Лига Писателей

— Илья Воронов. Из Малого Омута.

— Зачем пришёл?

— Познакомиться.

Тот ещё раз посмотрел на горшок.

— А это?

— Угощение.

Пауза вышла длиннее предыдущей. За стеной что-то ударило о дерево — глухо, как крышка о стол. Потянуло дымом, сырым деревом и кислым запахом брожения. Здесь кислота шла острее, слоями, будто под крышками работали десятки горшков с разным нравом.

Стражник ушёл внутрь. Не забрал горшок.

Ждать Илья умел. Пока ждал, смотрел: дерево створок — плотное, пропитанное чем-то горьким. Следы от сапог на утрамбованной земле — узкие, частые, ровные. Пучки трав под навесом — сушили для дела. Два больших кувшина у стены, накрытых гладкими каменными крышками.

Не крепость. Хозяйство.

Но хозяйство, которое умеет себя защитить.

Стражник вернулся и подошёл ближе.

— Как зовут твою хозяйку?

Илья не сразу ответил. Вопрос задел формулировкой.

Не «жену». Не «с кем живёшь». Не «кто готовил».

Сразу — хозяйку.

— Екатерина. Катя.

Стражник кивнул, будто услышал именно то, что ждал.

— Сегодня ты не войдёшь.

— Понял.

— Горшок оставь.

Илья протянул угощение. Стражник взял обеими руками, аккуратно, под низ — как берут вещь не свою, но важную.

— Когда вернуться?

— Когда еда скажет за вас лучше, чем ты сейчас.

Илья помолчал, раскладывая фразу на части.

— То есть — вместе.

— Вместе. И с почтением.

Он развернулся и ушёл за створку. Ворота не захлопнул. Просто исчез, и на этом разговор кончился.

Дорога нашлась, имя прозвучало, горшок взяли, с порога не отрезали. Этого на первый раз было достаточно. До самого дома у него в голове держалась одна и та же фраза: вместе и с почтением.

---

Катя была дома. Это чувствовалось ещё во дворе — по запаху жареного лука и сухих трав, по открытому окну, по ведру с вымытой морковью у крыльца.

— Нашёл?

— Да.

Он повесил куртку, сел, положил блокнот перед собой, но не открыл.

— И?

— Лунмэнь есть. Полдня туда и обратно. Не пустили, но угощение взяли. Сказали прийти вместе. И ещё — по дороге я встретил лису.

Нож в её руке остановился.

— Лису.

— Сулу. Она довела меня до ворот и сказала примерно то же самое, только яснее: если идти к ним, то с тем, за что нам самим не будет неловко.

Катя опёрлась ладонью о стол.

— Подожди. Меня сейчас даже не лиса интересует. Меня интересует, в какой именно момент ты решил, что можно уйти в чужой лес одному, оставить мне записку под ложкой и вернуться к вечеру с видом человека, у которого это был вполне разумный план.

Илья моргнул.

— В тот момент это и казалось разумным планом.

— Ну конечно. У тебя вообще все опасные решения сначала выглядят как аккуратно оформленные рабочие гипотезы. — Катя прищурилась, но в глазах уже светилась улыбка. — То есть я, значит, сижу дома, режу морковь, а ты в это время между елями знакомишься с красивыми женщинами?

— С одной.

— Очень любезно, что не с несколькими.

— Лиса в каком смысле? — спросила она секунду спустя. — В переносном или с хвостом?

— С хвостом.

— Отлично. То есть картина ещё лучше, чем я успела придумать. Чужой лес, рыжая лиса на дереве, мой муж с горшком в руках — и, я уверена, с очень серьёзным лицом.

— Лицо было рабочее.

— Вот это меня и тревожит больше всего.

Она подошла ближе, поправила у него на плече складку рубахи, провела пальцами по ткани и не спешила убирать ладонь.

— Я ревную не к лисе. Я ревную к тому, что ты пошёл туда без меня. Если в лесу тебя поджидают красивые девушки с хвостами — я предпочла бы присутствовать лично и смотреть, как ты рассказываешь им про яблочную кожуру.

— Это было бы жестоко по отношению к девушкам с хвостами.

— Ничего, пережили бы. — Катя склонила голову набок. — Она хотя бы поняла, что ты женат?

— Да.

— И?

— Этого оказалось достаточно.

— Уже люблю её немного больше, — сказала Катя. Потом выдохнула. — Ладно. Что тебя на самом деле царапает? Не то, что лиса была красивая.

Илья выдохнул.

— Я пришёл не с пустыми руками, не наугад, всё сделал как мог — а на выходе услышал: приходи с женой.

— Илья, тебя не выставили за ворота. Тебя дослушали, взяли угощение и сказали, как прийти правильно. Это приглашение. Не тебе одному — нам.

Он молчал.

— Ты всё время думаешь про задачу так, будто её должен решить тот, кто первым подошёл к двери. А им, может быть, нужен дом, а не гонец от дома. Ты пришёл как Илья. Теперь зовут нас.

Пауза.

— Это звучит лучше, чем у меня в голове.

— Потому что у тебя в голове сейчас сидит уязвлённое самолюбие и делает вид, что оно называется аналитикой.

Он невольно усмехнулся.

— Жестоко.

— Зато точно. — Она отошла к полке с горшками. — Если идти к ним второй раз, капусту брать не стоит. Ты уже сказал всё, что можно было сказать именно этой вещью. Нужно повернуть разговор дальше.

— Куда?

— В сторону, которую здесь ещё никто не трогал. — Катя потёрла пальцами край стола. — Тесто с начинкой — вещь понятная любому. Но для них она будет новой. И если делать не просто пельмени, а что-то сочное, с бульоном внутри — это уже будет не вежливый гостинец, а настоящее появление.

— Хинкали, — сказал Илья.

Катя улыбнулась так, будто ждала именно этого слова.

— С лесной дичью, с луком, с травами. Такие, чтобы пар шёл в лицо, как только надкусишь.

---

На следующий день дом с утра пах мясом.

Не щами, не жарким, не обычной деревенской едой. Пахло делом, у которого есть срок и цена ошибки. На столе — оленина, тёмная, ещё прохладная из погреба, три луковицы, мука, пучки зелени, банка с гусиным жиром и ковш крепкого бульона, затянутого сверху золотистой плёнкой.

— Насколько мелко рубить? — спросил Илья.

— Мелко, но не до беспамятства. Фарш должен остаться мясом, а не сожалением о мясе.

Первый замес теста оказался слишком мягким. Катя раскатала круг, положила начинку, подняла края — и всё поползло вниз. Красиво, бесполезно.

— Воды многовато, и мука рыхлая, — сказал Илья. — Держать будет плохо.

— Может, яйцо добавить для связки?

Катя посмотрела на него так, будто он предложил пристроить к сараю витражное окно.

— Можно, если наша цель — испечь очень странные пирожки и никогда больше не смотреть людям в глаза. Тесто должно держаться само.

Второй замес вышел туже. Они слепили шесть штук — складки неровные, шов честный. Варили. Когда достали, две раскрылись, одна лопнула, внутри мало сока. Тесто жевалось плотно, мясо держалось отдельно — не единство, а соседство.

Катя поставила на доску оставшиеся два и, не поднимая головы, начала считать на пальцах:

— Лука больше. Жира больше. Бульон вводить холоднее. И делать сами больше — в маленьких просто негде жить соку.

Илья потянулся за блокнотом.

— Только не смотри на меня с этим торжеством человека, который сейчас занесёт мой провал в блокнот.

— Я не твой провал заношу. Я фиксирую путь к улучшенной версии хинкали.

— Это, знаешь ли, ещё обиднее.

Хинкали, версия 2: больше лука, больше жира, бульон холодный, размер увеличить. Шов держит хуже, но без этого внутри пусто.

https://author.today/work/560506

Но если посмотреть на это с высоты моего шезлонга, то всё становится на свои места.

Пятница, тринадцатое — это не день неудач. Это день, когда Вселенная устраивает маленький тест на адекватность. Это такая трещинка в эмали обыденности, в которую можно подглядеть и увидеть, как устроен мир.

Это день, когда можно и нужно:Спросить у всего происходящего:

«И напаркуя я должен этого бояться?»

Держать в кармане не кукиш, а увесистую фигу, как символ внутреннего несогласия с коллективным психозом.

Починять примус. Просто потому, что это лучшее занятие для дня, когда все ждут от тебя неприятностей. Пусть лучше неприятности будут у примуса.

Настоящая жуть, любезный, это не пятница, тринадцатое. Настоящая жуть — это понедельник, первое. Или вторник, двадцать восьмое, когда надо платить по счетам. Вот где реальная, а не выдуманная чертовщина.

Так что расслабьтесь. Налейте себе чаю. Или чего покрепче.

Для настоящего философа любая дата в календаре — это просто повод для очередного трактата с веранды.

А сегодня тема благодатная: «О суетности человеческих страхов». Можно целую диссертацию написать. Но лень. Пойду лучше кота поглажу. Он у меня чёрный. И ему плевать на календарь. Он практикует Дао на шезлонге каждый день. И вам советует.

Мозгом природа её не наградила, зато выдала в тройном комплекте хитрость, изворотливость и умение прикинуться ветошью, пока все не уснут, и влезть в шкаф с архивами. В школе её никто не любил, зато она знала, кто кому даёт списывать, и этим жила. Зато у неё была мечта, однажды, когда она серфила по тырнетам, которых тогда ещё не было, от слова совсем, Клариче увидела рекламу устройства, шумного и никому не нужного, в устройство запихивали карандаши и на выходе получалась мелкая карандашная стружка. И у нашей героини приключилась мечта, огромная и голубая, во что бы то ни стало обладать этой супер вещью. Вот такой вот парадокс получился, интернетов не было, а мечта была.

Клариче окончила аж два вуза, правда, содержание одного из них она забыла до момента получения второго, а второго — прямо после торжественного вручения. Она всегда помнила только аббревиатуры: ПИФУ и КЗЛИ (по сей день никто не знает, что это такое, и сам Минобр удивляется, увидев их в документах) и не чувствовала разницы между "казусом" и "коллизией".

По профессии она была то ли культурологом-методистом, то ли инженером по водяным лестницам. Где-то работала, где-то числилась. На вопросы о трудовом стажевсегда отвечала загадочно:

— "А зачем вам это знать? Я в СИСТЕМЕ была. Всё при мне."

Пенсия получилась, скажем так, в пределах булки хлеба и зубной щётки, и это казалось несправедливостью. Ведь она столько всего "налаживала", хотя стоило, наверное, "накладывать"! И никак у неё не получалось осуществить свою мечту - то денег нет, то жаба душит.

Когда по ней стукнула пенсия, Клариче как будто расцвела. Где-то между дачей, соседскими срачами и перепиской с управдомом, она вскочила на вершину своей личной пирамиды власти — стала председателем кондоминимума.

Посёлок назывался соответствующе — Гнилой Скворешник. Малюсенькая СНТешечка в Подмосковье, где на пятнадцать домов приходилось восемь пенсионеров, полторалкаша и одна лиса, которую все принимали за кошку.

Но в глазах Клариче это был почти Сенат, а она — сенаторша на Ларгусе мышления.

Став председателем, Клариче начала издавать указы один смешнее другого, распечатывать их на матричном принтере и клеить на столбы скотчем. В документах встречались такие перлы:

"Запретить хождение без дела по дорожкам после 19:15, особенно если вы не зарегистрированы в тени!"

"Все обсуждения мусорных баков считаются недопустимым нарушением тишины".

"Запретить Петрову разводить грядки не по фен шую!"

"Запретить всем собакам лаять, а кобелям метить, где попало"

Она завела протокольную тетрадь, куда лично записывала "неудобных личностей".

Однажды она даже вызвала участкового на голубя, который нагадил ей на новенький навес и, по её мнению, был дрессирован вражескими силами.

И, самое главное, сбылась её голубая мечта, она купила на членские взносы тот самый агрегат!

С цифровыми технологиями Клариче не просто не дружила, она их ненавидела, как разработчики Гигачата — думать.— "Искусственный интеллект? Пусть идёт работать на завод!" — говорила она соседке.

— "QR-код? А что, теперь уже и каждый пельмень кодируют?"

Когда в поселении установили Wi-Fi, Клариче написала жалобу в администрацию, что "антенна ворует лунный свет и вызывает запор у цветов".

Однажды она пыталась распечатать email и не нашла клавишу "Печать" и начала рисовать письмо от руки по образцу с экрана.

Клариче искренне считала себя организатором и спасительницей посёлка. Её слова на собрании звучали как манифест:

— "Если бы не я, у вас бы тут все улицы были бы в цветах! А так у нас порядок - заборы, как в промзоне! Лепота!"

Она переругалась с половиной жителей, остальным подмигивала заговорщицки, мол, "мы-то с тобой умные", и всё чаще говорила о себе в третьем лице:

— "Клариче этого не одобряет."

— "Клариче не для того получила два высших, чтобы её перебивали!"

Её любимый подчинённый — местный разнорабочий Серый — был вынужден выполнять приказы, даже если они противоречили физике. Например, «провести ток туда, где его быть не должно, но очень нужно».

Финал с послесловием

Сейчас Клариче — официально предсежательница четвёртого уровня автономного самоуправления, что ничего не значит, но звучит угрожающе. На стене у неё висит грамота, выданная ею самой себе, с подписью: "За вклад в порядок, порядок и ещё раз порядок."

Её пенсия по-прежнему минимальна, но власть — это валюта, а козни — это капитал. Она живёт в деревянной даче с пластиковым флагштоком, на котором иногда висит полотенце, потому что флаг «ещё не определился».

Она по-прежнему боится роботов, но пишет в тетради инструкции, как им противостоять, на случай, если соседский пылесос восстанет.И всё-таки, глядя на Клариче, понимаешь: бывают глупые люди, а бывают глупые люди с мечтой и величием.

И вот такие — самые опасные.

Потому что если они чего-то не понимают — это не повод не приказывать.