Мне с моим другом свезло. Уволились в июле 1991 года. Но! Дружище в свой отпуск гонял в Казань по гражданке ( май 1990 года), как и все остальные кто на то время служил в ПрибВО. 1990 год - это год когда конкретно началась возня на Кавказе, когда начали помаленьку выводить войска из стран Варшавского договора, это когда средь бела дня спиздили статую дедушки Ленина на Лайсвис аллее (газета "Красная звезда" июль-агуст 1990 года, дату точно не помню) за сорок ёбаных минут. Это демонстрации непонятных челиков с транспорантами, на которых было написано "Ivan - domoi" ( призыв был непонятен, толи им полы домыть, толи желали чтоб мы свалили до дому). Это кооперативные магазины, где всё можно было купить. Но за валюту. В 1990 году. Это прикомандированные "вованы", которые брякают своим дубьём об цинковые тазики, которые они называли щитами, и мешали остальным "военам" нормально проводить время. Это когда по телеку в располаге можно было смотреть до 30 западно-европейских каналов. Ну и 13 января 1991 года, Вильнюс, телецентр.
Человек есть то, что он ест. А матрос ест то, что ему дадут.
Людвиг Фейербах (в адаптации кока)
Перед отправкой на флот случилось чудо – меня выпустили в увольнение. Первый и последний раз.
Северодвинск, вид с дрона
Северодвинск летом – это город-призрак. Мертвый сезон. Все, у кого были деньги или родственники на юге, свалили. Улицы пусты, ветер гоняет пыль.
Я, лысый, в мешковатой робе, забрел в какую-то столовку, поел человеческой еды за свои небольшие деньги. А потом, от безысходности, пошел в Драматический театр. Давали какую-то перестроечную муть про гласность и совесть.
Постановка была неплохая, но более интересный спектакль разворачивался в зале.
Передо мной сидела мамаша с дочкой моего возраста. Девушка – кровь с молоком, этакий пЭрсик. Я дышал ей в затылок перегаром казенной каши.
Они оборачивались. Бросали на меня взгляды – как на таракана, выползшего из щели. Брезгливый, с опаской. Мол, сидит тут какое-то недоразумение, портит культурный фон.
Зато на курсантов Школы техников («шиташников»), сидевших рядом, мать и дочь взирали с вожделением. У тех – форма с иголочки, погончики, будущее. А у меня – лысая голова и перспектива чистить гальюны. Классовое расслоение, однако.
К осени Империя догнила окончательно, и флоту срочно понадобилось свежее мясо. Нас, недоученных «карасей», решили распихать по экипажам досрочно.
В конце сентября остатки нашей тысячи собрали, выдали рундуки (вещмешки с барахлом) и погнали строем на вокзал. Погрузили в эшелон. Третья полка (багажная) стала моим временным домом.
Но было счастье. Нам выдали Сухой Паёк. Впервые за полгода я наелся. Жрал тушенку прямо из банки, закусывал галетами и понимал, что жизнь удалась.
Поезд тронулся. Мы ехали из осени в зиму. Выехали в шесть утра, а прибыли в Североморск глубокой ночью. И попали в Мордор...
Нас пригнали на ПТК (приемно-техническую комиссию) Североморска. Это были огромные авиационные ангары. На улице минус 25. В ангаре – «Ташкент», минус 10.
Выстроили на плацу, провели шмон рундуков. Селекция выглядела впечатляюще. У кого не хватало носков или кальсон – тех сразу отсеивали в роту охраны (видимо, стеречь то, что еще не сперли). У кого комплект – тех в элиту, в экипажи.
Я попал в категорию «счастливчиков». Но мой «покупатель» где-то загулял. Как потом выяснилось, экипаж учился в Палдиски (Эстония), а второй – болтался в море. Про меня тупо забыли. Я завис на ПТК на два месяца.
ПТК того времени – это чистилище. Толпы голодных, злых матросов. Кормили нас по принципу «Чтобы не сдохли, но и не жили». В меню – гнилая, черная, мороженая картошка. Сваренная на воде. Без масла. Без соли. Без совести. Это месиво называлось едой. Жрать его было невозможно, не жрать – смертельно.
Каждый день нас гоняли на «работы». Чистить снег, долбить лед, убирать свинарники (где свиньи питались лучше нас), кочегарить в котельной.
Я быстро понял: кто работает – тот умирает. Надо гаситься. И тут прозвучал вопрос старшины:
– Кто умеет ремонтировать лопаты?
Лес рук отсутствовал. Лопат было море, все сломанные, инструмента – ноль. Дураков нет.
– Я! – сделал шаг вперед матрос Тузов.
Расчет был прост: раз нет инструмента, значит, нет и работы.
Меня отвели в какую-то каморку, заваленную черенками и ржавым железом. Я заходил туда, создавал видимость бурной деятельности, чинил пару черенков с помощью мата и кирпича, а потом… потом просачивался в библиотеку.
Библиотекарша, женщина святая и одинокая, смотрела на меня, как на йети, который вдруг попросил скрипку:
– Вам чего, матрос?
– Лескова. И, пожалуй, публицистику Льва Толстого. Весь том. Она выдавала.
Я забивался в самый темный, теплый угол между стеллажами и читал. Пока мои товарищи долбили лед ломами на ветру, я погружался в мир русской классики. Прочел всего Лескова. Осилил Толстого. Я стал, пожалуй, самым начитанным ремонтником лопат в истории Северного флота. Интеллигенция выживает при помощи мимикрии.
И вот в один из снежных дней нас повели в кино. Фильм показывали раз в неделю, по воскресеньям. Это был единственный луч света в царстве мороженой картошки.
Мы сидели в холодном зале, грели друг друга боками. Смотрели на экран.
Вдруг сеанс прервали. Вспыхнул свет. На сцену вышел офицер. Лицо серое, уставшее.
– Товарищи матросы, – сказал он буднично, как объявляют об отмене ужина. – Советского Союза больше нет.
В зале повисла тишина.
– Теперь мы служим в СНГ. Кина не будет. Выходи строиться.
Мы вышли. Телевизоров не было, газет нам не давали. Создалось ощущение: Империя, которая казалась вечной, рухнула, пока мы смотрели кино.
Но нам было плевать. Больше волновало, дадут ли сегодня на ужин хоть каплю масла в эту проклятую мороженую картошку…
