Я думал, война проиграна. Я думал, война выиграна. Я думал, война кончилась.

Я ошибался.

В тот вечер я сидел у печки, перебирал старые фотографии. Нина, Аркадий, Гордеев, я сам — молодой, в кожаной куртке, с глупой улыбкой. Другие времена.

В дверь постучали. Три удара. Пауза. Два.

Я вздохнул. Отложил фотографии. Взял кочергу — на всякий случай — и открыл.

В дверях стоял Гордеев. Весь в снегу, шапка набекрень, усы заиндевели. Глаза — как у волка, который три дня не ел.

— Здорово, Боря, — выдохнул он облаком пара.

— Заходи, Степан. Простынешь.

Он вошел, затоптал снег, сел на ящик. Протянул руки к печке. Я налил ему чаю, плеснул коньяку из початой бутылки. Он отхлебнул, закашлялся.

— Плохие дела, Боря.

— Рассказывай.

— Он приехал. Сегодня утром. С поездом. Два вагона своих. Занял гостиницу «Приморская», выставил охрану по периметру. Час назад был у мэра.

— Кто?

Гордеев посмотрел на меня. Долго. Тяжело.

— Лом. Помнишь такого?

Я замер. Чай обжег пальцы.

— Лом? Тот самый?

— Тот самый.

Я помнил. Еще бы я не помнил. Лом — это кличка. Настоящее имя — Григорий Маркович Сазонов. В девяностых он держал весь Урал. Его боялись так, что при одном имени у людей подгибались колени. Он не просто убивал — он дробил. Кости, судьбы, города. Говорили, он может взять любой населенный пункт голыми руками, просто потому что люди сами отдадут ему всё — лишь бы не трогал.

В девяносто пятом его взяли. Посадили на двадцать лет. Вышел через четыре — то ли срок скостили, то ли купил всех. Теперь здесь.

— Зачем ему Приморск?

— А ты думал, Клоун просто так сидел? Лом под него копал. Клоун его людьми торговал, пару раз кинул на бабки. Лом вышел — и решил разобраться. Только Клоун уже в тюрьме. Теперь Лом хочет всё. Порт, рынки, заводы. И тебя.

— Меня?

— Ты его людям ночью навалял хорошенько. Он помнит. Он вообще всё помнит.

Я молчал. В печке трещали дрова. Коньяк в кружке отливал янтарем.

— И еще, Боря. Он знает про тебя. Всё знает. Спрашивал: «Где этот ваш ряженый? Я хочу с ним поговорить. Один на один».

— Что сказал?

— Сказал, что ты умер. Ушел в тундру и не вернулся.

— Поверил?

— Нет.

Гордеев ушел. А я сидел и смотрел на огонь. Лом. Вот оно что.

Утром я поехал в центр. Просто посмотреть своими глазами.

Гостиница «Приморская» стояла на главной площади — старая, еще купеческая, с лепниной и колоннами. У входа — двое в черных бушлатах. Не шестерки, нет. Профессионалы. Стоят ровно, смотрят в оба, руки на поясе. Взгляд холодный, цепкий.

Я прошел мимо, не останавливаясь. Краем глаза заметил, как один проводил меня взглядом до самого угла.

На рынке было тихо. Торговцы шептались, оглядывались. Колян-байкер — старый друг, торгует мотоциклами рядом — увидел меня, махнул рукой.

— Боря, ты слышал?

— Слышал.

— Люди говорят, он уже всех перетряс. Порт его, рынки его, мусора его. Крыша теперь одна на всех. Лом дает — Лом берет.

— А люди?

— Люди молчат. Боятся так, что в сортир по ночам ходят с ведром.

Я кивнул. Пошел дальше. Смотрел, слушал. Город боялся. Это чувствовалось в воздухе, как запах гари.

На третий день меня нашли.

Я возвращался с рынка, нес мешок картошки. Из-за угла вышли трое. Встали на пути. Обычные с виду — куртки, шапки, валенки. Но глаза не те. У простых людей глаза другие.

— Борис Николаевич? — спросил один. Лет тридцать, щербатый, с золотым зубом.

— Допустим.

— Григорий Маркович просит вас заехать. Поговорить. По-хорошему.

Я посмотрел на них. Молодые, крепкие, спокойные. Не шелупонь — бойцы. Руки в карманах, но чувствуется: стволы там.

— Передайте Григорию Марковичу: если хочет поговорить, я слушаю. Но пусть приходит сам. Без свиты. Адрес знает.

Я развернулся и пошел. Спиной чувствовал взгляды, но не обернулся.

На следующий день он пришел сам.

Я сидел в гараже, точил нож. Обычное дело — точишь, думаешь, время идет.

Дверь открылась без стука.

Вошел человек.

Росту в нем было под два метра. Плечи — косая сажень. Лицо грубое, тяжелое, будто топором тесали. Нос сломан, скулы как камни, глаза маленькие, глубоко посаженные, смотрят в упор. Ни злобы, ни угрозы — просто сила. Такая сила, от которой у нормальных людей сердце в пятки уходит.

Одет просто: черный свитер грубой вязки, армейские штаны, кирзачи. Шапку снял, держит в руке — лысый, с широким шрамом через весь череп.

— Здорово, Борис, — сказал он. Голос низкий, ровный, как гул трансформатора. — Я Григорий. Можно Лом.

Я не встал. Продолжал точить нож. Лезвие скрежетало по камню.

— Заходи. Раздевайся. Чай будешь?

— Буду.

Я кивнул на табурет. Он сел — табурет жалобно скрипнул, но выдержал. Я налил ему чаю в кружку, плеснул коньяку. Он отхлебнул, поморщился.

— Хороший коньяк. Французский?

— Армянский. Пять звездочек.

— Уважаю.

Молчали. Минута, две. Только ветер выл за стеной и нож скрежетал о камень.

— Ты не боишься меня, — сказал он. Не спросил — констатировал.

— Боюсь. Но страх делу не помощник.

— Это ты в тундре научился?

— В тундре.

Он кивнул. Отхлебнул еще чаю. Смотрел на меня, на стены, на инструменты. Взгляд цепкий, всё замечает.

— Я про тебя много слышал, Борис. Ночной Дозорный. Лупил братву, заступался за слабых. Люди тебя помнят. Даже сейчас, когда ты вроде как тихо сидишь, шепчутся: «Дозорный вернется, Дозорный всех накажет».

— Люди много чего шепчутся.

— Я пришел предложить дело. Город большой, места хватит всем. Мне нужен человек, которому народ верит. Который знает улицы. Который умеет работать по ночам.

— Я торгую запчастями, Григорий Маркович.

— Я заплачу больше. Много больше. Дом купишь, машину, бизнес откроешь. Будешь жить — не тужить.

Я отложил нож. Посмотрел на него в упор.

— Не в деньгах дело.

Он усмехнулся. Не зло — устало, тяжело.

— А в чем? В принципах? Дерьмо все твои принципы, Борис. Посмотри вокруг — бардак, разруха, нищие. Раньше, при Советах, порядок был. Теперь нет ничего. Либо я, либо хаос. Третьего не дано.

— Третье всегда есть.

— Что? Ты со своим геройством? Двойное Дно? Я слышал про него. Хорошая сказка. Жалко мужика — правильный был. Но сказки кончаются. Реальность — это я.

Он встал. Прошелся по гаражу, разглядывая инструменты. Остановился у фотографии на стене — той самой, где мы с Аркадием, молодые, в обнимку.

— Это он?

— Он.

— Лицо страшное. Говорят, кислота?

— Кислота.

Лом кивнул. Помолчал. Потом сказал тихо:

— Я таких уважаю. Которые до конца стоят. Ты тоже такой, Борис. Потому я и пришел сам. Не послал шестерок. Уважаю.

Он повернулся ко мне. Глаза его блеснули в свете печки.

— Месяц даю. Подумай. Будешь со мной — озолочу. Будешь против — сотру в пыль. И не только тебя. Твоих тоже. Сестру твою в Сосновке, племянников. Всех. Ты меня знаешь — я слов на ветер не бросаю.

Он пошел к двери. На пороге обернулся.

— Чай хороший. Спасибо.

Дверь закрылась. Я остался один. В гараже стало тихо — только печка гудела и сердце колотилось где-то в горле.

Месяц. Месяц тишины. А потом — буря.

Месяц пролетел как один день. Я работал, торговал, ловил рыбу. Но каждую ночь выходил на улицы. Не в маске — так, просто ходил. Смотрел. Слушал. Запоминал.

Город менялся на глазах. Люди Лома вросли в улицы, как корни деревьев. Открылись новые ларьки, заработали склады. Портовые краны задвигались быстрее. Лом платил хорошо — это знали все. Кто работал на него, жил лучше других.

Но была и другая сторона. Тех, кто отказывался, находили в канавах. Свидетелей запугивали. Милиция смотрела сквозь пальцы — Лом платил и им. Щедро платил.

На пятнадцатый день я увидел это своими глазами.

Шел ночью через пустырь за вокзалом. Услышал крики. Метнулся в тень, выглянул.

Трое ломовских избивали парня. Молодой совсем, лет двадцать, в рабочей спецовке. Лежал на снегу, закрывал голову руками, а они били — ногами, палками, чем попало.

— Где бабки, сука? — орал один. — Где должок, падла?

Парень мычал, хрипел, но денег у него не было. Я видел это по глазам — не было.

Я шагнул из тени.

— Хватит, — сказал негромко.

Они обернулись. Трое. Здоровые, злые, разгоряченные кровью.

— А ты еще кто? — спросил тот, что с палкой.

— Неважно. Валите отсюда.

Он засмеялся. Шагнул ко мне. Палка свистнула в воздухе.

Я ушел с линии, перехватил руку, дернул. Палка вылетела, он полетел лицом в снег. Второй прыгнул — я встретил его коленом в живот. Третий достал нож, но я выбил нож раньше, чем он успел замахнуться. Потом добавил локтем в челюсть — хрустнуло приятно.

Все трое лежали на снегу, кто стонал, кто молчал. Я наклонился к парню.

— Вставай. Идти можешь?

Он смотрел на меня расширенными глазами.

— Ты... ты кто?

— Иди, — сказал я. — И никому не рассказывай.

Он побежал, спотыкаясь, оглядываясь. А я посмотрел на троих. Тот, с палкой, пытался встать.

— Лому передай, — сказал я. — Скажи: Дозорный передавал привет.

И ушел в темноту.

Наутро город гудел. Лом потерял троих бойцов — не убитых, но униженных. Кто-то шептался про Дозорного. Кто-то крестился. Кто-то просто молчал и боялся радоваться.

Через неделю я ударил снова.

Склад с оружием на окраине. Охрана — шестеро. Я зашел со стороны железной дороги, перелез через забор, снял часового. Потом второго. Потом подложил тротил в штабель ящиков.

Взрыв был такой, что в центре города стекла задрожали. Полнеба озарилось. Люди высыпали на улицы, смотрели на зарево. Лом потерял товара на полмиллиона долларов — может, больше.

Еще через два дня — портовый кран. Главный, самый большой. Я перерезал тросы ночью, когда ветер завывал так, что ничего не слышно. Кран рухнул в воду, подняв волну, которая залила полпричала. Порт встал на три дня.

Лом злился. Это чувствовалось даже сквозь стены. Его люди рыскали по городу, но я уходил. Я знал каждую крышу, каждый подвал, каждый чердак. Я вырос в этом городе.

На двадцать пятый день ко мне пришли.

Не ломовские — свои. Простые люди.

Человек десять собралось в гараже. Рабочие с судоремонтного, рыбаки, даже пара бабок с рынка. Стояли, мяли шапки в руках, переглядывались.

— Борис Николаевич, — сказал старший — дядя Паша с рыбокомбината, я его лет десять знал. — Помоги.

— Чем, дядь Паш?

— Лом наших девок забирает. В притоны. Тех, кто отказывается платить. У Сидорова дочь пропала. У Петровича жена. У Светки с пятого дома — сестра. Милиция молчит. Больше не к кому.

Я смотрел на них. Усталые, затравленные, с красными глазами. Такие не приходят просто так.

— Чем я помогу?

— Ты Дозорный. Мы знаем. Ты можешь.

— Дозорного нет. Был да сплыл.

— А мы верим. Мы помним.

Я молчал долго. Потом кивнул.

— Идите. Я подумаю.

Они ушли. А я достал из сундука маску. Старую, кожаную, с дырой от пули. Десять лет она лежала на дне. Десять лет я думал, что больше не надену.

Надел.

Три ночи я выслеживал. Четвертой — нашел.

Притон помещался в старом бомбоубежище на окраине, возле нефтебазы. Место глухое, темное, ни фонарей, ни людей. Идеальное для такого дела.

Я подобрался со стороны пустыря. Лежал в снегу, смотрел в бинокль. Вход один — тяжелая железная дверь. Сверху вентиляционная шахта, узкая, но я пролезу. В тундре и не такое лазили.

Охрана — четверо. Двое у входа, курят, переминаются с ноги на ногу. Двое внутри, на посту. Часовые меняются каждые два часа.

Я ждал. Час, второй. Мерз так, что зубы стучали, но я терпел. В тундре научился.

В три ночи двое у входа зашли погреться. Я рванул к шахте. Подтянулся, пролез. Темнота, теснота, пахнет сыростью и мазутом. Полз по-пластунски, слышал, как внизу разговаривают.

Вылез в коридоре. Бесшумно спрыгнул. Первый пост — за углом. Я шагнул, ударил ребром ладони по шее — охранник осел бесшумно. Второй обернулся, открыл рот, но я уже был рядом — апперкот в челюсть, хруст, готов.

Дальше — коридор, двери направо, налево. Из-за одной слышны голоса, смех, женский плач. Я толкнул дверь.

Комната. Человек десять. Трое ломовских с автоматами. Остальные — девки. Молодые, перепуганные, в нижнем белье. На нарах — клиенты, двое мужиков, пьяные, злые.

Я вошел. Они обернулись.

— Всем стоять, — сказал я. Голос из-под маски звучал глухо, но твердо.

Один из ломовских дернулся за автоматом. Я метнул нож — рукоять попала ему в лоб, он рухнул как подкошенный. Второй успел вскинуть ствол, но я уже был рядом — выбил, добавил коленом в пах, локтем в затылок. Третий побежал к двери — я догнал в два прыжка, схватил за шиворот, швырнул об стену.

— Я сказал: стоять.

Клиенты замерли. Девки смотрели во все глаза.

— Одевайтесь, — сказал я. — Быстро. И бегом на улицу. По одному, через черный ход. Там направо, через пустырь, к остановке. Никому не останавливаться.

Они бежали. Я считал. Десять, двенадцать, пятнадцать. Последняя, совсем девчонка, лет семнадцати, остановилась в дверях.

— Дяденька, а вы кто?

— Беги, — сказал я. — Не оглядывайся.

Она побежала.

Я поднял автомат одного из охранников. Вышел в коридор. Сзади застонал тот, которого я швырнул об стену. Я не обернулся.

На улице завыла сирена. Ломовские подняли тревогу. Я рванул через пустырь, пули свистели над головой, но я бежал. В тундре я научился бегать так, что волки отставали.

Ушел.

Утром город гудел. Двадцать три девки вернулись к родителям. Лом потерял точку, четырех бойцов и лицо. Говорили, он крушил всё в своем кабинете. Говорили, он поклялся найти меня и убить своими руками.

Я сидел в гараже, пил чай. Гордеев пришел через час.

— Ты с ума сошел, Боря, — сказал он. — Лом рвет и мечет. Он людей своих построил, сказал: «Найти Дозорного за три дня, или всех по стенке поставлю».

— Пусть ищет.

— Он найдет. У него глаз везде.

— Не найдет. Я знаю этот город лучше, чем он свой карман.

Гордеев покачал головой. Посидел, покурил, ушел.

А через два дня они нашли.

Я возвращался с рынка вечером. Подошел к гаражу — и замер. Дверь выбита. Внутри — погром. Инструменты разбросаны, печка опрокинута, фотографии порваны. На стене кровью написано:

«Ты труп. Лом».

Я стоял и смотрел. Сердце колотилось, но не от страха. От злости. Холодной, тяжелой, как тот самый лом, которым его прозвали.

Они тронули мое. Теперь мой черед.

Я знал, где его искать. Лом каждую пятницу ужинал в ресторане «Парус» на набережной. Второй этаж, окна во всю стену, вид на море. Охрана — двенадцать человек, все профессионалы. Плюс личная прислуга, плюс техника.

Я готовился три дня. Выследил всех, запомнил маршруты, нашел слабые места. В пятницу, в шесть вечера, я был на месте.

Ресторан стоял на самом берегу. Рядом — стройка, новый причал заливали бетоном. Краны, леса, бетономешалки. Идеально.

Я зашел через стройку. Перелез через забор, проскользнул мимо охраны — они смотрели в другую сторону. Поднялся по лесам на уровень второго этажа. Замер, слушал.

В ресторане играла музыка. Голоса, смех, звон посуды. Лом ужинал с людьми.

Я ждал. Час, два. Мерз, но терпел.

В девять вечера гости начали расходиться. Я насчитал пятерых. Потом еще троих. Остался Лом и двое охранников.

Я спустился по лесам, перепрыгнул на пожарную лестницу. Поднялся к окну. Заглянул.

Лом сидел за столом один. Перед ним — бутылка коньяка, тарелка с фруктами, пепельница полная бычков. Он смотрел на море и думал о чем-то своем. Охранники стояли у дверей.

Я рванул окно. Влетел внутрь.

Охранники дернулись, но я был быстрее. Первому — нож в плечо, второму — приклад автомата в лицо. Упали оба.

Лом даже не шелохнулся. Сидел, смотрел на меня. В глазах — ни страха, ни удивления. Только усталость.

— Здорово, Дозорный, — сказал он. — Ждал тебя. Садись, выпей.

Я не сел. Подошел ближе. Автомат смотрел ему в грудь.

— Ты тронул мое, Лом. Мой дом, мои вещи. За это платят.

Он усмехнулся. Налил коньяку в рюмку, выпил залпом.

— Я тронул твой гараж, Борис. А ты тронул мой бизнес. Склад, кран, притон. Мы квиты.

— Нет. Ты угрожал моей семье.

— Не трогал я твою семью. Слово дал — не трону. Пока ты со мной воюешь, а не с бабами, семья твоя цела будет. Я свое слово держу.

Я смотрел на него. Он не врал. Это чувствовалось.

— Тогда зачем гараж?

— Чтобы ты пришел. Чтобы поговорить. По-мужски, без лишних.

Он встал. Медленно, тяжело. Подошел к окну, встал спиной ко мне.

— Ты сильный, Борис. Я таких мало видел. Но война наша никому не нужна. Ни городу, ни людям, ни нам с тобой. Я предлагаю мир.

— Какой мир?

— Ты уходишь в тень. Насовсем. Исчезаешь. А я даю слово: город не трону. Будут порядок, работа, деньги. Люди вздохнут свободно. И твои — сестра, племянники — будут жить спокойно. Золотом осыплю, если хочешь.

Я молчал. Ветер выл за окном.

— А если не уйду?

— Тогда завтра утром Сосновка проснется без твоей сестры. Послезавтра — без племянников. А через неделю — без тебя. Я не шучу, Борис. Я никогда не шучу.

Я шагнул к нему. Вплотную. Он даже не дрогнул.

— Ты проиграешь, Лом. Потому что я не один.

— А кто с тобой? Город? Эти бараны? Они за тебя пальцем не пошевелят. Сдадут при первой возможности.

Я достал монету. Старый рубль, с двумя орлами. Подкинул высоко в воздух.

Лом смотрел на нее, не понимая.

— Это что, судьбу мою решаешь?

— Нет. Свою.

Монета упала мне в ладонь. Орел.

Я убрал ее в карман.

— Я ухожу, Лом. Но запомни: если тронешь моих — я вернусь. И тогда монету кидать не буду.

Я развернулся и пошел к окну.

— Стой, — сказал Лом.

Я обернулся.

— Ты правда веришь в эту хрень? В монетку, в судьбу?

— Верю.

— Зря. Судьбы нет. Есть только мы. И сила.

Я посмотрел на него долгим взглядом.

— Прощай, Григорий Маркович.

И прыгнул в окно.

Я упал на леса, перекатился, побежал. Сзади заорали, засвистели пули, но я уже нырнул в темноту стройки. Краны, бетон, арматура — я знал это место как свои пять пальцев.

Уходил долго, петлял, заметал следы. Только к утру добрался до гаража — вернее, до того, что от него осталось.

Сидел на развалинах, смотрел на рассвет. Солнце вставало над заливом красное, огромное, холодное.

Потом пошел на пирс. Долго сидел, смотрел на воду. Думал о Ломе, о городе, о людях.

Он был прав. Один я ничего не сделаю. Но и он не прав. Судьба есть. Просто она не в монетке. Она в людях.

Вечером ко мне пришли. Много людей. Рабочие, рыбаки, торговки с рынка, даже пацаны с района. Стояли молча, смотрели.

— Борис Николаевич, — сказал дядя Паша. — Мы с вами. Что делать — скажите.

Я смотрел на них. Обычные лица, усталые, но твердые.

— Завтра, — сказал я. — Завтра скажу.

Они разошлись. А я остался один. Достал монету. Подкинул высоко в небо.

Она упала в снег. Орел.

Я улыбнулся.

---

Наутро над Приморском встало солнце. Город просыпался, дымили трубы, шли люди на работу. А в гараже на окраине я точил нож и ждал ночи.

Война продолжалась.

Но теперь я знал: я не один.

Туби сонтинуед…

Поселился в старом районе, снял гараж, открыл торговлю запчастями. Дело пошло. Люди тянулись — не столько за железками, сколько за словом. Я умел слушать. Этому тундра научила: если молчишь достаточно долго, люди сами рассказывают тебе всё.

Вечерами сидел на пирсе, смотрел на залив, вспоминал. Там, за горизонтом, осталась моя прошлая жизнь. И люди, которых я любил.

Нины нет. Аркадия нет. Клоун, говорят, стал большим человеком. Владеет половиной города. В газетах портрет печатают. Уважаемый человек.

Я не судил. Кто я такой, чтобы судить? Я просто хотел покоя.

Покой — это единственное, чего у меня никогда не будет.

В тот вечер я сидел в гараже, перебирал карбюратор от «Тойоты». За окном моросил дождь, фонарь качался на ветру, и было в этом что-то до того домашнее, уютное, что я почти поверил: всё позади.

В дверь постучали. Три удара. Пауза. Два.

Я замер. Этого стука я не слышал десять лет. Его не могло быть. Его не должно было быть.

— Входи, — сказал я. Голос мой звучал ровно, хотя внутри всё сжалось.

Дверь открылась. Вошел Гордеев.

Он постарел. Сильно постарел. Седой, сгорбленный, в дешевом плаще, с которого текла вода. Но глаза остались те же — волчьи, цепкие, никогда не знающие покоя.

— Здравствуй, Боря, — сказал он.

— Здравствуй, Степан. Садись. Чай будешь?

— Не до чая.

Он сел на ящик, закурил. Я ждал. В тундре я научился ждать.

— Он вернулся, Боря.

— Кто?

— Тот, кого прозвали Двойное Дно. Я сам видел. Вчера на оптовой базе. Трое людей Клоуна. Он вышел из темноты, достал монету. Старый рубль. Орёл — живи. Решка — умри.

Гордеев замолчал. Я слышал, как стучит дождь по крыше гаража.

— И что?

— Монета упала решкой. Они начали стрелять друг в друга. Потому что знали: если решка — приговор не обсуждают. Первый выстрелил во второго, второй — в первого, третий — в себя. А он стоял и смотрел. Потом ушел.

Я молчал долго. Потом спросил:

— Аркадий?

— Не знаю, Боря. Может, Аркадий. Может, кто другой. Но он зовет тебя.

— Откуда знаешь?

— Он сказал. Передал: «Скажи Дозорному, что я жду. На старом месте».

Я смотрел на свои руки. Руки были спокойны. Десять лет в тундре научили меня одному: паниковать бесполезно. Паника — это смерть. Там, на Севере, ты либо держишь себя в руках, либо замерзаешь.

— Хорошо, — сказал я. — Я приду.

Гордеев ушел. А я остался сидеть в тишине, глядя на дождь за окном.

Утром ко мне пришли другие.

Я как раз открывал гараж, когда к воротам подкатил черный джип. Из него вышли двое — в хороших костюмах, при галстуках. Не бандиты, нет. Такие ходят в офисы и говорят по телефону с важным видом.

— Борис Николаевич? — спросил один.

— Допустим.

— Владимир Сергеевич просит вас заехать. Поговорить.

Владимир Сергеевич. Клоун. Когда-то мелкий жулик с кривой рожей, теперь — уважаемый человек, меценат, благодетель. Я слышал о нем. Весь город слышал.

— Зачем?

— Не знаю. Он сказал: передайте, что старые долги надо отдавать.

Я подумал. Отказываться бесполезно. Если Клоун зовет — значит, придет сам. А мне не нужно, чтобы он приходил. Мне нужно, чтобы он оставил меня в покое.

— Ладно. Поехали.

Офис Клоуна помещался в новом здании у порта. Стекло, бетон, пальмы в кадках. Секретарша с ногами от ушей. Кофе-машина. Все как у людей.

Сам Клоун сидел в кресле у окна. Вид на море открывался — закачаешься. Он постарел, обрюзг, но глаза остались те же: пустые, холодные, с бесовским огоньком на дне.

— Боря! — воскликнул он, вставая и протягивая руку. — Сколько лет! Садись, дорогой. Кофе? Коньяк? Девочек?

Я не взял руку. Сел в кресло напротив. Смотрел на него.

— Чего хотел, Володя?

Он усмехнулся. Сел обратно. Отхлебнул кофе из тонкой чашки.

— Ты слышал, кто объявился?

— Слышал.

— Твой дружок. Двойное Дно. Он мне мешает, Боря. Очень мешает.

— Я тут при чем?

— При том, что ты единственный, кто может до него достучаться. Передай: я хочу мира. Дам денег. Помогу уехать. Хочет в Москву — в Москву, хочет за границу — за границу. Пусть только уйдет.

Я смотрел на него и видел: он не шутит. Он действительно боится. Но боится не смерти — боится потерять власть. А это хуже. Тот, кто боится потерять власть, способен на всё.

— А если не уйдет?

— Если не уйдет — будет война. И в этой войне, Боря, пострадают не он и не я. Пострадают простые люди. Ты этого хочешь?

Он умел говорить правильные слова. Всегда умел.

— Я поговорю, — сказал я.

— Поговори. И помни: время не ждет.

Я вышел из офиса и долго стоял на набережной, глядя на море. Солнце садилось в воду, чайки кричали, пахло рыбой и солью. Хорошо.

Завтра я пойду на старый хлебозавод.

Завтра я увижу его.

Хлебозавод стоял на окраине, там же, где десять лет назад. Еще более заброшенный, еще более черный. Стекла выбиты, двери сорваны, внутри пахло плесенью и крысиным пометом.

Я шел по темным цехам, и каждый шаг отдавался эхом. Фонарик я не включал. В тундре я научился видеть в темноте.

— Ты пришел.

Голос из темноты. Скрипучий, как ржавая дверь. Я остановился.

— Пришел.

Из тени шагнула фигура. Высокая, широкая в плечах, в длинном плаще. Капюшон скрывал лицо. Руки висели вдоль тела. В правой руке тускло блеснула монета.

— Здравствуй, Боря.

Он поднял голову. Капюшон упал.

Я смотрел на него и молчал. Лица не было. Вернее, оно было, но такое, что лучше бы не было. Кожа стянута, оплавлена, один глаз заплыл, второй — живой, яркий, безумный — смотрел на меня в упор.

— Аркадий...

— Нет. Аркадий умер. Там, в воде. А это — Двойное Дно.

Он шагнул ближе. Я не двинулся.

— Ты долго прятался, — сказал он.

— Я не прятался. Я жил.

— В тундре?

— В тундре. Десять лет.

— Холодно?

— Холодно. Но честно.

Он усмехнулся. Страшная усмешка на страшном лице.

— Честно... Ты знаешь, Боря, что такое честность? Это когда у человека есть выбор. Я даю им выбор. Орел — живи. Решка — умри. Честнее не бывает.

— Это не выбор, Аркадий. Это убийство.

— Это суд. Суд, которого нет в этом городе. Посмотри вокруг — кого судят? Кого наказывают? Клоун строит стадионы, а люди, которые потеряли всё, гниют в подвалах. Где справедливость?

Я молчал. Спорить с ним было бесполезно. Он сошел с ума — сошел давно, в ту ночь, когда кислота сожрала его лицо.

— Клоун прислал меня, — сказал я. — Он предлагает мир. Деньги. Уезжай — и все забудут.

— А ты? Ты тоже хочешь, чтобы я уехал?

— Я хочу, чтобы ты перестал убивать.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом подкинул монету высоко в темноту. Она блеснула, перевернулась несколько раз и упала ему в ладонь.

— Хочешь узнать свою судьбу? — спросил он.

— Нет.

— Правильно. Не надо. Потому что я не буду ее решать. Ты — единственный, кого я не трону никогда. Ты спас меня тогда. Ты дал мне шанс.

Он спрятал монету.

— Передай Клоуну: я не уйду. И передай: я иду к нему. Скоро. Очень скоро.

Он развернулся и исчез в темноте. Бесшумно, как зверь.

Я стоял один в пустом цехе, и сердце мое колотилось где-то в горле.

Клоун выслушал меня спокойно. Кивнул. Сказал: «Жаль». И отпустил.

Я думал, на этом всё. Я ошибался.

Через три дня я пришел на рынок и увидел черный дым. Мой ларек горел. Полыхал так, что тушить было бесполезно. Вокруг стояли люди, смотрели, никто не лез.

— Кто? — спросил я у Коляна-байкера.

— Люди Клоуна, — шепнул он. — Ночью приехали, облили бензином. Ты это, Боря, вали отсюда. Они тебя предупредили.

Я поехал к Клоуну. Прорвался через охрану. Влетел в кабинет.

— Ты зачем спалил мой ларек?!

Он сидел в кресле, спокойный, как удав. Улыбался.

— Ты не справился, Боря. Я просил поговорить. Ты поговорил. А результата нет. Значит, ты плохо старался.

— Это бизнес был! Моя жизнь!

— Жизнь? — он поднял бровь. — Ты хочешь поговорить о жизни? Хорошо. У тебя есть сестра в Сосновке. Двое племянников. Славные ребята, я слышал.

Я замер.

— Если через неделю Двойного Дна не будет, Боря, с ними что-нибудь случится. Не по моей вине, конечно. Просто время сейчас такое — опасное. Сам понимаешь.

Я шагнул к нему. Охранники перегородили путь.

— Выведи его, — сказал Клоун. — И запомни, Боря: неделя.

Я вышел на улицу, и меня вырвало. Прямо на асфальт, при всех. От бессилия. От злости. От страха.

Я пришел на хлебозавод в ту же ночь.

Аркадий сидел на своем месте, вертел монету. Ждал.

— Он угрожает моей семье, — сказал я.

— Я знаю.

— Откуда?

— Я всё знаю, Боря. Я слежу за ним давно. Очень давно.

— Помоги мне.

Он поднял на меня глаза. В них было что-то странное — не безумие, не злоба. Что-то другое.

— Я помогу. Но ты должен сделать кое-что для меня.

— Что?

— Прийти завтра на площадь. На митинг Клоуна. И просто стоять. Смотреть. Остальное сделаю я.

Я смотрел на него и видел: он знает, что делает. Он все просчитал.

— Хорошо, — сказал я. — Приду.

День выдался солнечный, теплый, совсем не сентябрьский. Площадь перед Домом культуры заполнилась людьми. Клоун подготовился основательно: флаги, шарики, оркестр, бесплатная водка в палатках. Он стоял на трибуне в белом костюме, сиял, улыбался, махал рукой.

Я стоял в толпе. Рядом Гордеев. Чуть поодаль — Колян с пацанами. Мы ждали.

Клоун начал речь. Говорил красиво — про будущее, про развитие, про то, как он любит этот город. Люди хлопали. Кричали «ура!». Шарики взлетали в небо.

И вдруг тишина.

Он шел через площадь. Медленно, не спеша. В старом плаще, с капюшоном на голове. Люди расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Кто-то ахал, кто-то крестился, кто-то просто замирал.

Он подошел к трибуне. Охрана дернулась, но он поднял руку — и они замерли. Не от страха — от чего-то другого. От того, что было в его глазах.

— Здравствуй, Владимир Сергеевич, — сказал он громко, на всю площадь. Голос его скрипел, как несмазанная лебедка. — Я пришел судиться.

Клоун побелел. Улыбка сползла с лица.

— Охрана! — заорал он. — Взять его!

Никто не двинулся.

— Твои люди не тронут меня, — сказал Аркадий. — Потому что они знают: я не убиваю. Я даю выбор. И сегодня я даю выбор тебе.

Он достал монету. Старый рубль, стертый до блеска.

— Орел — ты уходишь из города навсегда. Решка — остаешься здесь. Навсегда.

Клоун смотрел на монету, и в глазах его был настоящий ужас. Не тот, для публики. Тот, от которого волосы встают дыбом.

— Не надо... — прошептал он.

— Выбирай, — сказал Аркадий. И подкинул монету.

Она взлетела высоко в небо, перевернулась много раз, поймала солнце и упала в пыль.

Все смотрели на нее.

Решка.

Клоун рванул с места. Он бежал через толпу, расталкивая людей, а за ним никто не гнался. Он добежал до края площади, выхватил пистолет и обернулся.

— Я не проиграл! — заорал он. — Я вас всех!

Он выстрелил в Аркадия. Раз. Два. Три.

Аркадий пошатнулся, но устоял. Пули вошли ему в грудь, а он стоял. И улыбался.

— Ты проиграл, — сказал он. — Потому что я уже мертв. Давно.

И тогда я рванул вперед.

Клоун увидел меня, направил пистолет, но я был быстрее. Десять лет в тундре — это десять лет охоты. Я знал, как подойти к зверю.

Я ударил его. Один раз. Тяжело. Он упал, пистолет отлетел в сторону. Толпа навалилась, скрутила его.

Я подбежал к Аркадию. Он лежал на земле, и кровь текла из трех ран, заливая пыль.

— Зачем? — спросил я. — Зачем ты подставился?

— Затем, — прошептал он, — что он должен был выстрелить. При всех. Чтобы все видели, кто он на самом деле. А кто я... уже неважно.

Он достал монету. Протянул мне.

— Возьми. Здесь обе стороны — орел. Я переделал. Давно. Чтобы знать... что надежда есть. Всегда.

Он умер у меня на руках. Толпа стояла вокруг молча.

Клоуна увезли. Его люди разбежались. Город вздохнул свободно — в первый раз за много лет.

Я похоронил Аркадия на старом кладбище, рядом с Ниной. Пришли немногие — те, кто помнил. Гордеев, Колян, несколько старых знакомых. Поставили простой деревянный крест. Без имени. Он сам так хотел.

— Что скажешь, Боря? — спросил Гордеев, когда все разошлись.

— Скажу, что он был прав. Надежда есть. Даже когда кажется, что всё кончено.

Я достал монету. Подкинул высоко в небо. Она блеснула на солнце, упала в траву.

Я даже не посмотрел, что выпало. Потому что знал: орел.

П.С.

Осень стояла золотая, тихая. Над заливом кричали чайки, пахло морем и рыбой. Я сидел на пирсе и смотрел на воду.

Сорок лет — хороший возраст. Еще всё впереди.

Монета грела карман. Теплая, как рука друга.

Потому что человек жив, пока он помнит. А я помнил всё.

…Хорошо, что крёстный челюсть сразу вправил, а то боль была неимоверная. И очистил, и даже предложил мятную конфету. Она была явно магловской, но как-то помогла, хотя приступы тошноты возникали даже от одного запаха. Поэтому любимую мантию пришлось поменять на менее любимую, не носить же её…

И костерост, чтобы челюсть срослась и два зуба выросли, такая гадость, просто слов нет! Костеростом Поттеров поят и Лонгботтомам оставляют, а ему эта гадость совсем не показана! Тем более по второму разу, в течение буквально двух месяцев! Как же горит нижняя часть лица, как там печёт и припекает!..

Ещё хуже горит, чем в первый день учебного года, после драки в купе с гадкими грифами, такой неудачной! Когда его не только премерзко прокляли, но ещё и промочили, вассалами, а потом налетели дементоры, что оказалось даже хуже промачивания... Нет, это его сейчас особенно мерзко и премерзко… искупали, накормили и поломали! С Малфоями так нельзя!

Продолжительное время после того Малфой не мог подойти к проклятым теплицам без ощущения подкатывавшей тошноты. Что это за растительное дерьмо, которое не отличить от подлинного?

И откуда оно берётся, да в таком количестве? О, Мать-и-Магия, как трудно постичь твой умысел, явно злой умысел, к Моргане ароматной не ходи…

***

Мы оставили Грегори Гойла, когда он отбросил промокшую мантию, собравшую на себя десятка три фунтов продукта от фекальницы. Бредя тогда за помощью, мистер Гойл вдруг ощутил в голове продолжение сильного мыслительного процесса.

Опасно было, это вот всё, и даже очень! Если босс в дерьме бы утонул, то и Грегори тоже бы утопили, с Винсом вместе! Что за ловушка такая, невиданная и жестокая? Разве в школе должны быть такие ямы… выгребного типа? Или это штрафная яма, которую давно отменили, но забыли убрать?

Или специально оставили, как старинные цепи и кандалы школьному смотрителю Филчу? Который с большим удовольствием показывает их тем, кого присылают на отработку, и рассказывает неприятные вещи.

Нет, такому тяжёлому подростку, как мистер Гойл, было бы крайне затруднительно висеть на больших пальцах ног, да ещё и долго! Его отец просто за ногу подвешивал, и за дело, если честно, и то кровь к голове так приливала, что чуть мозги не лопнули!

Неужели коварные грифы взорвали старый туалет, в целях заговора против чистой крови? Да только ведь не было следов вредительства, ни малейших, декан так сказал! Хотя если такие гейзеры, это же результат взрыва, так? А в школе нельзя взрывать, чтобы прямо гейзером, и сплошное дерьмо!

…Да, именно сплошное, и в огромном количестве. И какое же липкое дерьмо, прямо тянется и не отрывается! Из каких же магических тварей такое особенное дерьмо?

Так-то человеческое, по виду и запаху, однако насколько же плотное, тяжёлое и липкое… Значит, из самых сильных магов? О, так это может быть туалет Основателей, раз такое липкое! И плотное…

Ух ты! Открытие сделали! А если оно Основателей, то им мазаться, наверное, надо, для здоровья. Как этот сквиб Филч, очень активный старикашка, особенно по части уничтожения виски и создания перегара, целыми облаками…

Так-так, раз оно такое плотное и липкое, значит, в нём магия, не иначе. Сырая, вот. Да и внутрь попало, значит, будет больший эффект для здоровья, полный. Наверное, быстро будет, раз продукт от Основателей.

Ну да, они же долго жили, уборную себе отдельную сделали, логично. В целях безопасности, ведь в средние века было ещё хуже, чем сейчас, кто-то про такое говорил, чуть ли не Бинс… неважно. Вот и накопилось.

И, значит, благодаря избытку магии всё это добро на поверхность рвануло, а им повезло мимо пробегать. Да, Поттер мимо промчался, а они теперь все целиком намазались. И стало быть, уже вовсю магией пропитываются, сильной и особенной.

Да, прямо голова кружится, и от перспектив, и от запаха. Особенный запах, очень крепкий и чем-то отличается, несомненно. Пусть не сильно, но чувствуется, что особенный продукт, не рядовое дерьмо какое-нибудь, а похлеще…

С одной стороны, неприятно, что и во рту тоже сильно ощущается, а с другой стороны, это значит что? То, что ещё больше древней магии попало в этот, организм. И она уже действует, ядро развивает, проводящие каналы развивает, как по учебнику. Может, и наследственную тупость сырая магия растворит, и тогда вообще жизнь будет лёгкая, сильные заклинания сами разучиваться начнут…

Вот, он вспомнил, что семью восемь пятьдесят шесть, неудобная такая цифра. Плохо всегда запоминалась. А сейчас прямо ясно очень, что именно пятьдесят шесть, и никак иначе. Вообще сомнений нет, что пятьдесят шесть! Точно, поумнел он, красота...

***

Гойл, к несчастью для себя, успел озвучить в слизеринской гостиной версию происхождения принесённого пахучего продукта. Чей аромат и так явно витал в помещении, вызывая многочисленные нарекания. И, разумеется, был оскорбительно высмеян всеми старшими.

Досталось и Малфою – дескать, ну и вассалы у тебя, Дракон, умереть, не встать! И сам ты неправильный Дракон! Другие в крови дракона купаются и силу получают, а ты в дерьме искупался, имя своё унизил. А вассалы твои вообще, дерьма нахлебавшись, считают, что в кале самих Основателей омылись и теперь силу великую получат. Или хотя бы немалую. Вот же остолопы!

Основательно провонять – ещё не значит приобщиться к Основателям, Дракончик ты ныряющий. Да хоть Мерлина нужник! Не спеши нырять в дерьмо, с плохим запахом оно! Ищите магию в другом месте, убогие!..

В общем, поизощрялись софакультетчики, никто не посочувствовал. И декан тоже недовольство выразил: не лучшая реклама Слизерину получилась, ведь вонять дерьма куском – это участь барсуков!

И стишок про них и фекальницу был очень удачный, относительно посыпания тмином. Миссис Помону Спраут было приятно иногда поддевать на этот счёт. А теперь про слизеринцев нечто подобное напишут, так что ли?

После истории с отвратительной растительной ловушкой Драко надолго погрузился в печаль. Плохие сны с полным, так сказать, погружением были самым слабым из последствий. Положение на факультете опять подорвано. Сколько интриг, сколько потраченного золота…

Только-только вернул уважение, после того драматического ныряния в унитаз, от чистокровной девической руки, как, в полном смысле слова, вляпался! Нет, затонул! И снова пошли порции малоуместных вопросов об ощущениях, не слушал бы!

…А правда ли, что прямо гейзером, и даже с ног валит, а потом засасывает, и прямо по горло? Или с головой? И трудно смывать, и очень, да? И что, так сильно прилипает? Или очень сильно?.. И к палочке тоже прилипает? И что, действительно, от натурального почти не отличить?

Нет, а чем всё-таки отличается, должны же быть хоть какие-то отличия с естественным продуктом, это же чисто растительное вещество?.. А остались образцы для изучения, с воронами поменяться?.. Действительно, ни кусочка не осталось? Оно же так прилипает, странно даже, жаль, жаль…

Кретины! И почти сразу прозвучала кличка «Первооткрыватель», очень обидная... Действительно, вассалы в его фонтан после влетели, он-то первый… Хотя и в прошлые десятилетия такое случалось, с отдельными невезучими, но среди нынешнего поколения учащихся он действительно первый…

Какая же отвратительная форма жизни, хуже любой твари! Сука, Поттер, как подставил! Отдерьмил, да прямо с головой! А сквиб, наверное, помогал. В прошлый раз барсуки влетели, так им и надо, а теперь…

И факультетские в претензии, дескать, с барсуками их уравнял, Первооткрыватель! Ну, и Поттер со товарищи, конечно, не пропустили случая поглумиться. Шрамоголовый прямо на стишки изошёл, такие же вонючие, как…

– Что, Дракончик, получил фекальницей по сидальнице? За обе щёки получил, да? Не морщись, уже не воняешь, почти! И корни волос коричневым хорошо прокрасились, тебе идёт!

Кстати, мы знаем, где ещё одна фекальница растёт, и много накопила. Мы её тебе бесплатно покажем, не беспокойся! Таких, как ты, ей минимум троих для полного срабатывания надо! Поэтому обязательно с вассалами приходи!

Ты учись нырять в дерьмо,

Плюхайся, как птица,

Провоняешь, как оно,

В жизни пригодится!

В мире магии дерьма

Залежи громадные!..

Пожиранцев ждёт тюрьма,

Камеры прохладные!

Когда будешь в Азкабане,

То покрепче там воняй,

Чтоб без палочки в кармане

Ты дементора б гонял!

***

…Невилл особенно радовался тому, как ловко Гарри вывел врагов прямо к коварному растению и всё правильно сделал. А он, подсказав товарищу про возможности фекальницы, как следует отомстил за то своё попадание к Помфри, после матча по квиддичу, со сломанными рёбрами и выбитыми зубами…

Смех по всей школе был, конечно, эпический, особенно среди барсуков. В прошлый раз-то один-единственный барсук с фекальницей познакомился, а теперь целых три слизня окунулись!

Прекраснейшая новость была для всего Пуффендуя, там радовались все. Да и деканша, Помона Спраут, ходила явно довольная и категорически отказалась выкорчевать странное растение.

И особенно приятно было Невиллу, что именно наследник Малфой больше всего пострадал! Ибо капитально нахлебался и два дня потом совершенно не мог вкушать. Совершенно ничего не мог, кроме чая, и очень осунулся. Чрезвычайно бледный на уроки ходил, и даже слегка пошатывался, иногда. И помалкивал, совсем.

Очень непривычно было не слышать самодовольного фальцета! И припахивал наследник, слегка. Однако не меньше, чем громоздкие телохранители, на что многие с удовольствием обращали внимание. Потому что продукт фекальницы не только очень хорошо прилипает, но и запашок свой надолго оставляет, особый.

Ещё добрую неделю Драко сидел за трапезами совершенно без аппетита. Недовольно косясь и на вассалов, которые в привычной манере подвергали съедобные окрестности стола полному разграблению. И на недовольно поводивших носами сокурсников, оставлявших по три места рядом с троицей свободными. Даже сильные духи не забивали тот растительный аромат полностью, а как-то сочетались с ним, очень неправильно…

Проклятая гербология, упаси Мерлин, старикашка вреднючий, от повторного знакомства! Теперь только за телохранителями ходить, след в след, и ни в коем случае не впереди!

Конечно, претензии от своего факультета самые болезненные, но ведь и вся школа обсуждает. Да в самых невыгодных для пострадавших аристократов тонах. Дескать, пусть змея и скользкая, а к хорошему-то дерьму отлично прилипнет! И так далее, и тому подобное…

Поттер очень коварен, и скорее всего нарочно пробежал мимо фекальницы. Не стал его сжигать, принося в жертву при свидетелях, но захотел утопить, максимально унизительным образом.

Раз сжёг Квирелла, значит, наследник Малфой был в огромной опасности… Да, это так! Ведь Поттер вообще разнуздался до такой степени, что пытается приносить в жертву профессора за профессором!

Правда, когда шрамоголовый, незаконно качая силу, попробовал забрать магию и у Локхарта, это, в определённой степени, было неплохо задумано. Потому что фанфарон-беллетрист страшно раздражал своим бездарным пародированием лучших мантий и обуви наследника Малфоя, а также и его несравненной укладки.

Пародируя самого стильного в Хогвартсе аристократа, Локхарт рекламировал свои соломенные патлы, очень нравящиеся слабому полу. При этом уложенные так, что это подчёркивало некоторую одутловатость лица, заметную при особенно критическом взгляде. И ещё обращало внимание на не вполне идеальную соразмерность физиономии по длине, из-за высоковатого кока, уже менее модного, чем в прошлом году.

Наследник, к сожалению, слишком поздно понял, что воняющего трупом Квирелла можно было к самому концу года уже и сжигать. А наглый полукровка взял и опередил! Налицо досадная ошибка начинающего свой великий путь аристократа – вот так промедлить.

Хотя, с другой стороны, приносить в жертву преподавателя в учебном заведении – это некоторый цинизм. Особенно находясь ещё в младшем школьном возрасте, это надо признать.

И опасность в такой попытке просто кричит, потому что директор явно мог быть против, пародируя своими мантиями самые яркие и безвкусные одеяния Локхарта. Директор очень сильный пародист, отец именно такого мнения…

Однако Поттер чрезвычайно циничен и пытается устанавливать свои правила. Конечно, при явной поддержке директора, делающего вид, что не в курсе. И не только лезет со своими правилами, но и пытается оттеснить от получения части магии с ненужного профессора куда более достойного юного колдуна.

Который, в отличие от прочих всех, лидер, с огромной перспективой и поддержкой родовой магии. А также имеющий полное право на особо полезные жертвоприношения, в рамках обычаев и тех особых скреп, которые нельзя просто взять и отменить министерским указом.

Зато Поттер рискнул, вылез с инициативой, застал совсем уже морально и физически разложившегося преподавателя врасплох, и сжёг. А это несправедливо, особенно с точки получения магии. Ведь на месте шрамированного магического невежды должен был оказаться мистер Малфой-младший, с древним фамильным правом на труп слабейшего.

Конечно, именно ему следовало оказаться на месте Поттера… Конечно, не в тот день, когда тот получил свой превозносимый плебеями шрам, а вообще. Чтобы считаться героем, и куда более подходящим. Ведь Поттер совсем некрасивый, плохо носит свой шрам, бездарно! И ещё хуже – одежду, которая у него просто кошмарная, он её кое-как таскает, а не носит.

И ещё Поттер подслеповат, и побеждает в квиддич благодаря какой-то хитрой магии, что запрещено. Но если сам директор на твоей стороне, то ты можешь быть просто беспредельно наглым!

Между тем Поттер и Уизли напали уже на второго профессора и привели его в состояние полной непригодности. Потому что Поттер не решился сжигать жалкого пародиста на преподавателя ЗОТИ. Да, по каким-то своим соображениям, очень секретным, не решился. А просто попробовал вскипятить Локхарту мозги за счёт грубого стирания памяти.

Поттер, по слухам, использовал палочку Уизли, вероятно, для конспирации. Надо признать, что он очень чисто уничтожил память профессора. Настолько, что в Мунго просто развели руками и сказали, что им привезли натурального овоща. Да, с полностью негодной тыквой, которая даже не помнит, что она тыква.

При всём при том неправильному избранному не хватило сил на кипячение мозгов. Надо думать, часть магии Поттера во время обряда украл рыжий шестой, и тем сорвал жертвоприношение. Возможно, исходя из воли Мать-и-Магии…

Хотя стирание памяти, как он слыхал, полезно при темно-магических ритуалах… Правда, нет сведений относительно всех подробностей, ибо они очень сложные. Однако сильные волшебники умеют забирать силу у других. И, применительно к Поттеру, это очень настораживает!

***

Хагрид с удовольствием выслушал отчёт о заманивании слизней в объятия фекальницы. Похвалил. А потом стал внушал явно выношенные мысли, с целой философией, нутряной такой, крепкой.

И постукивал кулачищем по растрёпанной книжке, похождениям бравого солдата Швейка во время Первой мировой войны. Её он потом Гарри вручил, сказав, что хорошая вещь, и на магические порядки неплохо кое-где проецируется. А значит, будет и весёлым, и полезным чтением…

– Этот Швейк, который с крадеными собачками-то всё возюкался, хорошо про солдат сказал – если упал в сортирную яму, оближись и снова в бой! Вот оптимист! Многие маги такие, Гермиона, многие! Упал в это самое, вылез, облизался, в смысле, отчистил репутацию, и дальше вперёд себе дует, ароматный такой…

Жизнь любит и неиллюзионные выгребные ямы тебе подсовывать. Это значит, что учит тебя чему-то, да, учит... Хотя, вот, Малфой с говнянкой той познакомился и вассалов знакомству научил, а толку что? Не, эти не научатся, их ещё говнить и говнить…

Я как думаю? Раз человек, и все вообще живущие, дерьмо производят, и регулярно, то что сие означает? А то, что, стало быть, круговорот дерьма в природе имеет место соблюдаться, вот. Большой круг обращения, малый круг…

В смысле, где-то его обязательно больше бывает, где-то меньше. И нарушения в кругообороте неизбежны, как любое природное явление – где-то копится, где-то досрочно выходит… Кто-то обильно производит, на других чтобы хватило, как пожиранцы эти, да Малфои всякие, с близнецами Уизли, тоже вредителями первый сорт…

Да, именно, чтобы на всех хватило, а им самим – да во всём белом расхаживать, команды выкрикивать. А кто-то им тыквы удобряет, а также из драконьего вторичного продукта ценный самогончик получает, вот…

Да, уникальная это вещь, дерьмецо-то, всегда встретится, когда не надо, конечно, и, в лучшем случае, к подошве прилипнет. А в худшем, общаться с тобой начнёт, тебя с собой сравнивать, и не в твою пользу.

То есть оно – как плохой человек, есть везде и с избытком! Ведь уникальный продукт – и прилипает, и намазывается, и плавает, и чаще бывает, что именно в твою сторону плывёт, а уж запашок какой! Ведь ничто в мире такого запаха не имеет…

– Магической силы вещь, да, Хагрид? – решил пошутить Гарри. Но лесник ответил серьёзно, не заметив иронии. Поднятый вопрос был слишком ему близок, поэтому великанистый наставник незаметно для себя крепко разгорячился. И сказал, чуть подумав:

– Только если от магических тварей, и не всех. Тут драконы чемпионы… А от магов дерьмо – такая же дрянь, что и от маглов, никаких отличий, абсолютно.

https://boosty.to/marikvanger

Попросил нейросеть изобразить бегущего по лужам Гарри, в клетчатой рубашке, в солнечный день, и чтобы с огромной гладкошёрстной чёрной собакой, и с косматым-бородатым великаном сзади. Собаку выдали поменьше, и самую лохматую, день облачный, ни одной лужи... А разжиревший великан, похожий на Дамблдора, растёт прямо из земли, а мальчик -- вообще одноногий и грязненький, пусть и тепло одетый, но с явным желанием убивать на лице! При этом с огромным рюкзаком за плечами, а детям ведь тяжести нельзя! Я так не играю...

Коснувшись подвески с деревянной фигуркой, висевшей на груди, а потом проверив парочку бумажных — в кармане, я повернул в переулки. Условно главные улицы, коих было три, а также бесчисленное множество более мелких, в которых и творилось всё «самое интересное».

Туда я и направился. Узкие улочки между домами. Грязь и вонь. Очевидные отходы жизнедеятельности, которые сливали прямо сюда — всё по канонам средневековья…

Людей здесь попадалось мало, и в основном это были зашуганные кметы, прячущие лица, или какие-то типы в рваных потёртых плащах и капюшонах. На меня косились, но осторожно, словно бы мимоходом.

— Святоша! — раздался звучный, наглый и полный уверенности крик. — Фисштех не интересует?

— Почём? — с ухмылкой спросил я, принявшись рассматривать своего собеседника.

Потрёпанный жизнью мужчина среднего роста с татуировками на лице и теле. На плечах одинокая незастёгнутая безрукавка, демонстрирующая впалый живот, покрытый какой-то сыпью. Измазанные чем-то жирным штаны и драные мокрые башмаки завершали картину.

— Шесть крон за напёрсток, тридцать за коробóк, — сразу же, по-деловому, заявил он, продемонстрировав товар. — Покажи деньги.

— И не боишься вот так открыто дела делать? — удивился я. — А если стража?

Мужчина смачно сплюнул.

— На территории Ублюдка? Ты, святоша, похоже, последние мозги Вечному Огню отдал? Тут ни храмовая стража, ни инквизиция, ни наёмники не появляются. Такие правила. А теперь давай деньги!

Наркоторговец вытащил нож.

— Нюхнёшь и посидишь прямо здесь, — с ухмылкой кивнул он на приоткрытые створки ближайшего дома, откуда раздавался приглушённый звук какого-то разговора. В конце улицы на нас посматривали трое мужчин, периодически обмениваясь фразами. Я заметил, как из ближайшего окна выглядывали любопытные лица: то ли горожане, то ли очередные Сердцееды.

— Пас, — левой рукой откинул я плащ, продемонстрировав маленький арбалет. — Не повезло тебе. Вали-ка подальше.

— Он ведь не заряжен, — нахмурился мой собеседник. — Ты что, самый умный?!

Придурок сделал шаг навстречу и произвёл неуклюжий замах. Я тоже шагнул к нему, сократив дистанцию, чем помешал ему нормально использовать нож. Всё-таки для этого надо, чтобы между нами было хоть какое-то пространство.

Не давая ему и мига, чтобы осмыслить мой ход, ударил локтем прямо по зубам, а затем сразу коленом. Доходяга рухнул как подкошенный. Я сразу же вытащил арбалет и приладил к нему болт, успев посмотреть на троицу, подбежавшую ближе ровно в миг, когда первый из них вытащил короткую дубинку.

— Спокойствие, — подмигнул я им. — Не люблю хамов, но с вами-то мы не ссорились, верно?

— Ты кто? — спросил центральный мужчина, лицо которого пересекали два параллельных шрама, проходящих в считаных миллиметрах от глаза. Его правая рука вцепилась в рукоятку длинного ножа, а левую он вытянул в сторону двух дружков, как бы удерживая тех от неосмотрительных поступков.

— Жрец Вечного Огня, — слабо улыбнулся я на этом моменте. — Решил посмотреть на Алонсо Вилли, будущего представителя Синдиката.

— Это он про Ублюдка, что ли? — парочка за спиной главаря переглянулась. Один противно захихикал.

А вот главный, напротив, сощурился. Несколько секунд он глядел на меня оценивающим взором, а потом фыркнул.

— Не создавай проблем, жрец, — наконец произнёс он. — Если будут ещё лезть, скажи, что Погрибняк разрешил тебе здесь ходить.

Я не стал возвращаться в прошлое. Знакомство показалось полезным.

***

Западный Базар жил своей жизнью. Дорога сквозь скопище народа походила на продирание через кусты боярышника. То и дело что-то цеплялось за рукава и штанины — то дети, потерявшиеся у матерей, пока те оттаскивали отцов от палатки с продажей в розлив, то шпики из кордегардии, то торгующие из-под полы продавцы шапок-невидимок, афродизий и похабных картинок, вырезанных на кедровых досочках.

Изредка ругаясь и стараясь не порвать новый комплект одежды (тридцать крон заплатил!), я пробирался вперёд, к мануфактурам, расположенным на окраине.

Мастерские эльфов не были столь популярны, как краснолюдские, но умудрялись оставаться на плаву. По многим причинам. Кто-то говорил про особую эльфскую эстетику, кто-то про то, что Старшая Раса владеет забытыми знаниями, которые скрывают от других, кто-то про то, что во время работы эльфы используют магию.

Всё, безусловно, было не так. Слухи эльфы поддерживали сами, дабы не проиграть конкурентам. Занимались всем чем только могли, стараясь поддерживать собственные общины. Будучи нелюдями, да притом единственными «вечноживущими», оседлые эльфы имели все шансы со временем вырасти в уникальных ремесленников, чей опыт позволял бы создавать поистине выдающиеся изделия.

Если на то, конечно, будет божья воля, ибо и пяти лет не проходило, чтобы не случилась какая-то напасть. Чего уж, при мне только, ещё до моего годового «путешествия», произошло два погрома, когда науськанная толпа ломала и крушила прилавки и мастерские. Впрочем, тут доставалось не только эльфам. Краснолюды и низушки страдали не меньше. Ничего удивительного, что отношение к людям у них было не особо радушным. Однако, покуда выбора не имелось, они продолжали улыбаться, изображая, что всё хорошо.

А потом подстрекателей находили с перерезанными глотками в сточных канавах.

Все стороны были хороши, и не было в этой войне правых и виноватых. Зато жертвами себя любил выставить каждый. И сейчас, сидя в широком, но скудно освещённом зале второго этажа центральной мастерской, я кивал Эладитасу, попутно попивая любезно предложенный чай. С настоящими эльфскими травами! По словам того же Эладитаса, само собой.

— Так что много случилось за это время, Амброз, — жаловался высокий изящный эльф. — Уж мы-то знаем, что ты завсегда готов помочь нам…

«Жирным троллем тебе надо быть, Эладитас, а не эльфом», — мысленно фыркнул я.

Глава эльфской общины был весьма умным, а также хитрым представителем общества. Уж этот-то точно не пострадает при «спонтанном» погроме! Благо, я и правда являлся тем, кто не испытывал отвращения к эльфам и не страдал расизмом. О, напротив, «сказочные народы» вызывали у меня острый интерес. Как и магия. Как и ведьмаки. Как и монстры…

Вот он, настрой жителя двадцать первого века, столкнувшегося с неизведанным! И даже двадцать лет, проведённых среди них, не избавили меня от широко открытых глаз. Маскировать разве что научили, но не более.

— Готов-то готов, — мягко согласился я. — Но ты ведь знаешь меня, Эладитас, я сторонник теории, что наилучшую помощь можно оказать лишь в том случае, когда она является взаимовыгодной.

— Я слышал, ты встречался с Царрой, — коротко покосился он на Илбрина, который находился на первом этаже, среди группы других длинноухих, которые со всем усердием обдирали огромное бревно. Это, как я слышал, пойдёт в храм Вечного Огня. Что-то там, как всегда, собираются достраивать или улучшать. Я в такие мелочи не вникал, хотя, может, ещё и придётся.

— И слышал, видимо, не от её мужа, — слабо улыбнулся я.

— Она сообщила лишь мне, — Эладитас пожал плечами. — Если ты поможешь, в долгу не останемся, даже не сомневайся.

Я и не сомневался. У эльфов не так много союзников, чтобы раскидываться теми, которые не испытывают к ним ненависти.

— Что касается нынешней ситуации, — он вздохнул. — Война с Темерией означает отсутствие поставок лечебных трав из Брокилона.

Ну да, духобабы лишь людей ненавидят, делая исключение для очень немногих, куда входят некоторые чародеи, друиды и разные выдающиеся личности. С эльфами же они в нейтральных отношениях, отчего торговля более чем возможна.

— Это здорово ударит по нашим целителям, которые работают в основном с их использованием.

Это я знал. У остроухих, как и у людей, имелись полноценные волшебники и так называемые «знахари». Те, кто мог чуть-чуть и кое-как. Больше фокусники, чем колдуны, однако же даже такие, бывало, могли сыграть свою роль. Слабая волшба — это лучше, чем полное отсутствие оной.

Но там, где чародей мог решить проблему жестом и парой-тройкой слов, знахари вынуждены прибегать к дополнительным инструментам: ритуалам, травам, эликсирам, артефактам и тому подобному.

— В Аэдирне есть круг друидов, которые вполне могли бы заменить их, — продолжил Эладитас. — Более того, их представитель, Хавэль Дождливый, сейчас в Новиграде.

— Но? — сложил я руки в замóк.

— Не заинтересован в этом сотрудничестве, — пожал эльф плечами. — Причин я не знаю, так как в первый раз послал ему одного из своих — договориться о встрече, но друид парня лишь матюгами обложил, не хуже какого краснолюда. Во второй раз сам пошёл, так ещё хуже было. На всю корчму меня «нищим эльфёнышем» обозвал. Такое не прощают.

— И всё-таки теперь ты просишь меня, — хмыкнул я.

— Это и есть обязанность главы, не так ли? — с толикой тоски улыбнулся Эладитас. — Глава должен заботиться обо всех, кто находится в его подчинении, закрывая глаза на собственные личные хотелки. Я отлично понимаю, что другого шанса у нас может и не быть. А если наладим поставки… Будет, конечно, не то же самое, но минимальные изменения куда предпочтительнее, чем кардинальные.

— Что же, я попробую узнать, что это за Хавэль Дождливый и откуда в природнике столько ненависти к эльфам, — кивнул я.

— Если получится… — Эладитас замялся, а потом вздохнул. — Что же, я обещал свести тебя с «дикими» эльфами, которые сами себя называют «свободными», я так и сделаю. Сведу.

— И с магами из ваших, — подался я вперёд. — А также поставьте мне уже, наконец, Старшую Речь. Потому что после изучения языка по книгам у меня, как понимаю, мало того, что лютый акцент, так ещё и слова некоторые путаются.

— У них разный смысл в зависимости от контекста, — пояснил Эладитас. — И это не такая уж проблема. Поправить, имею в виду. Вот только зачем тебе это? Чего ты хочешь этим достичь? «Дикари» не любят людей, и знакомство с нами всего лишь убережёт тебя от смерти. А маги — подавно. Почти все из них живут не первую сотню лет.

— Это, Эладитас, контакты на будущее, — усмехнулся я. — Потому что жизнь, знаешь ли, штука длинная. Даже у нас, людей. Особенно у некоторых людей. И отчего-то я уверен, что знакомства среди «свободных» эльфов окажут мне очень хорошую службу. Что уж говорить про магов!

— «Про магов», да… — взгляд собеседника выражал скепсис, но в конечном итоге он кивнул. — Как и сказал, это осуществимо.

— В твоих словах прямо-таки плещется неверие в успех моего начинания!

— И оно там есть. Свободные эльфы… ай, сам узнаешь, я ведь уже пообещал тебе.

— Узнаю, — согласно прикрыл я глаза. — А пока поясни мне кое-что. Хоть тресни, не могу понять этой вот их «свободы». В чём она заключается?

— В отсутствии контактов с людьми, вестимо. В отсутствии необходимости подчиняться различным королям и всякой знати.

— Ага, — наклонил я голову. — Но ведь сам факт подчинения кому-либо другому воспринимается вами нормально. Потому что вот ты, например, являешься главой общины эльфов Застенья и можешь давать своим подчинённым распоряжения. Кое-какие, — с ухмылкой дополнил я. — Так в чём логика прятаться в лесах, если всё равно вынуждены подчиняться если не людскому князю, то кому-то из своих? Где смысл?

— Смысл? Неприятие людей, что тут неясного. — Тема, очевидно, не слишком нравилась Эладитасу, но мне нужна была информация. В крайнем случае всегда смогу вернуться в прошлое и построить разговор иначе. Или вообще не поднимать эту тему.

— И какой способ обойти сию досадную проблему они выбрали? — поставил я локти на стол и опёрся на них. — Устраивать набеги на окрестные деревни раз в пару лет? Убивать охотников и собирателей, которые осмелятся зайти в лес? А потом бежать, когда на них собирают облаву хотя бы из двух-трёх сотен солдат?

— Потому я и живу оседлым, — проворчал он.

— Но речь ведь не о тебе. Спроси ты меня, зачем происходит то или иное среди нас, людей, — я отвечу. А вот за так называемые «старшие расы» сказать не могу. Ты скажи. Ты понимаешь, ты контролируешь своих. Ты опытен и много пожил.

— Много… тут ты прав, — нехотя согласился эльф. — И сказать я могу не так чтобы много. Не хочу защищать их, Амброз.

— Осуждаешь? — прищурился я.

— Нет, не могу осуждать. Они делают то, что дóлжно, и единственное, что меня не устраивает, так это впутывание в дело детей, которым нет и пятидесяти. Таким надо создавать семьи и учиться. Вместо этого они — с промытыми мозгами, сверкая безумными глазами, — бегают по лесам, нападают, режут. Или пытаются организовать чисто эльфские общины, непонятно где и непонятно зачем. — Эладитас словно бы постарел, что казалось невозможным для эльфа. Он осунулся и сгорбился.

— Во, и мне непонятно, — согласился я. — Однако я — человек, а тебе как эльфу известно больше. Ведь не все из «диких» молоды, глупы и наивны. Они преследуют какую-то цель. Логику.

— Вы, люди, привыкли полагаться на логику и механизмы, словно краснолюды, — с оттенком пренебрежения бросил он. — Мы же больше относим себя к природе. Даже те, кто проживает в городах, несут на себе отпечаток зелени и цветов. Для нас большую роль играют боги и пророчества. А ещё — предназначение. Многие «старики» считают, что пока живы, они должны показывать людям, что эльфов рано списывать со счетов. Что, несмотря на то, что наступила ваша эпоха, мы, эльфы, по-прежнему представляем собой силу, сдерживающую вас.

— То есть готовятся воевать, — подвёл я итог.

— Да, Амброз. Не хочу так говорить, но… наша раса вымирает. Это может быть незаметно со стороны, но с каждым годом становится всё отчётливее. Мы вымираем. Новых эльфов рождается меньше, а мы сами — для вас, людей, — становимся экзотическими игрушками.

— Лишь эльфки, — поправил я его.

Он невесело рассмеялся.

— Да, лишь они. Но кто согласится отдать своих женщин?

— Немногие.

— Именно. «Дикие» эльфы готовятся пойти в последнюю схватку, ждут подходящую возможность, чтобы завоевать для нашей расы клочок исконно своей земли. Точнее — отвоевать обратно, поскольку все наши территории были заняты вами.

Глаза Эладитаса застыли в предвкушении.

— Оплот, который смогут защищать и развивать. Наш Дол Блатанна. Место, где мы сумеем получить ещё один шанс. Где будут рождаться дети, которым не придётся проливать кровь уже через тридцать лет. Где эльфки не окажутся по гаремам и борделям людских богачей. Где мы как народ почувствуем себя в безопасности.

«Они видят нас оккупантами, — понял я. — Как нацистов из Германии в сороковых годах двадцатого века. Мы для них — враги. Пусть знакомые и привычные, но враги. Стоит ли в таких условиях пытаться выйти на связь со «свободными»? Зачем? Ради будущего канона? А что это мне даст?»

Я закрыл глаза. Пожалуй, стоит пересмотреть приоритеты. И не сближаться с эльфами совсем уж сильно. Разве что с отдельными представителями их расы. Так как для них я всегда буду «мерзким человеком», «дхойне», а они для меня — недостижимым идеалом. Даже если я, как того и хочу, сумею заполучить способ обретения вечной жизни (вполне реально, учитывая, что чародеи живут сотни и тысячи лет), то всё равно буду казаться им неполноценным.

Покрутив мысли в голове, я склонен был признать их правоту. Нет, не нужно мне «эльфского счастья». Слишком уж между нами большая разница. Дружить с отдельными представителями вида и помогать всей расе — совершенно разные вещи.

Открыв глаза, наткнулся на пристальный взгляд Эладитаса. Глава общины что-то понял, отчего улыбнулся и кивнул. Я не мог понять, догадался ли он о моих мыслях или ошибся.

— Ты заставил меня задуматься и изменить некоторые планы. Это не так-то просто сделать, — признался я.

— То было и в моих интересах, Амброз. Ты, уж прости, слишком быстро набираешь силу и власть как для того, за чьей спиной никто не стои́т. И твоё желание… Я опасаюсь скорее не за твою жизнь, а за то, во что ты по итогу втравишь моих сородичей.