В тени Иггдрасиля
Теперь я знал, как действуют перевернутые руны, что стоит за проклятьем. Еще вчера ничего не предвещало беды. Соседи ходили мимо, здоровались и улыбались. Ни шепотков за спиной, ни ругани в лицо. Все изменилось за один день.
Мать и отца в сопровождении дружинников вывели из дома. Их повели в темницу. Но я понял так, что самосуда не будет. Их судьбу решит тинг. Нужно было подумать о том, что делать дальше. Пытаться высвободить их силой, устроить побег, прибегнуть к магии или обратиться за помощью к какому-либо влиятельному лицу.
Я чувствовал вину и бессилие, но вмешаться не мог, поэтому первый вариант сразу отбросил. Мое появление погубит всю семью окончательно.
Братьев тоже хотели взять под стражу, но Бьерн неожиданно врезал в пах одному из дружинников. Он согнулся в три погибели и отлетел к стене, издавая нечленораздельные звуки.
Братишка воспользовался моментом и выскочил на улицу. Гуннар выбежал за ним следом. Я болел за них, не выходя из своей засады — прятался между веслами, мотками сетей и деревянными бочками. Вдыхал запах смолы и рыбы. Старался сидеть ниже травы, тише воды — лишь бы меня не застукали. Дружинникам и в голову не могло прийти, что я обнаглею до такой степени — вернусь во Фьорддаль под крышу родительского дома вместо того, чтобы бежать, куда подальше.
Грис потянул за рукав, словно о чем-то предупреждал. Через несколько мгновений раздались шаги. Похоже, еще дружинники приближаются. Медлить нельзя. Иначе, как ни старайся, найдут и схватят.
Волк снова дернул рукав зубами.
— Иду, — отозвался я шепотом. И послушно за ним последовал. Он повел меня в лес, прочь от Фьорддаля.
Грис почти не шумел, но его нервная и торопливая тень скользила рядом. Он всё время оглядывался назад. Проверял, не идут ли за нами. Волк ускорил шаг, когда мы вышли за пределы деревни.
В лесу встретила тишина. Непривычно. Обычно вечерами здесь птицы пели, хвоя шуршала под звериными лапами, шорохи слышались.
Грис снова замедлил ход. Повернулся ко мне, глаза сверкнули жёлтым между стволов. Он не рычал. Но смотрел предупреждающе. От его взгляда мурашки по спине побежали. Я остановился и прислушался. Понял, что лес меня чувствует, но не так, как раньше.
Когда-то деревья будто склонялись передо мной и пропускали. Земля согревала ступни. У матери всегда с лесом была особая связь. И мне от нее перешло. Она говорила, что земля нам благоволит, нашему роду. Теперь что-то изменилось. Словно лес не хотел меня принимать.
— Что ты пытаешься мне показать? — я погладил Гриса и заглянул ему в глаза. Он молчал и смотрел на меня не мигая, — как жаль, что ты не умеешь разговаривать, — тихо произнес я.
Из-за облака грустно выглянула луна. Волк выпрямился, повёл дальше. Но теперь медленнее, осторожнее, будто мы шли по грани. Тени сгущались. Лес казался плотнее, чем обычно, не угрожающим, но чужим. Словно приближался со всех сторон, окружал и куда-то заманивал.
А ещё появилось странное чувство, будто кто-то смотрит, наблюдает из-за деревьев. И взгляд этот не звериный, и не человеческий даже. Почти родной, но… враждебный. На миг мне показалось, что вижу мать. Но видение тут же исчезло.
И тут мне пришла мысль, которая тоже ее касалась. Я гнал ее прочь. Но она саднила, как мелкая заноза. Я пытался избавиться от нее, а она возвращалась снова. Чем дальше я шел за Грисом в лесную глушь, тем громче она становилась. Связь матери с лесом — откуда она? От нее всегда пахло травами, как от Йорд.
Она иногда застывала, будто прислушиваясь к чему-то, чего другие не слышали. Её странные отношения с вёльвой.
Я спросил вполголоса:
— Ты ее тоже чувствуешь, да?
Грис не ответил. Но его уши дёрнулись, и он отступил на шаг, пропуская меня вперед. И я понял. Он ведёт меня не просто в лес. А туда, где лес покажет мне правду. С моей матерью случилось не просто «несчастье». Что она от меня скрывает? Впервые мне пришло в голову, что история моего рождения и клятва Сигрун между собой как-то связаны. И в этом исток моей избранности. Или проклятия.
Грис скользнул вперёд и исчез в тени. Я вдохнул, и шагнул следом. Он вёл меня всё глубже. Тени в лесу стали густыми, словно смола. Мне вспомнился тот вечер, когда Сигрун приходила к ясеню. Ее золотые волосы и волшебный голос. Но разве престало смертному мечтать о дочери Одина?
Она — не женщина из плоти и крови. Боги подобны ветру. Они входят в дом, когда двери закрыты. Как резкий удар крыла. Так Сигрун вошла в мою душу. Забрала сердце и дала сигр.
Я увидел ее так, будто она стояла рядом.
«Печать — это не просто знак рода. Это путь, по которому тебя узнают в Асгарде», —жестко произнесла валькирия и исчезла. Я не успел спросить ее, почему она выбрала меня. И не сказал, что мать выбросила печать.
Прежде Сигрун утверждала, что исчезновение печати не отменяет клятвы. А защиту? Ее тоже не отменяет? Или я уязвим? В том, что проклятие действует, я убедился на собственной шкуре. Мать навлекла беду на всю семью, а не только на меня.
Лес вздрогнул, как будто столкнулся с Хель. Грис коротко рыкнул, встал между мной и тьмой. У меня перехватило дыхание. Не просто люди теперь охотятся за мной. Не тинг, не хёвдинг и не соседи. Я беззащитен, как никогда. Перед духами и высшими силами.
— Сигрун… — прошептал. На лбу выступил пот. — Ты об этом знаешь?
Но валькирия безмолвствовала. В Вальхалле ей и без меня дел хватало. Грис поднял морду и насторожился. Я сделал шаг назад. И тогда пришло осознание, что передо мной открылась дверь, которая вела в царство мертвых. А другая — к Одину, закрылась.
Я стоял и не знал, куда двигаться дальше. Будто упёрся в стену. Мысли путались, решения не приходили.
Под сапогом сухо хрустнула еловая ветка. Я машинально отступил к дереву, прислонился спиной к стволу и уставился на наст, потемневший от мороза.
Перед глазами вдруг встал отец. Он никогда не колебался. Всегда знал, что делать — или, по крайней мере, делал вид, что знает.
Отец редко говорил о своём брате Эрике. Но всегда, когда о нем заходила речь, в его голосе звучало уважение.
Эрик был не просто родственником. К нему обращались тогда, когда больше идти было некуда. Отец рассказывал, что законы толкует он лучше ярла. Море знает, как собственную ладонь. И слово его весит не меньше, чем меч у кого-либо другого. Еще отец шепотом говорил: «Если не будешь знать, что делать, иди к нему.» А в этот раз прямо велел отправляться к дяде.
Эрик…
Бывший берсерк, посвящённый Одину. Человек, который увидел слишком много — настолько, что боги забрали у него зрение. Он выжил. Но глаза его выжгло изнутри. С тех пор он жил на отшибе, среди скал и ветров. Слух заменил ему зрение.
Эрик не любил гостей. И просьб — тоже. Еще он не любил тех, кто шел к нему ради силы. Но я ведь не за силой иду. И отец сказал, что он может отдать меня в обучение к эрилю. На встречу с посланниками Хакона надежды осталось мало.
А мне нужно было разобраться с собственной силой. Почему я легко сумел вызвать грозу, которая раскола небо у всех на глазах? А потом у меня ничего не вышло? Как действует моя магия?
Грис потянул меня вперёд, но я остановился. Лес всё ещё не принимал меня. Хотя страх отступал. Я преисполнился решимости. Она была тяжелой, словно намокший плащ.
— Хватит бежать, — сказал я вполголоса, — мы идём к Эрику. Он скажет, что делать дальше. — Добавил я, уже увереннее и громче.
Волк тихо фыркнул, как будто согласился с моими словами. И шагнул первым, выводя меня из осевшей тьмы. Я последовал за ним. На душе полегчало. Что могло быть лучше? Не скрываться. Не прятаться. А идти туда, где ждёт тот, кто знает больше других. И видит дальше, чем люди. Наконец, я узнаю правду о роли, которую боги мне отвели. И о проклятье. А еще, может быть, дядя подскажет мне, как его снять.
