Дорогие женщины! Пусть ваша жизнь будет такой же лёгкой и воздушной, как акварель❤️
Сегодня я хочу поздравить вас с Международным женским днём – праздником красоты, любви и вдохновения!
Пусть каждый день будет наполнен теплом улыбок, ароматом цветов и сиянием счастья ✨ Ваша нежность и забота делают мир лучше и добрее. Будьте счастливыми, любимыми и радостными всегда! С 8 Марта 💐

Удалось поучаствовать и пройти,в дружеской лыжной прогулке.
Впервые в жизни прошел 25 км на лыжах.
Простым классическим ходом,по лыжне здоровья.

Но извините меня,это гребанных 25 км в минус 10 на лыжах...
Больше слов нет,остатки эмоций выгорели на финише.
И ещё чуть чуть фотографий с события,и скриншотов с наручных часов которые отслеживали мои показатели.

Как приятно, встречать весну!
Первый день весны как чистый холст. 🌟
Воздух еще прохладный, но в нем уже есть обещание цвета. Свет становится мягче, тени длиннее, и даже тишина звучит иначе.
Весна приходит не сразу, она проявляется постепенно, как акварель на влажной бумаге. Сначала в оттенках неба. Потом в отражениях на стеклах. 🌟

Пусть эта весна подарит всем радость и ожидание чего-то нового 🍵

«Если командир не знает, чем занят его подчиненный, значит, подчиненный занят тем, за что командира завтра снимут с должности». (Г.А. Радзевский, вице-адмирал)

В Веб-архиве тырнета, нашел-таки потерянную часть главы, которую опубликовал на своем (ныне покойном) сайте в далеком 2002-м году.

...Описывать весь распорядок дня в "учебке" — тоска зеленая, отлитая в железобетон. Далее следовал обед. После обеда — время на личные нужды, и ни в коем случае нельзя было выходить из помещения роты без особого на то разрешения, словно за порогом начинался открытый космос или минное поле. После отправления личных нужд, опять тоскливое сидение в аудитории. Далее следовали занятия, ужин и опять бессмысленная, изматывающая муштра. Просмотр программы "Время". Пожалуй, на этом политическом таинстве стоит остановиться подробнее.

— Роте построиться на среднем проходе с "баночками" для просмотра программы "Время"!

Над входом в спальное помещение роты, как всевидящее око политбюро, висела полка с телевизором, вот перед этой полкой, водрузив свои пятые точки на деревянные флотские табуретки, рядами как в партере абсурдистского кинотеатра мы и сидели.

— Рота! Много шепота и лишних движений! Бойцы должны сидеть стройными рядами - затылок в затылок, и плевать что кому-то из вас не видно - шеями не вертеть, ясно??? Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Отставить! Слишком громко садитесь...

И так до наведения полной, звенящей в ушах абсолютной тишины и бездвижности. В результате всех этих кинетических экзекуций "Рота встать! Сесть! Встать! Сесть!", "бойцы" сидели с безупречно прямыми спинами и руками, намертво приклеенными к коленям, аки египетские сфинксы, глаза были устремлены в одну точку в районе где-то возле телевизора, гипнотизируя диктора.

После этого идеологического просмотра была "вечерняя поверка", построение на среднем проходе и перекличка — ритуал, виртуозно сочетавший элементы античной трагедии и дешевой клоунады из цирка-шапито. Строй из более 230 человек приходилось проверять по несколько раз. Нет, никто не пропадал и не убегал, но некоторые фамилии в списке, располагавшиеся по алфавиту от "А" до "Я", встречались смешные, но более смешным было то, как именно отвечали "Я!" носители этих фамилий.

— Трегубов!

— Я! — это "Я!" было тонюсеньким, похожим на мышиный писк испуганного грызуна.

— Тризна!

— Я! — звучало уже мощное утробное профундо, от которого дребезжали плафоны, и весь строй хватался за животы.

Старшина, читавший список, мстительно ухмылялся, и далее следовало до боли знакомое, отбрасывающее нас на исходную позицию:

— Разойдись!!! Что за смех в строю? Роте построиться на среднем проходе! Ровнясь! Смирно! Абдильдинов!

— Я!

— Абдукадыров!

— Я!

И. Т. Д. Иногда читали по 4-5 раз, ноги начинали гудеть, и только начнут приближаться последние, заветные фамилии в списке:

— Яковлев!

— Я!

— Янаулы!

В ответ из строя жизнерадостно звучало:

— Й-о!

— Янаулы! Вынь "х.." изо рта! Что это за "ё", ё-моё? Рота! Вечерняя поверка будет совершаться до тех пор, пока сын степей Янаулы не научится говорить великое русское "Я"!

— Ровнясь! Смирно! Абдильдинов!

— Я!

— Абдукадыров!..

И так далее... Шарманка заводилась с начала.

Если после долгожданной команды "отбой" кто-то из "бойцов" неосторожно ринется в гальюн, начинались ночные полеты:

— Рота подъем! Построиться на среднем проходе! Ровнясь! Смирно! Вольно, разойдись! Роте приготовиться к "отбою"! Роте полны-ы-й отбой!

Мы летали вверх-вниз, как поршни в перегретом дизеле, но еще не так много. После 4-го "отбой - подъема", и дежурный по роте, и шептавшиеся, все уставали, и на этом экзекуция заканчивалась, но иногда мы просыпались от грохота "полетов" 11-й роты, которая находилась этажом выше, тем уж доставалось по полной программе.

Единственным (и весьма фатальным) неудобством команды "отбой - подъем" было то, что рота была катастрофически перенаселена. Нас было ровно в три раза больше, чем могло вместить по санитарным нормам спальное помещение, посему расстояние между коечками было сокращенно до минимального, так что между койками можно было пройти только боком, втянув живот к позвоночнику. А по команде "подъем" в этот узкий проход с грацией испуганного сайгака соскакивал "боец" с нижней коечки, а на голову ему, подобно карающему метеориту, устремлялся "боец" с верхней.

Конечно, не каждый день был таким монолитным. Четверг был ознаменован как рыбный день, Пятница — банный, Суббота — день большой приборки, воскресенье — выходной (ну почти выходной, с флотской спецификой).

В пятницу нас выводили в ту самую гарнизонную баню — местный филиал чистилища, которую мы однажды посещали. Все та же вонючая, отдающая хлоркой вода, и серые от вековой слизи лавки. Мы раздевались, сдавали портянки, тельняшки и трусы в общую кучу, а после приема водных процедур получали все это свежее из прачечной, при этом личного ничего не было — кто будет разбираться в этой мыльной суете, где моя, и где твоя тельняшка? Флот уравнивал всех.

За неделю до принятия присяги, когда унылая банная пятница уже грозила окончательно растворить нас в своих серых хлорных объятиях, случилось явление Мешиаха народу. Из благословенного отпускного небытия материализовался ОН — старшина роты, старший мичман Гордеев. Само звучание его раскатистой фамилии напоминало рык проснувшегося корабельного дизеля и идеально подходило к его монументальному, отлитому из плоти и устава образу.

Это был мужчина в самом соку, этакий флотский Карлсон-переросток (правда, значительно повыше и без пропеллера), за спиной которого гудела безграничная, дарованная государством власть. На его крупной голове, как корона, гордо покоился шедевр флотского пижонства — радикально переделанная под головной убор группенфюрера СС фуражка. Этот монумент из сукна и картона своими раскидистыми масштабами поразительно напоминал взлетную полосу авианесущего крейсера «Адмирал Кузнецов». Искусственно вздыбленная тулья непропорционально возвышалась раза в два выше его собственной кирпичеподобной морды лица. А на самой этой морде навечно застыло выражение брезгливой оскомины — словно старшина непрерывно жевал лимон, с невыразимым отвращением созерцая наше жалкое салажатское существование.

Природа щедро одарила старшего мичмана лужеными связками. Знаете, есть на противолодочных кораблях такие специальные устройства — для глушения вражеских водолазов-диверсантов? Так вот, голос Гордеева работал точно в этом убойном акустическом диапазоне. От его проникающего в подкорку баса, способного отслаивать старую краску с переборок, хотелось немедленно пойти и повеситься в сушилке на собственной портянке. Добавьте к этому чисто «сундуковский» (как ласково зовут на флоте мичманов), прямолинейный, как ломик, и беспощадный юмор, — и вы поймете, почему он нас мгновенно, с первых же секунд «уважать себя заставил».,

Свой триумфальный выход Гордеев подгадал гениально — он обрушился на нас ровно в тот момент, когда рота вяло переминалась перед самым построением для перехода в баню. Он шагнул на центральный проход, набрал в могучую грудь кубометр воздуха, и стены казармы жалобно содрогнулись, предчувствуя неминуемый акустический апокалипсис.

— Рэта-а-а!! П-с-стр-р-р-а-а-аитса-а-а на среднем прэхэде!

Мы уже умели это делать быстро, рефлексы были вбиты намертво...

— Ротэ-э-аэа!!! Рь-рь-рь-я-ась!

Бойцы интуитивно смекнули, что нужно подравняться, и выполнили приказ, задвигав подбородками.

— Сы-р-р-рн-а-а! — тоже уразумели и замерли, встав по стойке "смирно". И тут прозвучал финальный аккорд:

— Эльнэ-э-э! Зди-и-ись!!!

Вот этого лингвистического ребуса мы не сразу поняли: что за загадочная "эльнэ" и кто такой "здись". Но через 5 напряженных секунд одновременно до всех сразу же дошло, что это было всего лишь скомканное мичманскими связками "вольно - разойдись", но было поздно. Гордеев уже метал молнии и сладострастно стонал, рота снова летала между узкими проходами коек, так как по команде "разойдись" мы должны были пулей добежать до окон. Он был в бешенстве, а может быть, этот хаос доставил ему истинное удовольствие. Казалось, что этот истый "сундук", одиозный представитель своей могучей породы, черпал всю свою духовную энергию в этих командах "эльна" и "здись"... это было для него как "инь" и "янь", две первозданные стихии его сундуковского дзена.

Продолжение следует..

Это было лето девяносто первого года. То самое, последнее, душное, липкое лето Империи, когда воздух был наэлектризован не то надвигающейся грозой, не то предчувствием грандиозного всесоюзного бардака. Но техническому экипажу, запертому в железной утробе завода «Звёздочка», было глубоко плевать на геополитику. Экипаж волновала гигиена.

Потому что именно в тот момент, когда солнце над Северодвинском решило устроить филиал Ташкента и начало плавить гудрон на крышах цехов вместе с мозгами политдело, гарнизонная помывочная — этот храм флотской чистоты — совершила акт суицида. Трубопровод, старый, как Цусимское сражение, крякнул, плюнул ржавчиной и испустил вонючий ржавый дух.

И тогда случилось невероятное. Технический экипаж повели в город. В народ. В гражданскую баню № ХЗ.

Это был не поход. Это был библейский Исход, переписанный пьяным мичманом в жанре трагифарса.

Впереди, развернутым строем, плыли тринадцать «годков». Тринадцать апостолов ленности и неуставных взаимоотношений. Это была элита, «белая кость», которой устав был не писан, а если и писан, то исключительно на туалетной бумаге. Их бескозырки чудом держались на самых макушках, удерживаемые лишь силой собственного гонора и лаком «Прелесть». Какого херринга они попёрлись в баню в бескозырках? Кто знает. Гюйсы развевались, как паруса «Летучего Голландца», а ремни висели где-то расплющенным бляхами в районе паха, всем своим видом демонстрируя презрение к гравитации и дисциплине. Они не шли — они несли себя, как хрустальные вазы, сканируя пространство на предмет доступных женщин и недоступного алкоголя.

А за ними, в арьергарде, словно пленные римлянами варвары, плелись двое.

Имантс — латыш, тонкий, как велосипедная спица, с глазами цвета балтийской тоски, в которых плескалась вся скорбь оккупированной интеллигенции. Он тащил авоську с мочалками, и вид имел мученический.

И Бакыт — киргыз, сбитый, крепкий, с лицом плоским и невозмутимым, как поверхность озера Иссык-Куль в штиль. Бакыт нес стратегический запас хозяйственного мыла «Банное», которым при желании можно было глушить рыбу или строить баррикады.

Как только процессия миновала КПП завода, реальность треснула.

Свобода ударила по ноздрям запахом пыли, тополиного пуха и духов «Дзинтарс».

— Свобода, Бакыт, — философски заметил Имантс, перекладывая авоську из руки в руку. — Понятие сугубо относительное. Вот мы идем. Вроде бы вольно. Но мы в форме, мы в строю, и мы — часть системы. Это как длинный поводок: собака бежит и думает, что она волк, пока цепь не натянется и ошейник не передавит кадык.

Бакыт посмотрел на него, щурясь от безжалостного северного солнца, и ответил с прагматизмом кочевника:

— Свобода, Имантс, это когда ты идешь, и тебе не хочется жрать. А сейчас я хочу чебурек. И бабу. Но сначала чебурек.

И тут навстречу им выплыло видение.

Выпускной. Июнь девяносто первого. Десятый класс.

Десять девчонок. Стайка райских птиц, случайно залетевших в этот город серых бушлатов и ржавого железа. На них были те самые, безумные мини-юбки эпохи перестройки — оружие массового поражения, запрещенное Женевской конвенцией. Белые фартуки сняты, банты развязаны, а ноги...

У них были ноги. Длинные, загорелые северным, жадным загаром ноги, которые казались бесконечными, как полярный день.

Строй «годков» сбился с шага. Тринадцать голов повернулись синхронно, как башни главного калибра на линкоре. В воздухе повисла тишина, плотная, как войлок в зимних сапогах. Девчонки прошли сквозь строй, обдав моряков запахом лака, помады и невыносимой, кричащей юности. Они смеялись. Они даже не смотрели на этих «зеленых человечков». Для них этот строй был просто декорацией, кустами у дороги. Они шли в свою взрослую жизнь, еще не зная, что страны, выдавшей им аттестаты, через два месяца не станет.

— Богини... — прошептал Имантс, провожая взглядом колышущиеся подолы. — Они как ангелы, Бакыт. Недосягаемые. Чистая эстетика системы "ЯБЫВДУЛ".

— У третьей слева икры хорошие, — деловито оценил Бакыт. — Как у молодой кобылицы. Сильные. Такая в юрту войдет — юрта сама сложится.

В бане №3 пахло сырым деревом, пивом и вениками. И вот здесь, в предбаннике, началось главное таинство.

Сначала на липкие лавки полетели бескозырки — символы гордыни. За ними — голландки с лычками, погонами и значками «За дальний поход», которые делят людей на господ и холопов. Потом — штаны. И, наконец, застиранное, убогое казенное белье.

И они остались голыми.

В густом, молочном тумане парилки исчезли «годки», исчезли «караси», растворились национальности и звания.

Не было больше грозного старшины Мамедова, от рыка которого дрожали переборки. Был просто волосатый, потеющий мужик с кривыми ногами и шрамом от аппендицита.

Не было рафинированного Имантса. Был тощий парень с торчащими ребрами, похожий на снятого с креста мученика.

Не было Бакыта-азиата. Был просто коренастый человек с бронзовой кожей.

— Три мне спину, латыш! — рявкнул кто-то из тумана. Но в этом крике уже не было той стали, что в казарме. Это была просьба человека к человеку, прикрытая привычной грубостью.

Имантс тер спину Бакыту, Бакыт тер спину Имантсу. Мочалки ходили ходуном, сдирая слой мазута, въевшийся в поры, сдирая усталость, сдирая саму суть матросского бытия.

— Знаешь, — сказал Имантс, сплевывая мыльную пену, — баня — это чистилище. Единственное доступное нам демократическое учреждение. Мы сюда приходим, как рождаемся — голыми, мокрыми и орущими. И уходим, как умираем — очищенными. Здесь нет званий. Перед Богом, паром и шайкой все равны. Адмирал без штанов ничем не отличается от матроса, разве что живот больше, да печень хуже.

— Адмирал без штанов смешной, — согласился Бакыт, намыливая голову тем самым кирпичом. — А мы красивые. Молодые. И живые.

Вода смывала всё. Она смывала страх перед гауптвахтой. Смывала тоску по дому. Смывала пыль того странного, последнего лета. Они стояли под ржавыми северодвинскими душами, и эта вода казалась им святой, как Иордан.

Обратно шли медленно. Форма снова налипла на тела, снова вернулись погоны, снова на плечи легла тяжесть иерархии. Но внутри, под сукном и бязью, они были новыми. Легкими. Звенящими.

Солнце клонилось к закату, окрашивая белые ночи в перламутр. «Годки» уже не гоготали, не скалили зубы на прохожих, они шли тихо, умиротворенные теплом.

Имантс посмотрел на небо, потом на Бакыта и тихо сказал:

— А все-таки, Бакыт, мы счастливые. Эта страна трещит по швам, котлы лопаются, а мы чистые.

Бакыт кивнул, похлопал себя по карману бушлата и невозмутимо ответил:

— Чистота — залог здоровья. А кусок мыла я всё-таки сэкономил. Пригодится. Времена нынче смутные, Имантс. Мыло — оно надежнее свободы.

И они вошли в ворота КПП, возвращаясь в свое добровольное железобетонное рабство, но в душах у них всё еще плескалась вода гражданской бани, в которой на полтора часа они были просто людьми. Равными, голыми и свободными.