стены, скрестив руки. Он кивнул, словно взвешивая слова Махи.

— Металл — это да… Серьезно. Энергетика, — произнес он тихо, но с убежденностью, будто говорил о чем-то священном. Его голос был ровным, но в нем чувствовалась тень зависти к этой дикой, необузданной страсти, которую он сам никогда не решался выпустить наружу.

— Энергетика-то энергетика, — Жук флегматично провел пальцем по грифу «Аэлиты», почувствовав шершавость полиэфирного лака, липкого от пота. На его футболке «And Justice for All» богиня Правосудия равнодушно взирала на хаос, будто насмехаясь над их потугами. — Но вот только, — он кивнул в сторону барабанной «установки» Коня: ведущий барабан, пионерский бонг, покрытый облупившейся краской, лыжная палка с тарелкой, которая дрожала, как лист на ветру, — на этом сыграешь что-то вменяемое? Хоть «Seek & Destroy»? А гитары? — Он ткнул медиатором в «Урал» в руках у Совы, потом в свою «Аэлиту». — Железо для панка в лучшем случае, а не для метала. Звенит, как пустые кастрюли. Педальки дисторшна — мечта, а не реальность. Да и комбы наши… — Жук презрительно щелкнул по корпусу шипящей «Электроники», отчего она издала жалобный треск, будто обиженная. — На этом хламе металл не родится. Техники не хватает. И возможностей — тоже.

Сова, до этого молча смотревший на свои пальцы, сжимавшие гриф общего «Урала», поднял голову. Лицо было бледным под выцветшей тканью футболки, глаза — как два колодца, полные усталости и чего-то неуловимого. Костяшки на руке побелели, пальцы так сильно впились в гриф, что казалось, он вот-вот треснет. Его голос, когда он заговорил, был низким, тяжелым, словно слова выдавливались из глубины груди.

— Я играть металл не буду. — Сказал он. — Грохот, скорость… Это не мое. Не нравится. — Он посмотрел прямо на Маху, глаза — две щелочки во льду, холодные и непроницаемые. — Если будете играть металл — я не участвую.

Взгляд Совы был вызовом, но в нем сквозила тень уязвимости, будто он ждал, что его слова разорвут хрупкое единство, которое держалось на этом общем хаосе.

В дальнем углу, на табурете, притулился Фазер. Его свежая, короткая стрижка «под горшок» резко выделялась на фоне шевелюр металлистов, как знак чужеродности. Он молча смотрел в окно, на грязные мартовские крыши, где снег таял, оставляя черные пятна, похожие на следы от пуль. Его пальцы бесшумно отбивали на колене монотонный, навязчивый ритм — техно, чуждое гитарному грохоту, чуждое этой обстановке, этим людям. В этой реальности 1996 года его тело присутствовало по инерции, душа уже витала в другом мире, с другими битами, с другими людьми, где не было места для ржавых струн и лыжной палки с тарелкой. Он не произнес ни звука, но его молчание было громче всех слов — как предвестие раскола, который уже зрел в этой комнате.

Книга полностью написана и опубликована на Author.today - https://author.today/work/520539 (там есть пара рецензий) и на Литрес https://www.litres.ru/72868022/

Это антресоли. Щас разъясню.

Вот тебе пять лет. Ты смотришь на эти дверцы наверху, недостижимые, за которыми скрываются страшные бабушкины и дедушкины сокровища. Ты мечтаешь о том, как однажды ты их откроешь и достанешь оттуда серебряный меч рыцаря или супербластер космического капитана. Проходят годы, ты становишься старше, выше, и думаешь о том, что там, наверху, лежат интересные пыльные книжки, и однажды ты их прочитаешь, а может и не книжки, а игрушки твоих родителей, или ещё что поинтереснее. И вот ты, впервые в твоей жизни, достаёшь до заветных дверок с двух табуреток, поставленных одна на другую. Ты выжидаешь время, когда никого не будет дома, открываешь антресоли - и получаешь мощнейший заряд разочарования на всю оставшуюся жизнь, ведь там, за старыми, уже не раз облупившимися и перекрашенными твоим дедом дверками, лежат какие-то бутыли, странные, бесформенные пакеты, газетные свёртки, перемотанные верёвочками (потом ты узнаешь, что они зовутся бечёвкой) и жестяные банки из-под кофе.

В тщетных попытках догнать свои старые мечты и надежды ты лезешь в пакеты, аккуратно развязываешь свёртки (бабушка узнает - по жопе надаёт), и... ничего. Ни книг, ни супербластеров. Какие-то тряпки в пакетах, непонятные инструменты в свёртках, всякие гайки-болтики в кофейных банках. Скукота. И вот это чувство разочарования, постепенно угасающее до полного безразличия и в конце-концов переходящее в забытие, ты будешь нести в себе долгие, долгие годы. Иногда ты будешь замечать, как бабушка или дедушка, кряхтя, становятся на табуретку, открывают дверцы и ставят в антресоли очередной пакет или банку. Изредка некогда заветные дверцы будут попадаться тебе на глаза, и ты, мазнув по ним взглядом, раз за разом будешь проходить мимо, не обращая внимания на давно забытые отголоски едва шевельнувшихся чувств где-то там глубоко внутри тебя.

Потом ты уедешь из отчего дома лет на десять, а то и больше, и все эти годы тебе будет не до антресолей.

Пройдут годы, и вот тебе уже целых сорок лет, у тебя семья, пара детей, вы живёте в наследном доме, и даже какой-никакой ремонт сделали. Бабушка с дедушкой давно на кладбище, но антресоли всё ещё стоят. И ты, глядя на захламленный балкон, думаешь, что надо бы как-то его разгрести. Но - куда? Конечно же, в антресоли. И вот ты, собравшись с духом, вытаскиваешь барахло с балкона, снова, как когда-то давно в детстве, о котором ты уже забыл, ставишь табуретку, на этот раз одну, и открываешь антресоли.

И снова ты, как много-много лет назад, видишь всё ту же удручающую картину - пакеты, банки, свёртки (теперь ты знаешь, что это бечёвка!) и множество непонятных, неинтересных, скучных, бесполезных и старых вещей, до которых тебе, в общем-то, нет дела. Ты просто сдвигаешь всю эту кучу туда, вглубь, аккуратно, но небрежно, чтобы закинуть в антресоли своё барахло с балкона, и закрываешь дверцы. Уже через десять минут ты забудешь, что ты туда засунул и будешь радоваться тому, что балкон стал немного чище.

В какой-то момент ты осознаешь, что в доме вас осталось двое - дети давно разъехались. Ты уже на пенсии. И в какой-то момент тебе на глаза снова попадаются дверцы антресоли. Ты смотришь на них обречённо, с мыслями о том, что надо бы как-нибудь собраться с силами и наконец открыть этот ящик Пандоры и навести там порядок, ведь скоро надо будет передать жильё детям, а то и внукам. Стыдно такое в доме держать.

И чем дальше ты тянешь, откладывая, тем тяжелее. Но, тем не менее, в какой-то момент ты, собравшись с силами, всё-таки ставишь дедову табуретку и, кряхтя, залезаешь на неё и открываешь эти треклятые дверцы. За ними - твой старый, никому (и даже тебе самому) ненужный хлам с балкона, который ты постепенно достаёшь, и каждая вещь вызывает воспоминания.

А потом ты наконец добираешься до тех самых баночек, свёртков, пакетов и бутылей. И тебя мгновенно пронзает опустошающее чувство ностальгии, детские воспоминания возвращаются и становятся настолько яркими, что на глазах выступают слёзы. Поначалу это слёзы радости, ведь ты помнишь, помнишь как всё это было, но затем...

Затем, с каждой открытой банкой, с каждым развёрнутым свёртком и с каждым открытым пакетом слёзы ностальгической радости родом из детства сменяются горькими слезами чего-то утраченного, ведь в этом пакете - отличные новые вафельные полотенца, а в этом свёртке - подшивка журнала "Техника Молодёжи", которую ты так любил читать в пятом классе, а в этой банке из-под кофе - бесценное сокровище всяких гаек и шурупчиков, и ты мгновенно вспоминаешь, как ты целую неделю искал пару винтиков, чтобы закрутить багажник на велосипеде в своём далёком детстве. Ты смотришь на эти бутыли, подписанные "Персик", "Вишня", "Яблоки", и вдруг осознаешь: именно эти бутыли, полные самого вкусного компота в твоей жизни, бабушка ставила на стол - страшно подумать! - целых шестьдесят лет назад.

И вот тогда - именно в этот момент, не раньше - до тебя доходит одна, очень простая, и в то же время невероятно тяжёлая мысль: "Пора выкинуть это старьё и положить туда то, что когда-нибудь пригодится моим детям и внукам", несмотря на то, что ты уже знаешь, что всё, что ты положишь в эти треклятые антресоли, будет лежать там до тех пор, пока о том же не подумают твои внуки.