Дети 90-х, возможно, многие его вспомнят этот сериал, если не сам сюжет, то хотя бы Ашку, это там такая чародейка была, и её специфическое движение руками друг об друга, чтобы вызвать электрический разряд.
Сейчас это всё смотрится очень забавно и нисколько не страшно, а в детстве вызывало неподдельные эмоции интереса и некого трепета, пред её крутостью.
После школы его смотрели, если успевали, смотря, в какую смену учились. Помню, прям бежишь после уроков, чтобы успеть. В прихожей бросаешь портфель, разуваешься еле как, ещё и этот дурацкий шнурок, как назло, запутался. Поэтому так стягиваешь ботинок, и он стягивается вместе с носком. Прям в одежде и в шапке бежишь в зал, включаешь телевизор и – Ура! Там только началась вступительная заставка. Успел.
Потом сидишь и смотришь на полу возле кресла в одежде. И только когда начнётся первая реклама, то можно быстренько пойти и верхнюю одежду снять.
Раньше пропустить серию - означало, что ты пропустил её навсегда. Ты же не знал, что когда-то появится DVD с сериалом целиком. И уж тем более не мог предположить, что будет какой-то там скоростной интернет, где бесплатно можно будет найти почти все фильмы мира.
Сериал сняли в 1995 году Австралия совместно с Польшей. По-английски он называется «Spellbinder» («Заклинатель»), а по-польски «Dwa światy», дословно — „Два мира“. Сериал состоит из 26 серий.
Все действия разворачиваются в двух параллельных мирах: в Австралии, а конкретно в Сиднее 90-х годов, и в Стране Чародеев, в основном там происходит вся движуха. По быту Страна Чародеев напоминает средневековье, только у них там есть технологии на основе электромагнитных источников энергии. И эту физику Чародеи выдают за магию перед простыми людьми, те их боятся за это. Ещё в их мире когда-то произошёл техногенный катаклизм, и многие земли стали непригодны для проживания.
Самая лютая Чародейка там тётя Ашка, так её зовут. И, конечно, тётей я её мягко назвал, тётка она, причём вредная, хотя и по-своему крутая. =) Её сыграла австралийская актриса Хезер Митчелл.
А всё началось с того, что трое школьных друзей Пол, Алекс и Катрина с классом приехали на экскурсию в лагерь, чтобы посмотреть солнечное затмение. Учительница показала им в горах пещеру, в которой, якобы, водятся призраки и возникают странные вспышки света.
Детям не терпелось изучить пещеру и, естественно, ночью, когда ж ещё. Парни решили напугать девчонок и натянули возле пещеры трос, чтобы типа по нему вылететь как приведения. И этот трос, будь он неладен, каким-то макаром открывает проход в параллельный мир к Чародеям.
Ну и Пол оказывается в том загадочном мире один. Там он сразу встречает свою сверстницу — молодую крестьянку Риану. Спасает её маленького брата, который чуть было не утонул. А затем и всю деревню от нападения «диких» — людей, изгнанных регентами, которые вынуждены промышлять разбоем. Регенты — это такие верховные Чародеи (их в сериале трое).
Ну, а дальше завертелось: Пол знает слишком много того, что этому миру несвойственно, и этим он привлекает к себе внимание «крутой» Ашки. И начинаются всякие приключения с погонями.
В итоге доприключались до того, что Ашка попадает в наш мир. Здесь она накуралесила, но в итоге всё равно добро победило, её отправили назад в параллельный мир. Наши победили! Это, если совсем уж вкратце. =)
В 1997 году вышло продолжение или, как сейчас модно говорить - сиквел «Чародей: Страна Великого Дракона». Его снимали уже совместно и с Китаем.
Там был мальчик император с погонялом «Великий Дракон». Он был такой весь упрямый и глупенький, и многих подбешивал. Но постепенно он становился мудрее. У продолжения так же было 26 серий. На DVD он вышел только в 2007 году. А всё это время, так и получалось, что если серию пропустил, то жди 10 лет, чтобы опять её посмотреть. =)
Лет семь назад я решил вновь пересмотреть этот сериал и посмотрел оба сезона. Могу сказать, что смотрел его с улыбкой. То, что в детстве казалось крутыми спецэффектами, сейчас выглядит очень забавно. Но, тем не менее, есть у сериала какой-то свой шарм.
И тем, кто смотрел его ещё в 90-х, будучи ребёнком, сериал станет хоть ненадолго машиной времени туда - прямиком в детство... =)
На днях купил буханку хлеба, свежего, с хрустящей корочкой. Иду по улице, по дороге грызу эту самую буханку. На меня некоторые встречные смотрят с осуждением, мол, что за хрень, взрослый прилично одетый дядька с сединой и грызёт буханку.
А я подумал - вы то ли не знаете, то ли стесняетесь, то ли не ощущаете, а вот я, когда иду и грызу эту буханку, то я уже не я нынешний. Сейчас мне лет 10-12, я иду домой из магазина, у меня ещё ничего не болит, там дома приставка Денди и Контра с танчиками уже заждались, потом во дворе с пацанами зарубимся в войнушку и ножички, родители ещё молодые, бабушка с дедушкой живы, а впереди целое лето каникул с речкой, походами в лес и малиной с кустов - и это чувство оно дороже всех взглядов и всех денег мира. Поэтому я и дальше буду так делать.
— Название должно быть… типа… абстрактное, — Сова выдохнул клубы дыма от «Примы», зажатой в уголке губ. Тусклая лампочка, болтавшаяся на потолке, как повешенный на нитке, резала ему глаза. Он щурился, пытаясь разглядеть реакцию в полумраке. — Как «Кино» или «Аквариум». Слово, блин, или словосочетание, чтоб цепляло. Чтоб смысл был, но не прямой. Как… ну… намек, а не лозунг.
иллюстрация сгенерирована нейросетью
В 1992-м подвал гудел. Не просто гудел – он фонил, как старый магнитофон «Электроника», который сейчас надрывался в углу. Из его трещащих динамиков рвался дуэт: голос Егора Летова, сплетенный с пронзительным вокалом Янки Дягилевой. Слова били по ушам, отскакивая от влажных бетонных стен:
Деклассированных элементов первый ряд Им по первому по классу надо выдать всё Первым классом школы жизни будет им тюрьма А к восьмому их посмертно примут в комсомол
Четверо пацанов – Маха, Сова, Фазер и Савва – развалились на драной софе цвета то ли грязи, то ли запекшейся крови, вытащенной с помойки и поставленной у края мусорной ямы. Оттуда несло плесенью и чем-то ржавым, будто дом истекал железом. Жук, Фунтик и Мопс балансировали на шатких стульях, тоже явно отправившихся на тот свет раньше срока. Глобус и Фикус устроились на ящиках – один пластиковый из-под стеклотары, второй деревянный, без всякой маркировки, но крепкий, превратив их в троны. Напротив, как скелет доисторического зверя, торчала регулировочная арматура отопления, покрытая рыжей коррозией. Провод от «Электроники» тянулся к лампочке под потолком, как пуповина. На стене – граффити: кривое «Гр.Об.» рядом с кровожадным «Slayer» и обрывок «Комсомолки», прилепленный к стене.
Глобус, теребя пустую пачку «Селигера», хмыкнул, кивнув в сторону магнитофона: — Комсомол. Коротко, жёстко. Как в песне. Точняк.
Савва, с «Примой» в руке, тянулся к Махе. Губы его кривились в карикатурном кавказском акценте, пародируя Абдуллу из «Белого солнца пустыни»: — Махмуд, поджигай! – выкрикнул он, явно довольный собой.
Маха, патлы которого падали на глаза, нехотя копнулся в кармане, достал свой верный Zippo, которому (вместе с товарищем Суховым), он был обязан своим прозвищем. Чиркнул. Пламя выхватило из темноты его лицо – сонное, но с искоркой азарта. Все заржали. Пустые бутылки звякнули в такт смеху. Маха поднес огонь к сигарете Саввы. Тот затянулся, лицо его светилось от предвкушения новой байки, которая вот-вот сорвется с языка. Запах дешевого табака и теплого пива смешивался с сыростью подвала. Под ногами хрустел липкий пол, усеянный окурками и осколками стекла.
— Ага, Комсомол, – Маха с сарказмом плюнул на пол, будто выплевывая само слово. – Деклассированные элементы, блин. Без цитат из песен, Глобус. Мы ж не Летов, стиль можем сменить, а все потом будут ржать над нами. «Великие октябри» на детском утреннике, б*ь.
Жук, сидевший на шатком стуле, вдарил по струнам своей расстроенной гитары. Звук был похож на кошку, попавшую под колесо. Он перебил всех: — Коммунизм! Коротко, дерзко. Как лозунг! Ба-бах!
Сова фыркнул, дым вылетел у него из ноздрей, как из паровоза: — Есть уже, дебил. Та же сибирская тусовка Летова. Забей. Ищет пацан велосипед квадратный.
Савва, держа бутылку «Жигулевского», захохотал так, что пиво расплескалось ему на колени. — Перестройка давай! – выкрикнул он, отряхиваясь. – Прямо в духе времени, пацаны! Как Горбач с телевизора! Гласность, ускорение, пьянство!
Фазер, копошившийся у магнитофона в проводах, будто хирург у открытого сердца, бормотал, не отрываясь от своего дела: — Перестройка – лажа полная. Как лозунг с митинга. К тому же прошло уже все это. Горбач щас где? И какая на хер перестройка сейчас? Название должно быть в фазе, пацаны, в фазе! – Он ткнул пальцем в воздух, как капитан Кирк, указывающий курс «Энтерпрайзу». – Синхронно, четко!
Смех снова грянул, гулкий, подвальный. Стены, казалось, содрогнулись от их голосов. Маха замахал руками, пытаясь утихомирить этот разноголосый оркестр: — Пацаны! Пацаны! Тише! Давайте… Но его никто не слушал. Запах плесени и сигаретного дыма сгущался, превращаясь в видимую пелену. Холодный ветерок из широкой щели пробирал до костей, напоминая, что за стенами этого хаоса – февраль, и мир там большой, холодный и совсем не абстрактный.
Магнитофон щелкнул. На смену «Великим октябрям» пришла знакомая какофония «Гражданской Обороны». Голос Летова теперь звучал как прокурор, обвиняющий их лично:
И день и ночь по улицам шатаются толпы - поганая молодёжь Они блюют портвейном на почтенных граждан - поганая молодёжь Они ломают окна и втыкают члены - поганая молодёжь Они орут истошно — кушать невозможно - поганая молодёжь.
Слова били в такт спору. На ящике из-под стеклотары валялась смятая пачка «Примы», рядом – обрывок газеты с карикатурой на Горбачёва. Фунтик, сидя на своем шатком троне-стуле, чиркнул спичкой о коробок. Огонек дрогнул, осветив его сосредоточенное лицо. Он закурил новую сигарету, выдохнув струю дыра в потолок, где копоть смешивалась с тенями.
— Гласность, пацаны, – произнес Фунтик с неожиданной серьезностью, будто защищал диссертацию. – А что? Перестройка закончилась, а гласность - осталась. Все могут говорить, что хотят. И петь тоже. В тему. Политически. Прям в тему эпохи. – Он сделал паузу, впитывая одобрительный кивок Глобуса. – Коротко, понятно, всем ясно, кто мы есть.
Мопс, отгрызая огромный кусок от черствого батона (крошки, как конфетти, посыпались на липкий пол), фыркнул так, что чуть не подавился: — Гласность? Серьёзно, Фунт? – Он ткнул батоном в сторону воображаемого телевизора. – Из каждого утюга эта хрень по телику сколько я себя помню с первого класса! «Гласность дала», «Гласность показала»… Надоел уже, этот собачий пердеж в лифте! Мы ж группа, а не съезд народных депутатов!
Маха, развалившись на софе, как римский патриций на пиру, стукнул кулаком по продавленному подлокотнику: — Во-во! Эта «гласность» меня по телевизору уже за***ла! – заорал он поверх Летова. – Съезды КПСС, перестройка, гласность – достали! Как заезженная кассета! Нам нужно что-то… не от мира сего! Как… как инопланетяне прилетели и назвали группу!
Сова, прищурившись потягивал пиво из бутылки: — Вот в том и суть, Махмуд, – процедил он сквозь дым. – Название должно бесить. Раздражать всех. Как песок в трусах. Как вот Летов сейчас. Чтоб услышали – и вздрогнули. «Гласность»… – Он поморщился. – Слишком уж… легально. Как разрешение. От детской комнаты милиции.
Мопс, все еще давясь смехом и крошками, подхватил, махая батоном, как дирижерской палочкой: — Двадцать восьмой съезд КПСС! Вот это да! – выкрикнул он. – Круто звучит, пацаны! Точняк! «Группа „28-й съезд КПСС“»! Это ж символ! Конец эпохи! Как… как надгробная плита на могиле совка! – Он гордо выпрямился, ожидая оваций.
Все замолчали на секунду, переваривая. Даже Летов в магнитофоне как будто притих. Фикус, не обращая внимания на хаос, скрипел карандашом по страницам своей потрепанной тетради. Он методично записывал ВСЕ предложенные названия. Услышав «28-й съезд…», он хмыкнул, не отрываясь от строк: — Съезд? – пробормотал он. – Это ж символ, пацаны. КПСС сдохла, а вы – её могильщики. Типа… археологи от панка. Раскапываете труп и тырите кости на сувениры. – Он поставил галочку напротив варианта Мопса.
Глобус, ставя пустую бутылку «Жигулевского» на пол с таким видом, будто устанавливал памятник, кивнул: — Двадцать восьмой съезд – норм. Конец коммунизма. Символично. Звучит… весомо. Как кувалдой. По этой... Как ее.. Стене. Как у Пинк Флойд. Только ваша стена – в головах.
Какое-то время подвал гудел, как растревоженный улей. Спор разгорелся с новой силой. Сторонники «Гласности» (Фунтик, Глобус) яростно спорили с адептами «28-го съезда КПСС» (Мопс, частично Сова). Жук бессмысленно бренчал на гитаре, пытаясь сыграть что-то эпическое, но получались лишь обрывки «Всё идет по плану». Фазер запутался в проводах магнитофона так, что казалось, вот-вот родит электросхему.
Маха морщился, как от зубной боли, нервно теребя свой Zippo. Щелк-чик, щелк-чик. Пламя вспыхивало и гасло, ритмично освещая его лицо. — Достали! – рявкнул он, перекрывая гул. – Достали эти лозунги бессмысленные! Это ж не митинг на площади 50-летия Октября, а группа! Нам имя надо, а не политическую программу! Чтоб звучало! Чтоб запоминалось! Чтоб… чтоб как понос – неожиданно и мощно!
Фазер, наконец вынырнув из клубка проводов с торжествующим видом первооткрывателя, предложил: — А может, не спорить? – Он воздел руки, как мессия. – Гласность двадцать восьмого съезда! Компромисс, пацаны! Два в одном! И политика, и… и съезд! Полный фарш! Типа… Синтез!
Савва, только что отхлебнувший из бутылки, фыркнул пивом прямо на свои колени. Он вскочил, отряхиваясь, и тут же впал в образ, пародируя горбачевскую манеру, растягивая слова: — Това-а-арищи! – закатил глаза, изображая вдохновение. – Гла-а-асность два-а-адцать восьмо-о-ого съе-е-езда, блин! Утвержда-а-аем! Единым поры-ы-вом! – Он помахал рукой, как будто приветствуя восторженные овации несуществующего Пленума.
Смех взорвал подвал. Жук дернулся и выронил свою гитару. Она грохнулась на бетон с душераздирающим дребезгом. Бутылка из рук Саввы полетела вниз, ударилась о пол и разбилась, пиво бурой лужей растекалось по бетону, смешиваясь с крошками и окурками. Запах сырости, табака и теперь еще пива стал густым, почти осязаемым. Холодный воздух из щели колол щеки, но жара спора и смеха была сильнее. Жук, поднимая гитару, ударил по струнам, выдавая кривой, режущий слух аккорд, и заорал сквозь смех: — Компромисс? Это ж плакат на заборе, Фазер! «Сдаём макулатуру – получаем гласность съезда»! Ты охренел совсем! Группа «Бюрократический Коллапс»!
Фикус, сидевший на ящике, оторвался от тетради и посмотрел на них с выражением человека, наблюдающего за взрывом сумасшедшего дома. Он морщился, листая страницы с бешено растущим списком безумных названий. — Вы охренели? – спросил он с ледяной вежливостью . – «Гласность двадцать восьмого съезда»? Это как записывать-то? Три этажа названия! В афише не влезет! В газету объявлений – только заголовком! Это ж не имя группы, а диагноз!
Лампочка под потолком, и без того полумертвая, вдруг затрепетала. Тени заплясали на стенах, покрытых граффити «Гр.Об.» и «Slayer», будто сами буквы ожили в эпилептическом припадке. Маха, словно пробудившись от транса, вскочил с софы. Патлы липли ко лбу. Он чиркнул Zippo. Пламя выхватило его лицо из полумрака – скулы напряжены, глаза горят лихорадочным блеском подозрения, что в этом безумии есть смысл.
— Гласность двадцать восьмого съезда… – он произнес медленно, ухмыляясь, как будто разгадывал шифр. – …в до-миноре. – Он сделал паузу для драматизма, глядя на их растерянные лица. – Мы ж про музыку тут собрались, а не про политику! А на улице, блин, п****ц. Мажором не пахнет. Минор – наше всё. Как жизнь.
Жук, все это время бездумно бренчавший, резко провел по струнам, фыркнув: — Угу. До-минор. Класс. Давай ещё нотный стан прикрепим к названию. Си-диез, б***ь! Чтобы вообще полный пакет! – Он дернул гитару, издав скрежещущий звук.
Сова, докурив «Приму» до того момента, как уголек стал обжигать губы, швырнул окурок на пол и наступил на него каблуком с презрением: — У «си» нет диеза, идиот, – процедил он сквозь зубы, будто объяснял очевидное младенцу. – Такого звука не существует в природе. Это как… как квадратная сфера. Физически невозможно. Написать можно - услышать нельзя. Там вместо диеза нота «до» следующей октавы.
Маха замер. Пламя Zippo дрогнуло в его руке. Глаза расширились. Он хлопнул себя по лбу ладонью так, что звук щелчка эхом отдался в подвале. — Жук! – заорал он, и в его голосе была чистая, неразбавленная эйфория. – Ты… ты гений! Полнейший, безбашенный гений! Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе! То, чего не существует! Пойди туда, не знаю куда! Найди то, не знаю что! – Он задрал голову, будто обращаясь к потолку подвала, как к небесам, и процитировал Филатова голосом, полным пафоса, который тут же съехал в истерический хохот:
Исхитрись-ка мне добыть То-Чаво-Не-Может-Быть! Запиши себе названье, Чтобы в спешке не забыть!
Хохот подхватили все. Не просто смех – это был рев освобождения, катарсис после тупика спора. Савва, подпрыгнув, размахивал пустой бутылкой, как знаменем: — Это оно, пацаны! Точно! Как взрыв! То, чего нет! Абсолютно точно!
Фикус, сидя на ящике, морщился, листая свою тетрадь. Его лицо выражало чистейший ужас. — Вы окончательно охренели? – спросил он ледяным тоном. – «Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе»? Это как записывать-то? Три этажа названия плюс нотная грамота! В афише места не хватит! В памяти – тем более! Это же не имя, это – приговор стенографисту!
Сова отмахнулся, как от назойливой мухи: — А мы сократим. До сути. До ядра. Фикус поднял брови: — Как? Глобус, молчавший последние минуты, вдруг встал. Лицо его было сосредоточенным, как у сапера, разминирующего бомбу. Он подошел к относительно чистой части стены, где плесень еще не съела штукатурку, и поднял с пола здоровенный обломок белого силикатного кирпича. Начал рисовать: — Гла.С. – вывел он угловатые буквы. – Как «Гражданка» – «Гр.Об.». А у вас – «Гла.С». Гласность… Съезда. – Он показал на «С».
Маха, словно его ударило током, подскочил к стене. Вырвал обломок кирпича у Глобуса. — Точняк! – закричал он. – А по-английски можно как… писаться! Типа «Стекло»! Как KISS! Гласность, Съезд. Си! – Он с азартом дописал «SS» рядом с «Гла». Потом добавил «Gla» в английском написании. Потом зачеркнул, оставив только «ГлаSS».
Фунтик, скептически наблюдавший за художествами, покачал головой: — Съезд по-английски convention или congress, гений, а не «Си». И «Си» – это «Би».
Жук, не вставая со стула, прокричал сквозь гул: — Да по хер! Звучит-то как? «Гласс»? «Гласс Би»? Прикольно! А можно вообще, чтоб не звучало! Чтоб загадка! Как шифр у шпионов! Г28С! – Он ткнул пальцем в воздух. – И попробуй догадайся, что это! Точняк!
Мопс, до этого жующий батон, вдруг оживился. Он подскочил к стене, выхватил кирпич у Махи. — Жук, гений! – завопил он. – Г28С-Си-диез! Кстати, звучит офигенно! Г28С-Си-диез! – Он начал выводить на стене рядом с «ГлаSS»: Г28С-Си-диез
Савва, не отставая, втиснулся между ними, вырвав кирпич у Мопса. — Можно еще и с диезом! – заорал он. – Там решеточка такая, диез обозначает! – Он с азартом зачеркнул надпись «диез» и дорисовал рядом с «Си» значок #. Получилось: Г28С-Си#
Жук, не выдержав, вскочил и подбежал к стене. Он схватил кирпич у Саввы. — Си? Как там по-аглицки? – пробурчал он. –"Си" – это «Би». Которая как наша В? – Он зачеркнул "-Си" жирной линией и вывел рядом: B. Получилось: Г28СB#
Он отступил на шаг. Обломок кирпича с глухим стуком упал на пол. Все замерли, уставившись на стену. На влажной, покрытой плесенью и старыми граффити поверхности, белели угловатые, небрежные, но четкие буквы и знак, нарисованные обломком кирпича:
Воспоминания из 90-х. Хахах, у меня так увели бабло на фотоаппарат и велосипед. За велик особенно обидно. Пусть будут у нас, говорили они, так надёжнее, говорили они. Но что характерно, я так не делаю со своими уже детьми. Это же крысятничество, зажать ребёнка деньги 🥺 особенно меня поразил факт жрачки родоками втайне от нас с сестрой, батончиками Натс, под родоковой кроватью валялись горы фантиков, в серванте обнаружил коробку Натса только початаю. Ну ладно, жили мы бедно, но прям бедно-бедно, выживали как могли. Но и отнимать от детя подаренное под предлогом считаю зашкваром
«Хочу всё знать», — примерно таким лозунгом можно охарактеризовать моё детство, как и детство многих советских мальчишек. И мальчишек, выросших в 90-е.
Я стремился изучить мир во всяких разных его аспектах, мне всё было интересно, в общем-то и до сих пор так. Изучал и по книжкам, и журналам, и неотъемлемой частью жизни были эксперименты на натуре. Всё хотелось измерить, засечь и высчитать.
Когда у меня появились часы «Монтана» с секундомером, то я засекал на время всё подряд: за сколько секунд наберётся ведро воды, за сколько я добегу до вон того дома, за сколько я пропрыгаю на одной ноге от первого подъезда до четвёртого, и всё в таком духе.
Так же очень интересно было замерять глубину. Особенно глубину луж любили измерять резиновыми сапогами или, если она была подозрительной, то сперва палкой. Но палкой можно было узнать глубину только примерно, так сказать - на глаз. Для более точно подсчёта нужна была линейка, но школьная короткая была, да и, если постоянно таскать с собой, это было неудобно.
Другое дело отцовский железный складной метр. Вот это была вещь! Он и сам по себе был классной штукой, похожий на нож складничок. Кстати, так я им периодически и играл, разложив пару звеньев. Но ещё он был достаточно упругим, чтобы замерить глубину чего-нибудь.
Единственный минус, что если замерять глубину лужи напрямую, то потом метр мог заржаветь, и папа был бы не в восторге, да и самому жалко. Поэтому нужно было его тщательно протирать, либо замерять палкой, а потом уже её длину проверять.
Я бы назвал этот складной метр - батей рулетки. =) Хотя точно я не знаю, кто из них появился раньше, может и рулетка. Но метр выглядит брутальнее, пусть он и будет "батей". =)
Ещё из него можно было складывать разные фигуры: треугольники, квадрат, корону и даже звезду.
Изначально все звенья друг к другу плотно прилегали, и в сложенном положении метр был очень компактным. Но постепенно они немного деформировались и уже напоминали пружину. Ну что уж тут поделаешь, в идеальном состоянии он мог остаться, только если им совсем не пользоваться.
И разметка постепенно стиралась. Но, думаю, так было не у всех, не у всех же он был «мечом-кладенцом». Кто-то только по назначению использовал. Так что, может до сих пор в идеальном состоянии где-нибудь в гараже или на даче лежит.
Вообще и рулетка мне тоже нравилась, только к ней уже более трепетно относились, конструкция там посложнее. И если постоянно тыркать туда-сюда, то постепенно она всё хуже и хуже начинала втягиваться.
А с китайской рулеткой мне нравилось играть, как с игрушкой «йо-йо», потому растягивал я пружину неплохо. =)
К слову сказать, в маминых «инструментах» тоже был метр (швейный), он лежал в коробке со всякими нитками и иголками. Такой оранжевый клеёнчатого материала в пластиковом круглом футлярчике. Им тоже можно было много чего замерять, например, расстояние от кресла до дивана.
Либо ширину узора на паласе, потому что обязательно надо было знать какой ширины тычет «река лавы» по полу. Ведь не один же я представлял, что половики — это различные препятствия: пропасти или опасные реки? =)
Сейчас у меня такого железного метра нет, и даже не знаю, продаются ли они ещё. В основном сейчас у всех есть рулетка. У меня тоже. Но минус её в том, что она всё норовит свернуться в самый неподходящий момент. У неё есть фиксатор, но и он может со временем ослаблять нажим, или просто его можно случайно сдвинуть. А вот с железным разложенным метром такого точно не случилось бы.
В общем - штука интересная, прямиком из детства. =)
