Поселился в старом районе, снял гараж, открыл торговлю запчастями. Дело пошло. Люди тянулись — не столько за железками, сколько за словом. Я умел слушать. Этому тундра научила: если молчишь достаточно долго, люди сами рассказывают тебе всё.

Вечерами сидел на пирсе, смотрел на залив, вспоминал. Там, за горизонтом, осталась моя прошлая жизнь. И люди, которых я любил.

Нины нет. Аркадия нет. Клоун, говорят, стал большим человеком. Владеет половиной города. В газетах портрет печатают. Уважаемый человек.

Я не судил. Кто я такой, чтобы судить? Я просто хотел покоя.

Покой — это единственное, чего у меня никогда не будет.

В тот вечер я сидел в гараже, перебирал карбюратор от «Тойоты». За окном моросил дождь, фонарь качался на ветру, и было в этом что-то до того домашнее, уютное, что я почти поверил: всё позади.

В дверь постучали. Три удара. Пауза. Два.

Я замер. Этого стука я не слышал десять лет. Его не могло быть. Его не должно было быть.

— Входи, — сказал я. Голос мой звучал ровно, хотя внутри всё сжалось.

Дверь открылась. Вошел Гордеев.

Он постарел. Сильно постарел. Седой, сгорбленный, в дешевом плаще, с которого текла вода. Но глаза остались те же — волчьи, цепкие, никогда не знающие покоя.

— Здравствуй, Боря, — сказал он.

— Здравствуй, Степан. Садись. Чай будешь?

— Не до чая.

Он сел на ящик, закурил. Я ждал. В тундре я научился ждать.

— Он вернулся, Боря.

— Кто?

— Тот, кого прозвали Двойное Дно. Я сам видел. Вчера на оптовой базе. Трое людей Клоуна. Он вышел из темноты, достал монету. Старый рубль. Орёл — живи. Решка — умри.

Гордеев замолчал. Я слышал, как стучит дождь по крыше гаража.

— И что?

— Монета упала решкой. Они начали стрелять друг в друга. Потому что знали: если решка — приговор не обсуждают. Первый выстрелил во второго, второй — в первого, третий — в себя. А он стоял и смотрел. Потом ушел.

Я молчал долго. Потом спросил:

— Аркадий?

— Не знаю, Боря. Может, Аркадий. Может, кто другой. Но он зовет тебя.

— Откуда знаешь?

— Он сказал. Передал: «Скажи Дозорному, что я жду. На старом месте».

Я смотрел на свои руки. Руки были спокойны. Десять лет в тундре научили меня одному: паниковать бесполезно. Паника — это смерть. Там, на Севере, ты либо держишь себя в руках, либо замерзаешь.

— Хорошо, — сказал я. — Я приду.

Гордеев ушел. А я остался сидеть в тишине, глядя на дождь за окном.

Утром ко мне пришли другие.

Я как раз открывал гараж, когда к воротам подкатил черный джип. Из него вышли двое — в хороших костюмах, при галстуках. Не бандиты, нет. Такие ходят в офисы и говорят по телефону с важным видом.

— Борис Николаевич? — спросил один.

— Допустим.

— Владимир Сергеевич просит вас заехать. Поговорить.

Владимир Сергеевич. Клоун. Когда-то мелкий жулик с кривой рожей, теперь — уважаемый человек, меценат, благодетель. Я слышал о нем. Весь город слышал.

— Зачем?

— Не знаю. Он сказал: передайте, что старые долги надо отдавать.

Я подумал. Отказываться бесполезно. Если Клоун зовет — значит, придет сам. А мне не нужно, чтобы он приходил. Мне нужно, чтобы он оставил меня в покое.

— Ладно. Поехали.

Офис Клоуна помещался в новом здании у порта. Стекло, бетон, пальмы в кадках. Секретарша с ногами от ушей. Кофе-машина. Все как у людей.

Сам Клоун сидел в кресле у окна. Вид на море открывался — закачаешься. Он постарел, обрюзг, но глаза остались те же: пустые, холодные, с бесовским огоньком на дне.

— Боря! — воскликнул он, вставая и протягивая руку. — Сколько лет! Садись, дорогой. Кофе? Коньяк? Девочек?

Я не взял руку. Сел в кресло напротив. Смотрел на него.

— Чего хотел, Володя?

Он усмехнулся. Сел обратно. Отхлебнул кофе из тонкой чашки.

— Ты слышал, кто объявился?

— Слышал.

— Твой дружок. Двойное Дно. Он мне мешает, Боря. Очень мешает.

— Я тут при чем?

— При том, что ты единственный, кто может до него достучаться. Передай: я хочу мира. Дам денег. Помогу уехать. Хочет в Москву — в Москву, хочет за границу — за границу. Пусть только уйдет.

Я смотрел на него и видел: он не шутит. Он действительно боится. Но боится не смерти — боится потерять власть. А это хуже. Тот, кто боится потерять власть, способен на всё.

— А если не уйдет?

— Если не уйдет — будет война. И в этой войне, Боря, пострадают не он и не я. Пострадают простые люди. Ты этого хочешь?

Он умел говорить правильные слова. Всегда умел.

— Я поговорю, — сказал я.

— Поговори. И помни: время не ждет.

Я вышел из офиса и долго стоял на набережной, глядя на море. Солнце садилось в воду, чайки кричали, пахло рыбой и солью. Хорошо.

Завтра я пойду на старый хлебозавод.

Завтра я увижу его.

Хлебозавод стоял на окраине, там же, где десять лет назад. Еще более заброшенный, еще более черный. Стекла выбиты, двери сорваны, внутри пахло плесенью и крысиным пометом.

Я шел по темным цехам, и каждый шаг отдавался эхом. Фонарик я не включал. В тундре я научился видеть в темноте.

— Ты пришел.

Голос из темноты. Скрипучий, как ржавая дверь. Я остановился.

— Пришел.

Из тени шагнула фигура. Высокая, широкая в плечах, в длинном плаще. Капюшон скрывал лицо. Руки висели вдоль тела. В правой руке тускло блеснула монета.

— Здравствуй, Боря.

Он поднял голову. Капюшон упал.

Я смотрел на него и молчал. Лица не было. Вернее, оно было, но такое, что лучше бы не было. Кожа стянута, оплавлена, один глаз заплыл, второй — живой, яркий, безумный — смотрел на меня в упор.

— Аркадий...

— Нет. Аркадий умер. Там, в воде. А это — Двойное Дно.

Он шагнул ближе. Я не двинулся.

— Ты долго прятался, — сказал он.

— Я не прятался. Я жил.

— В тундре?

— В тундре. Десять лет.

— Холодно?

— Холодно. Но честно.

Он усмехнулся. Страшная усмешка на страшном лице.

— Честно... Ты знаешь, Боря, что такое честность? Это когда у человека есть выбор. Я даю им выбор. Орел — живи. Решка — умри. Честнее не бывает.

— Это не выбор, Аркадий. Это убийство.

— Это суд. Суд, которого нет в этом городе. Посмотри вокруг — кого судят? Кого наказывают? Клоун строит стадионы, а люди, которые потеряли всё, гниют в подвалах. Где справедливость?

Я молчал. Спорить с ним было бесполезно. Он сошел с ума — сошел давно, в ту ночь, когда кислота сожрала его лицо.

— Клоун прислал меня, — сказал я. — Он предлагает мир. Деньги. Уезжай — и все забудут.

— А ты? Ты тоже хочешь, чтобы я уехал?

— Я хочу, чтобы ты перестал убивать.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом подкинул монету высоко в темноту. Она блеснула, перевернулась несколько раз и упала ему в ладонь.

— Хочешь узнать свою судьбу? — спросил он.

— Нет.

— Правильно. Не надо. Потому что я не буду ее решать. Ты — единственный, кого я не трону никогда. Ты спас меня тогда. Ты дал мне шанс.

Он спрятал монету.

— Передай Клоуну: я не уйду. И передай: я иду к нему. Скоро. Очень скоро.

Он развернулся и исчез в темноте. Бесшумно, как зверь.

Я стоял один в пустом цехе, и сердце мое колотилось где-то в горле.

Клоун выслушал меня спокойно. Кивнул. Сказал: «Жаль». И отпустил.

Я думал, на этом всё. Я ошибался.

Через три дня я пришел на рынок и увидел черный дым. Мой ларек горел. Полыхал так, что тушить было бесполезно. Вокруг стояли люди, смотрели, никто не лез.

— Кто? — спросил я у Коляна-байкера.

— Люди Клоуна, — шепнул он. — Ночью приехали, облили бензином. Ты это, Боря, вали отсюда. Они тебя предупредили.

Я поехал к Клоуну. Прорвался через охрану. Влетел в кабинет.

— Ты зачем спалил мой ларек?!

Он сидел в кресле, спокойный, как удав. Улыбался.

— Ты не справился, Боря. Я просил поговорить. Ты поговорил. А результата нет. Значит, ты плохо старался.

— Это бизнес был! Моя жизнь!

— Жизнь? — он поднял бровь. — Ты хочешь поговорить о жизни? Хорошо. У тебя есть сестра в Сосновке. Двое племянников. Славные ребята, я слышал.

Я замер.

— Если через неделю Двойного Дна не будет, Боря, с ними что-нибудь случится. Не по моей вине, конечно. Просто время сейчас такое — опасное. Сам понимаешь.

Я шагнул к нему. Охранники перегородили путь.

— Выведи его, — сказал Клоун. — И запомни, Боря: неделя.

Я вышел на улицу, и меня вырвало. Прямо на асфальт, при всех. От бессилия. От злости. От страха.

Я пришел на хлебозавод в ту же ночь.

Аркадий сидел на своем месте, вертел монету. Ждал.

— Он угрожает моей семье, — сказал я.

— Я знаю.

— Откуда?

— Я всё знаю, Боря. Я слежу за ним давно. Очень давно.

— Помоги мне.

Он поднял на меня глаза. В них было что-то странное — не безумие, не злоба. Что-то другое.

— Я помогу. Но ты должен сделать кое-что для меня.

— Что?

— Прийти завтра на площадь. На митинг Клоуна. И просто стоять. Смотреть. Остальное сделаю я.

Я смотрел на него и видел: он знает, что делает. Он все просчитал.

— Хорошо, — сказал я. — Приду.

День выдался солнечный, теплый, совсем не сентябрьский. Площадь перед Домом культуры заполнилась людьми. Клоун подготовился основательно: флаги, шарики, оркестр, бесплатная водка в палатках. Он стоял на трибуне в белом костюме, сиял, улыбался, махал рукой.

Я стоял в толпе. Рядом Гордеев. Чуть поодаль — Колян с пацанами. Мы ждали.

Клоун начал речь. Говорил красиво — про будущее, про развитие, про то, как он любит этот город. Люди хлопали. Кричали «ура!». Шарики взлетали в небо.

И вдруг тишина.

Он шел через площадь. Медленно, не спеша. В старом плаще, с капюшоном на голове. Люди расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Кто-то ахал, кто-то крестился, кто-то просто замирал.

Он подошел к трибуне. Охрана дернулась, но он поднял руку — и они замерли. Не от страха — от чего-то другого. От того, что было в его глазах.

— Здравствуй, Владимир Сергеевич, — сказал он громко, на всю площадь. Голос его скрипел, как несмазанная лебедка. — Я пришел судиться.

Клоун побелел. Улыбка сползла с лица.

— Охрана! — заорал он. — Взять его!

Никто не двинулся.

— Твои люди не тронут меня, — сказал Аркадий. — Потому что они знают: я не убиваю. Я даю выбор. И сегодня я даю выбор тебе.

Он достал монету. Старый рубль, стертый до блеска.

— Орел — ты уходишь из города навсегда. Решка — остаешься здесь. Навсегда.

Клоун смотрел на монету, и в глазах его был настоящий ужас. Не тот, для публики. Тот, от которого волосы встают дыбом.

— Не надо... — прошептал он.

— Выбирай, — сказал Аркадий. И подкинул монету.

Она взлетела высоко в небо, перевернулась много раз, поймала солнце и упала в пыль.

Все смотрели на нее.

Решка.

Клоун рванул с места. Он бежал через толпу, расталкивая людей, а за ним никто не гнался. Он добежал до края площади, выхватил пистолет и обернулся.

— Я не проиграл! — заорал он. — Я вас всех!

Он выстрелил в Аркадия. Раз. Два. Три.

Аркадий пошатнулся, но устоял. Пули вошли ему в грудь, а он стоял. И улыбался.

— Ты проиграл, — сказал он. — Потому что я уже мертв. Давно.

И тогда я рванул вперед.

Клоун увидел меня, направил пистолет, но я был быстрее. Десять лет в тундре — это десять лет охоты. Я знал, как подойти к зверю.

Я ударил его. Один раз. Тяжело. Он упал, пистолет отлетел в сторону. Толпа навалилась, скрутила его.

Я подбежал к Аркадию. Он лежал на земле, и кровь текла из трех ран, заливая пыль.

— Зачем? — спросил я. — Зачем ты подставился?

— Затем, — прошептал он, — что он должен был выстрелить. При всех. Чтобы все видели, кто он на самом деле. А кто я... уже неважно.

Он достал монету. Протянул мне.

— Возьми. Здесь обе стороны — орел. Я переделал. Давно. Чтобы знать... что надежда есть. Всегда.

Он умер у меня на руках. Толпа стояла вокруг молча.

Клоуна увезли. Его люди разбежались. Город вздохнул свободно — в первый раз за много лет.

Я похоронил Аркадия на старом кладбище, рядом с Ниной. Пришли немногие — те, кто помнил. Гордеев, Колян, несколько старых знакомых. Поставили простой деревянный крест. Без имени. Он сам так хотел.

— Что скажешь, Боря? — спросил Гордеев, когда все разошлись.

— Скажу, что он был прав. Надежда есть. Даже когда кажется, что всё кончено.

Я достал монету. Подкинул высоко в небо. Она блеснула на солнце, упала в траву.

Я даже не посмотрел, что выпало. Потому что знал: орел.

П.С.

Осень стояла золотая, тихая. Над заливом кричали чайки, пахло морем и рыбой. Я сидел на пирсе и смотрел на воду.

Сорок лет — хороший возраст. Еще всё впереди.

Монета грела карман. Теплая, как рука друга.

Потому что человек жив, пока он помнит. А я помнил всё.