— Название должно быть… типа… абстрактное, — Сова выдохнул клубы дыма от «Примы», зажатой в уголке губ. Тусклая лампочка, болтавшаяся на потолке, как повешенный на нитке, резала ему глаза. Он щурился, пытаясь разглядеть реакцию в полумраке. — Как «Кино» или «Аквариум». Слово, блин, или словосочетание, чтоб цепляло. Чтоб смысл был, но не прямой. Как… ну… намек, а не лозунг.

В 1992-м подвал гудел. Не просто гудел – он фонил, как старый магнитофон «Электроника», который сейчас надрывался в углу. Из его трещащих динамиков рвался дуэт: голос Егора Летова, сплетенный с пронзительным вокалом Янки Дягилевой. Слова били по ушам, отскакивая от влажных бетонных стен:

Деклассированных элементов первый ряд
Им по первому по классу надо выдать всё
Первым классом школы жизни будет им тюрьма
А к восьмому их посмертно примут в комсомол

Четверо пацанов – Маха, Сова, Фазер и Савва – развалились на драной софе цвета то ли грязи, то ли запекшейся крови, вытащенной с помойки и поставленной у края мусорной ямы. Оттуда несло плесенью и чем-то ржавым, будто дом истекал железом. Жук, Фунтик и Мопс балансировали на шатких стульях, тоже явно отправившихся на тот свет раньше срока. Глобус и Фикус устроились на ящиках – один пластиковый из-под стеклотары, второй деревянный, без всякой маркировки, но крепкий, превратив их в троны. Напротив, как скелет доисторического зверя, торчала регулировочная арматура отопления, покрытая рыжей коррозией. Провод от «Электроники» тянулся к лампочке под потолком, как пуповина. На стене – граффити: кривое «Гр.Об.» рядом с кровожадным «Slayer» и обрывок «Комсомолки», прилепленный к стене.

Глобус, теребя пустую пачку «Селигера», хмыкнул, кивнув в сторону магнитофона:
— Комсомол. Коротко, жёстко. Как в песне. Точняк.

Савва, с «Примой» в руке, тянулся к Махе. Губы его кривились в карикатурном кавказском акценте, пародируя Абдуллу из «Белого солнца пустыни»:
— Махмуд, поджигай! – выкрикнул он, явно довольный собой.

Маха, патлы которого падали на глаза, нехотя копнулся в кармане, достал свой верный Zippo, которому (вместе с товарищем Суховым), он был обязан своим прозвищем. Чиркнул. Пламя выхватило из темноты его лицо – сонное, но с искоркой азарта. Все заржали. Пустые бутылки звякнули в такт смеху. Маха поднес огонь к сигарете Саввы. Тот затянулся, лицо его светилось от предвкушения новой байки, которая вот-вот сорвется с языка. Запах дешевого табака и теплого пива смешивался с сыростью подвала. Под ногами хрустел липкий пол, усеянный окурками и осколками стекла.

— Ага, Комсомол, – Маха с сарказмом плюнул на пол, будто выплевывая само слово. – Деклассированные элементы, блин. Без цитат из песен, Глобус. Мы ж не Летов, стиль можем сменить, а все потом будут ржать над нами. «Великие октябри» на детском утреннике, б*ь.

Жук, сидевший на шатком стуле, вдарил по струнам своей расстроенной гитары. Звук был похож на кошку, попавшую под колесо. Он перебил всех:
— Коммунизм! Коротко, дерзко. Как лозунг! Ба-бах!

Сова фыркнул, дым вылетел у него из ноздрей, как из паровоза:
— Есть уже, дебил. Та же сибирская тусовка Летова. Забей. Ищет пацан велосипед квадратный.

Савва, держа бутылку «Жигулевского», захохотал так, что пиво расплескалось ему на колени.
— Перестройка давай! – выкрикнул он, отряхиваясь. – Прямо в духе времени, пацаны! Как Горбач с телевизора! Гласность, ускорение, пьянство!

Фазер, копошившийся у магнитофона в проводах, будто хирург у открытого сердца, бормотал, не отрываясь от своего дела:
— Перестройка – лажа полная. Как лозунг с митинга. К тому же прошло уже все это. Горбач щас где? И какая на хер перестройка сейчас? Название должно быть в фазе, пацаны, в фазе! – Он ткнул пальцем в воздух, как капитан Кирк, указывающий курс «Энтерпрайзу». – Синхронно, четко!

Смех снова грянул, гулкий, подвальный. Стены, казалось, содрогнулись от их голосов. Маха замахал руками, пытаясь утихомирить этот разноголосый оркестр:
— Пацаны! Пацаны! Тише! Давайте…
Но его никто не слушал. Запах плесени и сигаретного дыма сгущался, превращаясь в видимую пелену. Холодный ветерок из широкой щели пробирал до костей, напоминая, что за стенами этого хаоса – февраль, и мир там большой, холодный и совсем не абстрактный.

Магнитофон щелкнул. На смену «Великим октябрям» пришла знакомая какофония «Гражданской Обороны». Голос Летова теперь звучал как прокурор, обвиняющий их лично:

И день и ночь по улицам шатаются толпы -
поганая молодёжь
Они блюют портвейном на почтенных граждан -
поганая молодёжь
Они ломают окна и втыкают члены -
поганая молодёжь
Они орут истошно — кушать невозможно -
поганая молодёжь.

Слова били в такт спору. На ящике из-под стеклотары валялась смятая пачка «Примы», рядом – обрывок газеты с карикатурой на Горбачёва. Фунтик, сидя на своем шатком троне-стуле, чиркнул спичкой о коробок. Огонек дрогнул, осветив его сосредоточенное лицо. Он закурил новую сигарету, выдохнув струю дыра в потолок, где копоть смешивалась с тенями.

— Гласность, пацаны, – произнес Фунтик с неожиданной серьезностью, будто защищал диссертацию. – А что? Перестройка закончилась, а гласность - осталась. Все могут говорить, что хотят. И петь тоже. В тему. Политически. Прям в тему эпохи. – Он сделал паузу, впитывая одобрительный кивок Глобуса. – Коротко, понятно, всем ясно, кто мы есть.

Мопс, отгрызая огромный кусок от черствого батона (крошки, как конфетти, посыпались на липкий пол), фыркнул так, что чуть не подавился:
— Гласность? Серьёзно, Фунт? – Он ткнул батоном в сторону воображаемого телевизора. – Из каждого утюга эта хрень по телику сколько я себя помню с первого класса! «Гласность дала», «Гласность показала»… Надоел уже, этот собачий пердеж в лифте! Мы ж группа, а не съезд народных депутатов!

Маха, развалившись на софе, как римский патриций на пиру, стукнул кулаком по продавленному подлокотнику:
— Во-во! Эта «гласность» меня по телевизору уже за***ла! – заорал он поверх Летова. – Съезды КПСС, перестройка, гласность – достали! Как заезженная кассета! Нам нужно что-то… не от мира сего! Как… как инопланетяне прилетели и назвали группу!

Сова, прищурившись потягивал пиво из бутылки:
— Вот в том и суть, Махмуд, – процедил он сквозь дым. – Название должно бесить. Раздражать всех. Как песок в трусах. Как вот Летов сейчас. Чтоб услышали – и вздрогнули. «Гласность»… – Он поморщился. – Слишком уж… легально. Как разрешение. От детской комнаты милиции.

Мопс, все еще давясь смехом и крошками, подхватил, махая батоном, как дирижерской палочкой:
— Двадцать восьмой съезд КПСС! Вот это да! – выкрикнул он. – Круто звучит, пацаны! Точняк! «Группа „28-й съезд КПСС“»! Это ж символ! Конец эпохи! Как… как надгробная плита на могиле совка! – Он гордо выпрямился, ожидая оваций.

Все замолчали на секунду, переваривая. Даже Летов в магнитофоне как будто притих. Фикус, не обращая внимания на хаос, скрипел карандашом по страницам своей потрепанной тетради. Он методично записывал ВСЕ предложенные названия. Услышав «28-й съезд…», он хмыкнул, не отрываясь от строк:
— Съезд? – пробормотал он. – Это ж символ, пацаны. КПСС сдохла, а вы – её могильщики. Типа… археологи от панка. Раскапываете труп и тырите кости на сувениры. – Он поставил галочку напротив варианта Мопса.

Глобус, ставя пустую бутылку «Жигулевского» на пол с таким видом, будто устанавливал памятник, кивнул:
— Двадцать восьмой съезд – норм. Конец коммунизма. Символично. Звучит… весомо. Как кувалдой. По этой... Как ее.. Стене. Как у Пинк Флойд. Только ваша стена – в головах.

Какое-то время подвал гудел, как растревоженный улей. Спор разгорелся с новой силой. Сторонники «Гласности» (Фунтик, Глобус) яростно спорили с адептами «28-го съезда КПСС» (Мопс, частично Сова). Жук бессмысленно бренчал на гитаре, пытаясь сыграть что-то эпическое, но получались лишь обрывки «Всё идет по плану». Фазер запутался в проводах магнитофона так, что казалось, вот-вот родит электросхему.

Маха морщился, как от зубной боли, нервно теребя свой Zippo. Щелк-чик, щелк-чик. Пламя вспыхивало и гасло, ритмично освещая его лицо.
— Достали! – рявкнул он, перекрывая гул. – Достали эти лозунги бессмысленные! Это ж не митинг на площади 50-летия Октября, а группа! Нам имя надо, а не политическую программу! Чтоб звучало! Чтоб запоминалось! Чтоб… чтоб как понос – неожиданно и мощно!

Фазер, наконец вынырнув из клубка проводов с торжествующим видом первооткрывателя, предложил:
— А может, не спорить? – Он воздел руки, как мессия. – Гласность двадцать восьмого съезда! Компромисс, пацаны! Два в одном! И политика, и… и съезд! Полный фарш! Типа… Синтез!

Савва, только что отхлебнувший из бутылки, фыркнул пивом прямо на свои колени. Он вскочил, отряхиваясь, и тут же впал в образ, пародируя горбачевскую манеру, растягивая слова:
— Това-а-арищи! – закатил глаза, изображая вдохновение. – Гла-а-асность два-а-адцать восьмо-о-ого съе-е-езда, блин! Утвержда-а-аем! Единым поры-ы-вом! – Он помахал рукой, как будто приветствуя восторженные овации несуществующего Пленума.

Смех взорвал подвал. Жук дернулся и выронил свою гитару. Она грохнулась на бетон с душераздирающим дребезгом. Бутылка из рук Саввы полетела вниз, ударилась о пол и разбилась, пиво бурой лужей растекалось по бетону, смешиваясь с крошками и окурками. Запах сырости, табака и теперь еще пива стал густым, почти осязаемым. Холодный воздух из щели колол щеки, но жара спора и смеха была сильнее. Жук, поднимая гитару, ударил по струнам, выдавая кривой, режущий слух аккорд, и заорал сквозь смех:
— Компромисс? Это ж плакат на заборе, Фазер! «Сдаём макулатуру – получаем гласность съезда»! Ты охренел совсем! Группа «Бюрократический Коллапс»!

Фикус, сидевший на ящике, оторвался от тетради и посмотрел на них с выражением человека, наблюдающего за взрывом сумасшедшего дома. Он морщился, листая страницы с бешено растущим списком безумных названий.
— Вы охренели? – спросил он с ледяной вежливостью . – «Гласность двадцать восьмого съезда»? Это как записывать-то? Три этажа названия! В афише не влезет! В газету объявлений – только заголовком! Это ж не имя группы, а диагноз!

Лампочка под потолком, и без того полумертвая, вдруг затрепетала. Тени заплясали на стенах, покрытых граффити «Гр.Об.» и «Slayer», будто сами буквы ожили в эпилептическом припадке. Маха, словно пробудившись от транса, вскочил с софы. Патлы липли ко лбу. Он чиркнул Zippo. Пламя выхватило его лицо из полумрака – скулы напряжены, глаза горят лихорадочным блеском подозрения, что в этом безумии есть смысл.

— Гласность двадцать восьмого съезда… – он произнес медленно, ухмыляясь, как будто разгадывал шифр. – …в до-миноре. – Он сделал паузу для драматизма, глядя на их растерянные лица. – Мы ж про музыку тут собрались, а не про политику! А на улице, блин, п****ц. Мажором не пахнет. Минор – наше всё. Как жизнь.

Жук, все это время бездумно бренчавший, резко провел по струнам, фыркнув:
— Угу. До-минор. Класс. Давай ещё нотный стан прикрепим к названию. Си-диез, б***ь! Чтобы вообще полный пакет! – Он дернул гитару, издав скрежещущий звук.

Сова, докурив «Приму» до того момента, как уголек стал обжигать губы, швырнул окурок на пол и наступил на него каблуком с презрением:
— У «си» нет диеза, идиот, – процедил он сквозь зубы, будто объяснял очевидное младенцу. – Такого звука не существует в природе. Это как… как квадратная сфера. Физически невозможно. Написать можно - услышать нельзя. Там вместо диеза нота «до» следующей октавы.

Маха замер. Пламя Zippo дрогнуло в его руке. Глаза расширились. Он хлопнул себя по лбу ладонью так, что звук щелчка эхом отдался в подвале.
— Жук! – заорал он, и в его голосе была чистая, неразбавленная эйфория. – Ты… ты гений! Полнейший, безбашенный гений! Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе! То, чего не существует! Пойди туда, не знаю куда! Найди то, не знаю что! – Он задрал голову, будто обращаясь к потолку подвала, как к небесам, и процитировал Филатова голосом, полным пафоса, который тут же съехал в истерический хохот:

Исхитрись-ка мне добыть
То-Чаво-Не-Может-Быть!
Запиши себе названье,
Чтобы в спешке не забыть!

Хохот подхватили все. Не просто смех – это был рев освобождения, катарсис после тупика спора. Савва, подпрыгнув, размахивал пустой бутылкой, как знаменем:
— Это оно, пацаны! Точно! Как взрыв! То, чего нет! Абсолютно точно!

Фикус, сидя на ящике, морщился, листая свою тетрадь. Его лицо выражало чистейший ужас.
— Вы окончательно охренели? – спросил он ледяным тоном. – «Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе»? Это как записывать-то? Три этажа названия плюс нотная грамота! В афише места не хватит! В памяти – тем более! Это же не имя, это – приговор стенографисту!

Сова отмахнулся, как от назойливой мухи:
— А мы сократим. До сути. До ядра.
Фикус поднял брови:
— Как?
Глобус, молчавший последние минуты, вдруг встал. Лицо его было сосредоточенным, как у сапера, разминирующего бомбу. Он подошел к относительно чистой части стены, где плесень еще не съела штукатурку, и поднял с пола здоровенный обломок белого силикатного кирпича. Начал рисовать:
— Гла.С. – вывел он угловатые буквы. – Как «Гражданка» – «Гр.Об.». А у вас – «Гла.С». Гласность… Съезда. – Он показал на «С».

Маха, словно его ударило током, подскочил к стене. Вырвал обломок кирпича у Глобуса.
— Точняк! – закричал он. – А по-английски можно как… писаться! Типа «Стекло»! Как KISS! Гласность, Съезд. Си! – Он с азартом дописал «SS» рядом с «Гла». Потом добавил «Gla» в английском написании. Потом зачеркнул, оставив только «ГлаSS».

Фунтик, скептически наблюдавший за художествами, покачал головой:
— Съезд по-английски convention или congress, гений, а не «Си». И «Си» – это «Би».

Жук, не вставая со стула, прокричал сквозь гул:
— Да по хер! Звучит-то как? «Гласс»? «Гласс Би»? Прикольно! А можно вообще, чтоб не звучало! Чтоб загадка! Как шифр у шпионов! Г28С! – Он ткнул пальцем в воздух. – И попробуй догадайся, что это! Точняк!

Мопс, до этого жующий батон, вдруг оживился. Он подскочил к стене, выхватил кирпич у Махи.
— Жук, гений! – завопил он. – Г28С-Си-диез! Кстати, звучит офигенно! Г28С-Си-диез! – Он начал выводить на стене рядом с «ГлаSS»: Г28С-Си-диез

Савва, не отставая, втиснулся между ними, вырвав кирпич у Мопса.
— Можно еще и с диезом! – заорал он. – Там решеточка такая, диез обозначает! – Он с азартом зачеркнул надпись «диез» и дорисовал рядом с «Си» значок #. Получилось: Г28С-Си#

Жук, не выдержав, вскочил и подбежал к стене. Он схватил кирпич у Саввы.
— Си? Как там по-аглицки? – пробурчал он. –"Си" – это «Би». Которая как наша В? – Он зачеркнул "-Си" жирной линией и вывел рядом: B. Получилось: Г28СB#

Он отступил на шаг. Обломок кирпича с глухим стуком упал на пол. Все замерли, уставившись на стену. На влажной, покрытой плесенью и старыми граффити поверхности, белели угловатые, небрежные, но четкие буквы и знак, нарисованные обломком кирпича:

Г28СB#

Книга полностью написана и опубликована на Author.today - https://author.today/work/520539 и на Литрес https://www.litres.ru/72868022/

Глава из моего психологического триллера с элементами фантастики "Тринадцать с половиной шагов". В среду вышел на Яндекс Книгах. Первые главы можно читать рандомно.

О чем книга

2062 год

Случилась катастрофа, которой мир раньше не видел. Держатели капитала создали для миллиардов людей такую невыносимую реальность, что те стали массово от нее убегать. И если раньше удавалось хоть как-то спасаться благодаря виртуальной реальности, то теперь не помогала даже она. Не видя смысла, чувствуя одну лишь боль, граждане Единого государства сдавались перед странными, сложными зависимостями и психическими расстройствами, которые позволяли отрешиться от происходящего.

А ведь самые первые такие «беглецы» появились задолго до 2062 года. Если бы в 2032 году все обратили внимание на результаты исследования группы психологов и психотерапевтов, то у человечества был бы шанс предупредить катастрофу. Но давайте с вами будем честны, кого тогда интересовали проблемы обычного человека? Они и сейчас, в 2062 году, интересны лишь в контексте угрозы для держателей капитала.

Недавно группа энтузиастов сумела отыскать в архивах воспоминания своих коллег, которые тридцать лет назад сделали первые робкие шаги на пути к страшному открытию. Ученые смогли восстановить хронологию тогдашних событий, чтобы поведать эту историю мне, последнему независимому писателю на планете. Вы скажете, что в 2037 году всех независимых писателей запретили, а я вам скажу, что мы заявляем о себе только тогда, когда на горизонте появляется грандиозная сенсация. И, кстати, каждый из нас в этот момент именует себя «последним независимым писателем».

Не знаю, правильно ли называть все, что вы прочитаете дальше, историей с тройным дном, но уверен лишь в одном — как только у кого-то появится мысль, что загадка разгадана, знайте, что герои этих странных событий обманули вас.

И последнее предупреждение — если не дочитаете до конца, то ничего не поймете.

Пожелал бы всем приятного чтения, но приятного там будет мало.

Ян

— Эй, революционер, я подготовил для тебя небольшой аудиоспектакль, — разбитая решетка на стене этой маленькой клетушки говорила его собственным голосом, что особенно раздражало.

— Заткнись!

Но запись не могла реагировать на его приказы. Она повторялась. Раз за разом. Кажется, запись уже прокручивалась десятый или одиннадцатый раз подряд, пробиваясь отдельными отрывками, которые складывались в детальную картину, как бы Ян ни пытался сопротивляться.

В его сознании зафиксировалось каждое слово. Сюжет стал цельным. Никаких недостающих составляющих. Аудиоспектакль пересказывал некоторые события с его участием, которые случились позавчера. Сейчас запись пошла на одиннадцатый или двенадцатый круг.

Ян свалился на кровать и почему-то начал ее слушать, хоть раньше всячески этому сопротивлялся. Но он не сдался и уж тем более не сломался. Просто взял небольшую передышку.

Из решетки на стене вылетели слова:

«У кассы в супермаркете».

Дальше очень детально описывался его диалог с кассиром и другими покупателями.

— Почему ваши ценники не соответствуют действующим ценам на товары? — Ян сказал это так, словно бросал вызов системе, но почему-то делал это через уставшую женщину средних лет, что сидела за кассой.

— Скажите, пожалуйста, на какой товар ценник неправильный?

— Это вы должны знать, вы же здесь людей дурите!

— Видимо, просто не успели убрать. Нас сегодня двое на весь магазин. Кстати, в магазине есть аппараты, через которые можно проверить цену на товар…

— Мне что, каждый раз к ним бегать, чтобы проверять? Почему я должен тратить свое время из-за ваших косяков?

— Откройте, пожалуйста, еще одну кассу, — послышался голос мужчины откуда-то из конца растущей очереди.

— Я не могу открыть еще одну кассу. Второй кассир на приемке товара, — с вызовом бросила в его сторону кассирша.

— Смотрите, какая очередь собралась из-за того, что вы и вся эта сеть магазинов — мошенники, — накалял обстановку Ян.

— Вы сейчас что от меня хотите? — женщина еле заметно задрожала от обиды. Видно было, что работает недавно. Еще не выстроила железную стену между собой и недовольными, а иногда и откровенно сумасшедшими покупателями.

— Я хочу, чтобы вы перестали обманывать народ!

— Я?

— Ну не я же!

— Слушайте, прекратите задерживать очередь, — сказала женщина, которая стояла следующей за Яном.

— Если вам нравится, когда вас обманывают, то мне — нет! — Ян уже начинал переходить на крик.

— Так вызови администратора! — крикнул здоровый мужик из конца очереди.

— Позовите мне администратора, — скомандовал Ян.

— Она на приемке товара, — сказала кассирша и нажала на звонок. — Придется подождать.

— Я не буду ждать. Пусть бросает все и идет сюда!

— Вы мне предлагаете сейчас оставить кассу, пойти за администратором, чтобы остановить приемку товара?

— Именно!

— Слышишь, ты, чучело, прекращай! — крикнул здоровый мужик, который уже стоял не в самом конце очереди. За ним пристроились еще четыре человека. — Жди администратора и уважай других людей!

— Во-первых, тебя не спрашивали, — Ян так быстро отреагировал, будто давно ждал выпадов в свою сторону. — Во-вторых, если вы сами себя не уважаете, давая обманывать, то как я вас могу уважать? За что? Так что стойте, где стояли, и ждите своей очереди!

Эти слова стали катализатором, который запустил цепную реакцию эмоциональных выпадов в сторону хама, задерживающего очередь. В Яна полетели оскорбления и упреки, которые обычно многие люди стараются подавить или запереть в подвале холодного рассудка, ну, или что там у некоторых имеется вместо него.

Очередь ощетинилась, оскалилась и начала расходиться в своем крике. Виновник в долгу не оставался. Женщина за кассой устало смотрела на происходящее и, кажется, была рада, что от нее на время отстали.

В какой-то момент здоровый мужик не выдержал и подошел к Яну. К нему присоединились еще двое мужчин. Они схватили худого, но жилистого противника и выволокли из магазина под аплодисменты огромной очереди.

Ян полетел на тротуар, больно ударился плечом, но быстро встал. Ему порвали куртку. На щеке чувствовалась небольшая ссадина от соприкосновения с асфальтом. Мелочи жизни по сравнению с борьбой за справедливость. Сорокачетырехлетний скандалист поднялся и вновь зашел в магазин.

— Зовите администратора, — тихо потребовал он, подойдя к кассе.

— Ты что, бессмертный? — угрожающе сказал здоровый детина, который находился уже в середине очереди. — Мужики, мы его, видать, плохо провели из магазина. Надо бы повторить.

К Яну уже двинулось четыре человека.

— А самому слабо? — бросил он в сторону здоровяка. — Ты же втрое крупнее меня. Или без группы поддержки тебе никак, а качалка нужна только, чтобы скрывать истинное трусливое нутро?

— Ты что сказал, сука? — здоровяк приблизился и проорал эти слова обидчику прямо в самое ухо.

— Сказал, что ты ссыкло, разве не ясно? — Ян не собирался отходить в сторону.

В их сторону полетели женские голоса.

— Пожалуйста, прекратите…

— Мужчины, ну вы чего…

— Вызывайте полицию…

— Вызовите мне администратора! — спокойно сказал Ян в сторону кассирши.

— Сейчас вызову, только успокойтесь…

— Ты сейчас у меня получишь администратора, — здоровяк схватил соперника в свои железные клещи и потащил к выходу. Остальные трое мужиков остались в нерешительности. Видно было, что их смутило замечание жертвы относительно трусости. Наверное, подумали, что качок сам разберется.

После нескольких неудачных попыток вырваться из клещей, Яна выпихнули на улицу. На этом здоровяк не остановился. Он потащил своего обидчика за шиворот. Видимо, искал более подходящее место для наказания. Через десяток метров появился закуток — задний двор кафе. Яна заволокли туда, а потом без всяких церемоний два раза ударили. Удар в печень он хорошо помнил. Все тело сковало. А потом правая кувалда качка прилетела ему куда-то в область челюсти.

Очнулся Ян от того, что его кто-то трогал за лицо. С трудом открыл глаза и увидел над собой две головы и одно тело, но когда сфокусировал взгляд, то тел тоже стало два. Это были мужики из Средней Азии, то ли работники заведения, то ли коммунальщики. Сразу разобрать оказалось почти невозможно. Картинку покрыла плотная пелена, которая превратила фигуры во что-то размытое и приблизительно напоминающее людей.

Две головы еще с полминуты повисели над ним, а потом, видимо, убедившись, что незнакомец жив, исчезли. Ян попытался встать. Челюсть сильно болела. Очень похоже на вывих. Провел языком по зубам — вроде все целы. В правом боку расходилась тупая боль, голова немного кружилась. Джинсы и рубашка были в грязи, от куртки почти ничего не осталось, ее всю изорвали. Не жалко, все равно копеечная и давно уже ему не нравилась.

Кое-как он все же поднялся. Еще немного постоял, опираясь о холодную стену дома. Машинально проверил телефон и кошелек, все оказалось на месте.

Марина, пусть нашу кассиршу будут звать именно так, машинально «пробивая» товар, обратила внимание, что удивленные взгляды нескольких покупателей обратились в сторону входа. Женщина быстро подняла свои глаза, которые до этого смотрели на бутылку молока, и увидела грязного, худого и странного человека, направляющегося прямо к ней.

Это был Ян. Он подошел и спокойно сказал:

— Позовите мне администратора.

Решетка, через которую транслировался этот спектакль, «сделала паузу», а потом продолжила:

«Случай в электричке».

— Хватит! — крикнул лежащий на кровати Ян и открыл глаза. — Хватит!

Последовала очередная пауза, а потом решетка «заговорила» голосом, похожим на голос одного известного революционера:

— Голубчик, надеюсь, что вы готовы поговорить?

— Пошел ты!

— Тогда продолжим слушать наш прекрасный аудиоспектакль…

— Нет! — Ян подскочил с кровати и попытался схватить тумбочку, но она оказалась крепко прикручена к полу.

— Так, что же мы с вами будем делать, товарищ Ян, слушать наш прекрасный аудиоспектакль или разговаривать?

Ян снова упал на кровать, закрыл глаза и замолчал. «Революционер из решетки» тоже на несколько секунд умолк, а потом прокартавил:

— Радует, что разум взял реванш у эмоций. Разрешите мне считать ваше принципиальное молчание — знаком согласия?

Ян ничего не ответил.

— Отлично. Тогда к делу. Как я ранее уже говорил, вы у нас находитесь по своей доброй воле. Все в рамках закона. Вы обратились за помощью, а мы пообещали сделать все возможное, чтобы помочь. Заметьте, не пообещали помочь, излечить или исцелить. Мы пообещали сделать все возможное.

Как уже ранее говорил, меня зовут Степан. Я куратор вашей группы. Остальные важные детали я раньше тоже уже раскрывал, повторяться не стану.

Не буду рисовать перед вами розовых облаков и всевозможных радуг, ситуация сложная, поэтому по сравнению с остальными вам будут даны определенные поблажки. Первый шаг сделан. Второй можете пропустить. Не ждем никаких признаний и откровений. Через час дверь комнаты автоматически откроется, и появится шанс выйти к остальным участникам проекта, которые уже сделали два шага.

— Пошел ты! — тихо бросил Ян.

— Или можете остаться в комнате, — в предложении «революционера» проскользнула издевка. — Почти целая неделя в замкнутом пространстве, что может быть лучше? Решать вам. Повторюсь, мы сделаем все возможное, чтобы помочь каждому, но чудес не бывает, поэтому подключайтесь к процессу. Чем быстрее сделаете это, тем больше шансов на успех.

— Пошел ты, — почти прошептал Ян.

Глава из моего психологического триллера с элементами фантастики "Тринадцать с половиной шагов". В среду вышел на Яндекс Книгах.

Первая глава

Кот проснулся. Он лежал в коробке, частично порванной и размокшей от снега. Он помнил, что всегда откликался на имя Апрель, которое ему дала дочь соседа. Котик выпрыгнул из коробки. Ещё вчера он мирно лакал суп из миски. А все потому, что хозяин считал, что если кошек в доме больше, чем людей, это ненормально. И решил избавиться от Апреля и его брата.

«Нужно что-то съесть,» —Подумал Апрель. Он задумчиво потянулся. Мышей здесь явно нет. Река ещё не растаяла. А птицы сидят на гнездах и смотрят во все стороны. Грустно поведя усами, Апрель съел траву, выглянувшую из-под снега.

Но его трапезу прервало рычание и лай.

Он испуганно поднял дыбом шерсть и бросился с места. За ним гналась собака.

Вскоре, забежав в лесок, Апрель устал и запрыгнул на ветки, разположенные близко друг к другу. Он умылся, шерсть потихоньку улеглась. Апрель успокоился и смыл с себя посторонние запахи. Внизу сидела собака и дружелюбно махала хвостом. Она не была настроена нападать.

Хотя кто их, этих собак, знает?..