"Воротись, поклонися рыбке.

Не хочу быть вольною царицей,

Хочу быть владычицей морскою,

Чтобы жить мне в окияне-море,

Чтоб служила мне рыбка золотая

И была б у меня на посылках".

Пушкин А. С. “Сказка о рыбаке и рыбке”

Вся эта история расцвела пышным цветом в ту специфическую эпоху, когда вместе с мутным потоком первых латиноамериканских сериалов в умах нового поколения окончательно восторжествовали ценности Марфушенек-Душенек. Та самая идеология агрессивного мещанства, где главным жизненным кредо стало: «Хочу всё, сразу, и чтобы мне за это ничего не было», удивительным образом наложилась на суровый флотский уклад. Хотя, если смотреть в корень, почва для этого матриархального абсолютизма была удобрена задолго до телевизионного «мыла».

В природе, как известно, существует статистическая погрешность. На флоте этой благословенной погрешностью являются СВЯТЫЕ женщины. Они идут по жизни рядом со своими мужьями молча, крепко и в ногу. Они не пилят мужьеву лобовую кость ножовкой упреков, не устраивают показательных судилищ с привлечением соседей по лестничной клетке и не превращают быт в бесконечный трибунал. Они тащат этот крест, не ропща. По-хорошему, их лики следовало бы писать маслом на переборках центрального поста, чтобы личный состав молился на них в моменты дифферента на нос. Но таких женщин исчезающе мало. Это золотой генофонд, занесенный в Красную книгу гарнизонного бытия. И этот тип женщин, увы, встречается не часто.

А вот доминирующее большинство представляет собой безжалостную эволюционную спираль, уходящую корнями глубоко в архаический фольклор. Законы биологии неумолимы. Сначала была Ева, затем, пушкинская старуха с ее маниакальным синдромом расширения жилплощади и статуса. От нее, путем естественного отбора в условиях продуктовых карточек и военторгов, отпочковалась классическая гарнизонная Марфушенька-Душенька — существо с луженой глоткой, химической завивкой и железобетонной уверенностью, что весь мир, и муж в частности, задолжали ей по факту рождения.

Как предельно точно и философски безупречно сформулировал Эдуард Овечкин в своих «Акулах из стали»:

«Семьи военнослужащих – это вообще практический чистый матриархат в отдельно взятых ячейках общества, в целом, безусловно, склонного к господству мужчин. Вот почему, вы думаете, жёны военнослужащих не участвуют в борьбе за равноправие женщин? А вот именно поэтому: если ты царица, то на кой хер тебе равноправие?»

Начнем описывать эту клиническую картину с простого факта: всё это было описано еще в первых главах Библии, если пройтись внимательным взглядом между строк, то понимаешь, все началось не с яблока, а с выноса мозга.

Сидела праматерь наша Ева под Древом Познания, пилила праотцу Адаму лобную кость и вещала с классической интонацией будущей гарнизонной жены:

— Ты посмотри на нормальных приматов! Все обезьяны как обезьяны, по соседним садам скачут, живут в свое удовольствие, бананы, ананасы жрут без регламента. А мы с тобой в какой-то режимной резервации сидим! Шаг вправо, шаг влево — грехопадение. Вон то яблоко висит, я его, может, хочу, а нам, видишь ли, ваше начальство запретило! А ты, тюфяк глиняный, сидишь тут, глазами лупаешь и словечка Ему поперек сказать не смеешь! За жену заступиться не умеешь! У всех самцы как самцы, территорию метят, а мне досталась заготовка божественная, ни украсть, ни покараулить!

Но, ради исторической и философской справедливости, надо признать, что и праотец Адам был тот еще фрукт, далеко не агнец. Этот «венец творения» только прикидывался жертвой матриархального террора. Стоило Еве отвлечься на дискуссию со Змеем, как Адам, ведомый первобытным зовом природы, был морально и физически готов радостно присунуть любой мало-мальски симпатичной макаке, неосторожно пробегавшей мимо райских кустов.

А по вечерам у него был свой, сугубо мужской досуг. Он любил уйти в самоволку к заветному ручью, где по недосмотру Создателя забродили опавшие райские ягоды, образуя природный источник почти стопроцентного этилового спирта. Налакается, бывало, праотец из этой лужи до полного изумления, упадет в лопухи и храпит, обретая долгожданную Нирвану, пока Ева над ним бубнит свою бесконечную арию упущенных возможностей.

Собственно, прошли тысячелетия. Декорации сменились. Фиговые листки эволюционировали в шинели и золотые погоны, райские кущи превратились в обдуваемые всеми ветрами заполярные гарнизоны, а забродивший ручей — в канистру с корабельным «шилом». Но базовая механика отношений осталась абсолютно, кристально неизменной.

Сначала была Ева, затем ее прадщерь - старуха у разбитого корыта, потом — сказочная Марфушенька-Душенька, которой всегда мало, а сегодня мы наблюдаем её цифровой, глянцевый аналог в виде «инстасамки» с фильтрами и гиалуроновым свистком вместо губ. Упаковка меняется, суть — никогда. Да и правнук Адамов, как был бабуином, так им и остался..

И вот те самые диалоги из Райских кущ, мимикрировали в до боли знакомую сцену на фоне свинцовых волн Баренцева моря. Жена говорит своему мужу, офицеру-подводнику:

— Зачем ты после “Голандии” нас сюда из Севастополя привез?! Лучше бы там остались. Там хоть люди, тепло, инжир цветет. Слова за себя сказать не можешь - у всех мужья как мужья, перевелись в тепло уже, у Ариадны вон, муж ее в Абхазию перевелся, в Поти! Мандарины жопой жрут целый год! А здесь что? Белые медведи от тоски бы повесились, да от радиации все подохли!.

И выливается это все в медленное, методичное выедание мозга. День за днем. С намеками, вздохами, упреками и сравнениями с чьими-то более «удачливыми» мужьями.

Но вся пост-библейская абсурдность мироздания заключается в том, что в этот же самый момент в благословенном Севастополе или Поти, сидит жена другого офицера Черноморского флота. И пилит своего благоверного точно по такой же схеме, только зеркально:

— Что ты здесь сидишь, ничтожество?! Никакого продвижения. Квартира убогая, вода вонючая, живем как люди второго сорта. А нормальные мужики на Северах «полярки» заколачивают, квартиры вне очереди получают! Двенадцать лет отслужили - и на пенсию! А пенсии у них больше твоих “морских”! Тюфяк ты, ума у тебя нет!

География меняется. Широта и долгота тасуются, как колода карт. Но разговоры — удивительно, пугающе одинаковые. Сценарий, однажды написанный в Эдеме, продолжает работать без сбоев.

Это великий закон сообщающихся сосудов человеческого идиотизма. Широта и долгота меняются, флота и флотилии тасуются, климатические пояса прыгают от плюса к минусу. Но скрип ножовки, распиливающей мужской мозг, звучит в одной и той же, математически выверенной тональности. Сценарий написан раз и навсегда. Меняются только географические декорации.

И казалось бы, вот если она, правнучка Евы, наконец-то станет Владычицей Морской… ну или если не контр-адмиральшей, то хотя бы женой командира Атомного Крейсера то все изменится!. Ну-ну… давайте посмотрим на среднестатистический пирс какого-нибудь Гаджиево, Западной Лицы, Вилюйска, Гремихи или Рыбачьего.

На пирсе всё было как в кинокадрах киностудии имени Горького: свинцовая вода залива, черная сигара подводного крейсера, швартовы, оркестр, фальшиво дудящий «Славянку», и она — у калитки КПП. В распахнутом пальто, с блестящими от слез глазами, пахнущая французскими духами, которые берегла полгода специально для этого дня. Она кинулась ему на шею, вдыхая въевшийся в его канадку запах регенерации, соляра и мужского пота, и шептала: «Вернулся... Господи, живой».

А потом были три дня гарнизонной нирваны. Теплая ванна, жареная курица с картошкой, тишина спальни, прерываемая лишь завыванием полярной вьюги за окном. Командир, еще не до конца «расшлюзовавшийся», ходил по малогабаритной панельной “двушки”, оглушенный тишиной, непривычно прямыми углами и отсутствием вибрации под ногами.

Но на исходе третьих суток, когда командирский организм только-только начал сбрасывать напряжение семидесяти дней подводного космоса, в прихожей истерично взвизгнул звонок.

На пороге стоял заиндевевший, похожий на большой синий пельмень, матросик-посыльный дежурной смены с противогазом на плече. С носа матросика свисала сосулька, а в глазах читался первобытный ужас перед командирским гневом.

— Товарищ капитан первого ранга… Оповещение. Сбор всем, проход на лодку, — командующий дивизией к 12-ти на борт прибудет, простуженно сипанул он, протягивая мятую карточку оповещения.

Командир молча кивнул, взял карточку и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Жена, еще минуту назад мягко кутавшаяся в пушистый халат, на глазах окаменела. Лицо ее заострилось, нежность сдуло сквозняком, и из-под маски любящей Пенелопы мгновенно проступил хитиновый панцирь гарнизонной Марфушеньки-Душеньки, у которой в очередной раз украли жизнь.

Командир сел на пуфик в прихожей и начал молча, методично натягивать шерстяные носки.

И тут грянула увертюра.

— Опять?! — ее голос резанул воздух стеклом. — Ты три дня назад всплыл! Три дня! Люди с вахты дольше отдыхают! Куда ты собираешься?!

Командир не ответил. Он достал банку ваксой и принялся натирать и без того зеркальные хромовые ботинки. Это спокойствие, эта отрешенная профессиональная моторика сработали как катализатор.

— Молчишь?! Конечно, ты молчишь! Ты же у нас герой, ты родину от “врагов” защищаешь! — Она заметалась по тесному коридору, распаляясь с каждым словом. — И ведь мама мне говорила: «Тонька, не будь дурой! У подводников кроме формы и гонора за душой ничего нет!» А Васька?! Васька Корытин на коленях ползал, умолял за него пойти! Сейчас он, между прочим, директор птицефабрики! У него жена в соболях ходит, в Сочи пузо греет два раза в год. У нее куры, Васька золотые яйца несет! А мне ты что обещал? Золотые горы! Романтику! Ну и где они, твои горы?! Вон они, за окном — горы снега, до июля не растают!

Щетка в руках командира ритмично ходила по коже: вжик-вжик. В такт ей на кухне монотонно, как китайская пытка, капал неисправный кран.

— Ты послушай, как вода капает! — мгновенно уцепилась она за этот звук. — Она мне по мозгам бьет уже неделю! Ты командир корабля, у тебя там реактор атомный работает, тебе там полторы сотни мужиков в рот смотрят! А дома ты кто?! Бытовой инвалид! Кран течет, у холодильника дверца на проволоке держится, балконную дверь перекосило. Мужчины в доме словно и нет! Ой, погодите-ка... А его и правда нет! Ты же тут как квартирант: пришел, пожрал, поспал и обратно в свою бочку уполз!

Командир отложил щетку, надел ботинки и взялся за шнурки. Он знал: сейчас начнется третья, самая тяжелая часть марлезонского балета. Дети.

— Ты детей своих вообще в лицо узнаешь без подсказки?! — зазвенели в голосе трагические, надрывные ноты. — Они растут, как мох на камнях, в этой вечной мерзлоте! Сын вчера в садике воспитательнице сказал, что его папа работает фотокарточкой на серванте! Я тебе кто? Прислуга? Инкубатор? Я одна весь этот воз тяну! Я рожала для семьи, а не для того, чтобы ты там с американцами в кошки-мышки играл! Ради чего, скажи мне?!

Она остановилась, тяжело дыша, и ткнула пальцем в сторону соседского балкона.

— Вон, посмотри на прапорщика с продсклада! У человека ни звезд на плечах, ни автономок, ни тревог! Спит дома каждую ночь, морда красная, шире газеты. У них уже «стенка» югославская стоит, ковры везде, жена в золоте, как новогодняя елка! “ВАЗ” “четверка” у подъезда стоит. А мой — капитан первого ранга, элита флота! Белая кость! А машины своей нету! Тьфу! Элита в штопаных трусах, которая банку тушенки к празднику достать не может!

Командир встал. Расправил складки на шинеле, взял с полки свою шапку. В его глазах не было ни злости, ни обиды. Только бездонная, как Баренцево море, вековая усталость.

— Иди! Иди уже! — вдруг сорвалась она на злой, отчаянный шепот, увидев этот взгляд. — Женат ты на своей железной шлюхе, а не на мне! Ты же ее больше жизни любишь! Как тревога — так у него глаза загорелись, копытом бьет! Побежал он на сранную свою лодочку! Вот и вали к ней! Пусть тебе твоя турбина борщи варит, а торпедный аппарат носки стирает! Ты со мной в кровати лежишь, а сам, небось, о своих кингстонах думаешь!

Он подошел к ней. Она дернулась было в сторону, но он просто положил свою тяжелую, пахнущую морем и гуталином ладонь ей на плечо.

— Кран я Мичману Савченко сказал сделать, завтра придет, прокладку поменяет, — голос у командира был тихий, ровный, без единой эмоции. — Холодильник в следующем месяце возьмем, в очереди стоим, как завезут — наша как раз подходит. Дверь закрой на два оборота, дует. А машина нам тут, в Гаджиево, зачем? Особо на ней не покатаешься…

Он повернулся и шагнул за порог, в промозглую пустоту лестничной клетки.

Она осталась стоять в коридоре, сжав кулаки, тяжело дыша, словно только что пробежала марафон. А он спускался по выщербленным бетонным ступеням и с каждым шагом чувствовал, как с его плеч сваливается тяжеленный, невыносимый груз земного бытия. Там, впереди, за КПП пирса, его ждал черный, обледенелый корпус лодки. Там всё было просто, логично и подчинялось Уставу. Там он был Богом.

А на берегу, в этой бетонной коробке с текущим краном и югославской стенкой прапорщика Миши, он был бессилен. И, наверное, именно поэтому он так рвался в море — потому что только там, на глубине в триста метров, он мог наконец-то нормально дышать.

Дверь за его спиной так и не закрылась. Наоборот, она распахнулась еще шире, с размаху ударившись ручкой о стену — так, что с потолка сиротливо посыпалась советская побелка. В пролет подъезда, гулко отражаясь от обшарпанных стен, полетел финальный, сокрушительный аккорд. В нем звенела вся накопленная веками женская ярость на мужскую тягу к горизонту, усиленная теснотой гарнизонного быта.

— В экипаж он свой сраный побежал! — сорвался на визг голос с третьего этажа; она перегнулась через перила, словно пытаясь достать его словами. — Экипаж ему, видите ли, семья! Братство прочного корпуса! А мы тут кто?! Береговая обслуга?! ПЗМ — пункт заправки мужа борщом и чистыми трусами?!

Командир молча миновал лестничный марш. Его надраенные ботинки отбивали глухой, размеренный ритм. Шаг. Еще шаг.

— Погоны у него золотые! Звезды здоровенные, капитан первого ранга! — летело сверху. — А сам — говна кусок! У нас дверца шкафа на синей изоленте висит! Краны мироточат круглосуточно! Стиралка — допотопная «Сибирь», центрифуга еще при Андропове сгорела! Я твои командирские простыни руками выжимаю, суставы выворачиваю, пока ты там на свои кнопки давишь!

Этажом ниже скрипнула соседская дверь. В щель высунулся любопытный нос жены мичмана из электромеханической боевой части. Увидев спускающегося командира с окаменевшим лицом, нос деликатно втянулся обратно, а дверь бесшумно слилась с косяком. На флоте субординацию блюли даже в вопросах семейных скандалов. Впрочем, у этого мичмана дома диалоги были примерно такие же.

— Иди, иди! — захлебывался голос наверху, уже смешиваясь с воем завывающей в щелях пурги. — Железяка твоя тебя заждалась!

Он толкнул обледеневшую, тяжелую подъездную дверь плечом и шагнул в полярную ночь. Ветер немедленно швырнул ему в лицо горсть колючего, злого снега, словно запечатывая звуки кухонного трибунала.

Вот в этом и заключалась главная трагикомедия флотского бытия, тот самый экзистенциальный тупик. Государство доверяло этому человеку оружие Судного дня, право стирать с лица земли материки. Но в рамках одной малогабаритной квартиры он был тотально, абсолютно низложен из-за сгоревшей центрифуги и куска синей изоленты. Починить кран он, конечно, мог, да всё руки как-то не доходили…

Он шел к пирсу, глубже втягивая голову в воротник канадки. С каждым шагом спина его распрямлялась. Там, впереди, за пеленой снега, лежала огромная стальная субмарина, где всё работало по законам физики и Устава, где не было сломанных стиральных машин и где он снова становился Царем, Богом и Воинским начальником.

Пирс встретил его колючей полярной крошкой, швырнув в лицо горсть ледяного крошева. Но командир даже не сощурился. С каждым шагом по обледенелым доскам причала его спина, согнутая под тяжестью кухонного трибунала и сломанной стиральной машины «Сибирь», распрямлялась.

Там, позади, в малогабаритной хрущевке, остался жалкий «кусок говна», не способный победить капающий кран. А здесь, у трапа, где из черной полыньи хищно горбилась спина атомного ракетоносца, начиналась его епархия. Вахтенный у трапа вытянулся в струну, отдав честь так, словно перед ним материализовался сам Нептун. Командир козырнул в ответ, шагнул на сходню и нырнул в рубочный люк.

Спуск по вертикальному трапу был сродни обряду экзорцизма. С каждой ступенью въевшийся в поры запах мокрого белья и домашнего скандала вытеснялся густым, первобытным духом субмарины — смесью озона, регенерации, соляра и перегретого трансформаторного масла. Этот запах действовал как сыворотка правды. К моменту, когда его хромовые ботинки коснулись палубы центрального поста, метаморфоза завершилась. Из забитого бытом мужа он кристаллизовался в Божество. Абсолютное, непререкаемое и жаждущее сатисфакции.

— Командир в “центарльном”! Смирррр-но! — разорвал тишину центрального поста доклад дежурного.

"Центральный" замер. Замерли стрелки на манометрах, затаил дыхание гирокомпас. Подводники — народ чуткий, они спинным мозгом, сквозь переборки чувствуют перепады атмосферного давления в командирской душе. И сейчас барометр в центральном посту показывал глухой, беспросветный шторм.

Командир медленно обвел взглядом ЦП. Здесь не было синей изоленты. Здесь были титан, сталь, уран и полторы сотни живых механизмов, обязанных работать безупречно. И вся та кинетическая энергия унижения, накопленная под обстрелом мокрого полотенца, требовала немедленного выхода..

Взгляд Божества остановился на старпоме. Старпом стоял навытяжку, преданно поедая начальство глазами. Но под форменной тужуркой старпома билось сердце такого же точно «бытового инвалида», которому час назад жена проела плешь из-за некупленных сыну чешек и сгоревшего утюга. У старпома дома тоже была своя личная, суверенная Марфушенька.

— Старший помощник, — голос командира был тих, но от этого шепота у акустика в соседнем отсеке вспотели ладони. — Это что за порнография у вас на пульте общекорабельных систем? Вы офицер управления атомным крейсером или буфетчица на вокзале? Почему тумблеры заляпаны? Почему вахтенный журнал лежит раскрытым страницами вниз, вы их что помять или порвать решили?

Командир сделал паузу, втягивая ноздрями воздух, и нанес ядерный удар:

Вы не экипаж! Вы стадо пассажиров на тонущей барже! У вас не боевой корабль, а плавучая богадельня! Мне что, корабль ни на секунду оставить нельзя, и вообще на вас положиться невозможно? А вас, товарищ капитан второго ранга, все жду, когда же вы вспомните, как офицерские погоны носить!

Это была классика жанра. Симфония, часть "престо аппассионато". Командир разрядил свою домашнюю батарею в старпома досуха, выплеснул на него всю свою бессильную злобу на жену, на текущий кран, на директора анапской птицефабрики. Выдохнул, развернулся на каблуках и ушел в свою каюту — пить чай и курить, чувствуя, как в груди разливается блаженная пустота и покой.

В центральном посту запустилась цепная реакция. Вечный флотский двигатель внутреннего сгорания нервной системы.

Старпом, бордовый от полученной дозы радиации, дождался щелчка командирской двери. Развернуться и наорать на начальника он не мог — Устав запрещал. Но Устав не запрещал передать эстафетную палочку страдания дальше. Старпом повернулся к командиру электромеханической боевой части (БЧ-5). Механик был виноват лишь в том, что попался на глаза. У механика дома текла крыша, а жена обещала уехать к маме в Вологду.

— Значит так, товарищ командир БЧ-5! — взревел старпом, сбрасывая на подчиненного командирский гнев, щедро приправленный мыслями о сгоревшем утюге. — Если у вас в трюмах такая же помойка, как на пульте, я вас лично расстреляю перед строем! Ваши мичманы расслабились! Зажирели! Это не турбинный отсек, это хлев! Чтобы через час всё блестело, как у кота тестикулы! Выполнять!

Механик, проглотив ком обиды (он только вчера сам чинил этот пульт, обматывая провода той самой проклятой синей изолентой), пулей вылетел из центрального поста и помчался в турбинный отсек. Там он выстроил мичманов. В глазах механика горел огонь разведенной жены и ненависть к старпому. Мичманам было объявлено, что они не флотская элита, а кизяк, случайно попавший на флот по недоразумению военкомата. Что их отсек похож на привокзальный сортир эпохи упадка Римской империи, и что если через пятнадцать минут на пайолах останется хоть молекула пыли, он вывернет их мехом внутрь.

Мичманы, люди прожженные и циничные, выслушали это стоически. Они знали правила игры. Как только спина механика скрылась за переборочным люком, старший мичман, у которого жена вчера разбила сервиз «Мадонна», спустился в нижний ярус отсека. Те напали на "годков". А те, по цепочке событий, ушли на самое дно.

Там, в самом низу пищевой цепи, обитали «караси» — матросы-первогодки, прибывшие с учебки. Они шоркали палубу ветошью, думая о далеких гражданских девушках и жареной картошке.

"Годок" навис над ними коршуном. В его крике слились воедино крики жены командира, жены старпома, жены механика, жены мичмана, и вопль той девчонки, которая не дождалась его и выскочила замуж. Вся боль растоптанного мужского самолюбия гарнизона легла на хрупкие плечи восемнадцатилетних пацанов из-под Рязани и Мукачева.

— Карасина ты рыбная! — заорал "годок" так, что перекрыл шум механизмов. — Ты палубу моешь или девку за ляжку гладишь?! Откуда вас таких деревянных набирают?! Будешь драить эту железяку до тех пор, пока я в ней свое отражение не увижу! За работу, бегом!!!

И «карась», ошалевший, ничего не понимающий, падал на колени и начинал исступленно тереть палубу. Он втирал в эту сталь всю ту агрессию, которая зародилась пару часов назад в офицерской хрущевке из-за простой бытовухи.

Колесо сделало полный оборот. Кинетическая энергия бабьего бунта, пропущенная через трансформатор воинской иерархии, конвертировалась в идеальную чистоту и боеготовность атомного подводного крейсера стратегического назначения.

Механизм работал безупречно. Ибо на флоте всё взаимосвязано: если где-то на берегу капает кран, значит, в море на глубине триста метров кто-то прямо сейчас будет до седьмого пота драить медную бляху. И в этом заключалась высшая, необъяснимая гармония флотского бытия.

Но давайте поговорим о тех, кто все же сумел прорвать оборону Золотой Рыбки и сделал из своей жены Владычицу Морскую.

И это сущая правда. Флотские архиереи — убеленные сединами адмиралы и контр-адмиралы — в океане повелевали стихиями, атомными реакторами и тысячами матросских душ. Но стоило их лакированным туфлям коснуться железа родного пирса, и направить стопы свои в сторону домашнего очага, как божественная сущность стремительно испарялась. На берегу их ждали персональные небожительницы. Жены слепленные из того же самого евиного теста. Те самые владычицы морские, которые твердо усвоили: звезды на мужниных погонах вышиты исключительно их, женским, монументальным терпением. И по возвращении со службы грозу морей ждал не только рассольники да борщи, но и тот же самый ритуальный вынос мозга с привлечением духовых инструментов, где лейтмотивом звучало: «Если бы не я, ты бы до сих пор катером на реке Вонючке командовал».

Именно поэтому флотские небожители так истово любили море и так старательно избегали берега.

Как пример, командир NN-ской дивизии атомных ракетоносцев. Это был человек широкой души. Досуга у него особо не случалось, а на досуге, любил он выпить с боевыми товарищами в штабе, причем выпить капитально — до положения риз, как говорят в церкви, когда архитектоника застолья плавно перетекает под стол. Почему в штабе? Тому была причина.

Естественно, флотская душа периодически требовала перенести праздник жизни в домашние пенаты, ибо в Доме Офицеров особо не побухаешь, а в гарнизонном кабаке полно подчиненных - не охота пред ними в пьяном виде светиться. А дома… тут на пути вставала его собственная «царица» — дама сурового нрава и немецких кровей. Перспектива обслуживать пьяных подводников вызывала у нее глубокое эстетическое отторжение, о чем она немедленно и громогласно сообщала мужу.

Тогда контр-адмирал Е. решил применить тактический обход с фланга. «Дорогая, ты не будешь утруждаться», — заявил он и внедрил в штатное расписание квартиры вестового. Выбор пал на толкового грузинского паренька, который на кухне творил настоящую магию. Но именно это их кулинарное превосходство и заложило под семейный очаг торпеду.

Апокалипсис случился во время визита одного флагманского товарища, бывшего сокурсника. Вестовой-грузин расстарался: на столе благоухали пряности, лобио таяло во рту, мясо истекало соком. Хозяйка тоже решила постараться, и сготовила фирменный померанский холодец, который контр-адмиральша, повинуясь зову тевтонских предков, щедро залила уксусом.

Гость, старый морской волк, лишенный всякого светского политеса, весь вечер наворачивал грузинские яства, нахваливая кокшу до небес. Адмирал Е. покрывался испариной, пинал друга под столом, отчаянно семафорил бровями на холодец: «Похвали блюдо жены, дурила!». Гость не понял, вздохнул, зачерпнул холодца, пожевал и вынес приговор:

— Ну и кислятина... Пропало что-ли? Уксуса-то зачем столько бухнули?

Адмиральша немецких кровей даже бровью не повела. Лишь одна продольная морщина на её лбу телеграфировала муженьку о предстоящей картапупе. Она не стала бить посуду при госте — статус не позволял, да и посуду она эту так долго собирала не для того чтобы ее колошматить. Но как только за флагманом закрылась дверь, воздух в квартире похолодел до абсолютного нуля.

— Значит так, — процедила она сквозь зубы. — Если этот твой генацвале еще раз появится на моей кухне — я убью вас обоих. И если я хоть раз от кого-нибудь из твоих казарменных гостей услышу, что моя еда хуже матросской стряпни... Тебе кранты, Ты лишишься и звезд, и должности, и пенсии. А пока чтобы никаких твоих флотских дружков у меня в доме не было!

И комдив знал — она не блефует. Компромата у нее за годы гарнизонной жизни накопилось на три трибунала. С вестовыми пришлось завязать, как и с посиделками на дому.

Спустя какое-то время, адмиральшу немного отпустило, и комдив Е. предпринял новую попытку приобщиться к домашнему уюту. Ранним субботним утром к нему заглянул еще один старый товарищ. Этот друг, флагманский механик, был известен своей эксцентричной мимикрией: он обожал шастать по пирсам инкогнито, напялив простой ватник “РБ” и безликую офицерскую шапку-ушанку. Добирался до вахтенного, слушал окрик: «Эй, мужик, куда прешь?!», а потом молча показывал свое обличье контр-адмирала, наслаждаясь предынфарктным состоянием матроса и дежурного офицера.

Вот в таком непрезентабельном виде, в ватнике, пахнущий соляркой и пролетарской свободой, он и завалился к Е.

Супруга, окинув презрительным взглядом этот люмпен-маскарад, заявила:

— Готовить вам, алкашня, не буду. Жрите сами, что найдете. И ватник этот не смейте на вешалку гардероба вещать, измараете все! — и гордо удалилась заниматься стиркой.

Адмиралы не расстроились. Повесили телогрейку на спинку кухонного стула. Нашлась водка, нашелся балык. Ножик чиркнул по рыбе, стаканы наполнились влагой. Рядом, шлепая ногами в колготах по паркету, нарезал гостивший на каникулах шестилетний внук контр-адмирала Е.

Слово за слово, стакан за стаканом, водочка развязала языки, и дед с гостем обратили взор на подрастающее поколение.

— Ну что, боец? — гаркнул гость в ватнике. — Кем расти думаешь? Пойдешь, как дед, в прочный корпус? Подводником станешь?

— Нет! — звонко отрезал шестилетний отпрыск. — Я хочу стать космонавтом!

В головах двух нетрезвых флотских стратегов мгновенно замкнуло контакты. Космос? Да это же та же самая автономка, только воды за бортом нет!

— Ах, космонавтом? — заржал гость. — А ты знаешь, сопляк, что половина космонавтов — это те кого в подводники не взяли? Ты к невесомости готов? К шлюзованию?

— Готов! — крикнул внук.

— Тогда слушай мою команду! Сейчас будем отрабатывать выход в открытый космос через торпедный аппарат!

Гость скинул со спинки стула свой необъятный, задубленный на северных ветрах ватник. Два контр-адмирала, два повелителя атомных бездн, схватили шестилетнего пацана и с гиканьем начали запихивать его головой вперед в узкий, черный рукав фуфайки.

Внук вопил благим матом, барахтался, сучил ногами, застревая в ватной теснине, а два пьяных дурака надрывали животы от смеха:

— Давай, продувайся! Пошел-пошел! Готовится продувка шлюза! Сейчас звезды увидишь, Гагарин! "Поехали!"

И тут на сцену вышел Рок.

В дверях гостиной возникла контр-адмиральша. В руках у нее был таз с только что выстиранным, тяжелым от воды бельем.

Секунду она созерцала эту сюрреалистическую картину: два седых пьяных идиота пытаются пропихнуть вопящего наследника сквозь рукав телогрейки. Никаких слов не последовало. Таз с грохотом рухнул на пол. Царица молча выхватила тяжеленное мокрое махровое полотенце, и шагнула вперед.

Это была беспощадная ковровая бомбардировка. Тяжелая мокрая ткань с пулеметной частотой со свистом обрушилась на спины, шеи и плечи флотских архиереев. Два контр-адмирала, перед чьей мощью трепетали натовские эскадры, бросив «космонавта», в панике метались по периметру ковра, пытаясь увернуться от карающей десницы матриархата, сбивая стулья и скуля от жгучих ударов.

Больше контр-адмирал Е. боевых товарищей домой не приглашал. Потому что торпеды, ракеты и глубинные бомбы — это, конечно, страшно. Но против мокрого полотенца в руках оскорбленной женщины бессилен даже атомный флот…

Когда гул турбин затихает в базе, а эхо адмиральского гнева растворяется в коридорах штаба, наступает странная, звенящая тишина. В этой тишине отчетливо слышно, как в тысячах гарнизонных квартир — от Севастополя до Гаджиево — капают неисправные краны, отсчитывая секунды чьих-то несложившихся надежд и великих свершений.