Земля треснула. Могильный холм зашевелился. Из-под дёрна вырвалась тень. Я резко припал к земле. Тень поднялась и сильно раздулась. Мертвец понюхал воздух, как зверь. Надежд, что он меня не заметит, не осталось. Драург повернулся, посмотрел мёртвыми глазами и ударил огромной ручищей с такой силой, что у меня щит чуть не выпал.

Я откатился в сторону, вскочил и вонзил в него меч. Потом выкрикнул заклятие, и мертвец отступил. Тогда я снова вогнал в него клинок по самую рукоять, и он рухнул прямо в раскопанный курган. На поверхности остался только приоткрытый край ржавого сундука, из которого блеснуло золото.

Из авторского текста. Глава 21.

***

Это случилось за три года до того, как конунг Олаф начал жечь священные рощи. Тогда ещё можно было поставить мед у могильного холма, прочитать клятву на мече и спеть гальдр в честь Одина, и никто не назвал бы тебя ни святым, ни еретиком.

Мне едва исполнилось семнадцать, когда конунг Хакон начал собирать знающих по всей Норвегии. К нему пришли шаманы, вёльвы, которые могли видеть будущее, скальды и духи.

Поговаривали, что конунгу еще зимой явился одноглазый Один в синем плаще в образе странника. Он опирался на деревянный посох, а на плечах у него сидели два чёрных ворона — Хугин и Мунин. Один покинул Асгард, чтобы предстать перед конунгом. Владыка асов предрёк тёмные времена.

— Скоро твою страну поглотит великий змей, — сообщил он и ударил посохом об пол. К нему сразу слетелась стая валькирий. Бог так прогневался, что мех его плаща почти почернел.

— Что ты хочешь от нас? — спросила одна из дев.

— Ищите живых, — приказал бог. — Они сейчас важнее павших…

Хакон решил, что теперь хороши все средства, и ещё до того, как зацвели луга, собрал при дворе владеющих силой.

А в деревнях стали пропадать дети и плакать матери. Соседи шептались о Рагнарёке. Двух воров, которые пытались вытащить зерно из амбара, повесили. И сказали, что в жертву Одину. Они висели три дня, пока птицы не обклевали.

Я вырезал руны, когда никто не видел. И надеялся, может и за мной придут посланники конунга. Как-то познакомился со старой вёльвой, которую звали Йорд. Она научила меня паре-тройке священных знаков.

Стал замечать, что мать всё чаще бросает на меня грустные взгляды. В один из весенних вечеров отец строго-настрого запретил мне выходить из дома, но причины не объяснил.

В щель между брёвен в верхней части стены кто-то запустил камешком. Я подпрыгнул на лавке от неожиданности. От страха взмокли ладони. А если висельников колдун какой оживил? И живые мертвецы в гости пожаловали. Дыхание перехватило, но любопытство пересилило.

Поднял гальку и спрятал её под одну из подушек ближе к стене, где хранил нож с тонким остриём и деревянные плашки. Потом вышел из дома, но снаружи никого не увидел.

Сумерки сгущались, в темноте кто-то промелькнул. Замер. Но понадеялся — может Йорд, а не висельники.

Интересно, что ей понадобилось, если это она? В нос ударил запах талого снега.

Я свернул за дом, где покоились предки. У старого ясеня спиной ко мне стояла женщина в тёмно-красном плаще. Она выглядела так, словно окунулась в закат.

— Йорд, — я тихонько её окликнул. — Ты звала меня? Что ты хотела?

Женщина обернулась, но это оказалась не вёльва. В левой руке она держала деревянный щит, обтянутый кожей, а в правой — длинный костяной жезл, на острие которого висел маленький колокольчик.

— Хель меня забери, — пробормотал я ошеломлённо. И спросил, — кто ты? — Но уже сам догадался. У ног женщины сидел огромный волк. Он рычал и скалил зубы. Зверь был готов разорвать любого, кто обидит его хозяйку. Но так как кроме меня здесь больше никого не было, то и в пасть к нему рисковал попасть тоже я.

— Тише, Грис! — шепнула она, и он успокоился. Потом повернулась ко мне и сказала, — Не стоит бросаться такими словами, — её голос звучал глубоко, почти что, как флейта.

— Ты...? — я не смел озвучить догадку.

— Да, Эрленд, — Гостья кивнула. Под плащом блеснула кольчуга. От неё исходило таинственное свечение.

Читать далее

Притча о старике и камне

Был воин по имени Тензин. В юности его меч звенел, как горный ветер, в битвах с врагами. В зрелости его руки стали твёрдыми, как корни можжевельника, от труда на каменистой земле, где он выращивал ячмень для своих детей. Его жена, Лхамо, с улыбкой, теплее зимнего солнца в высокогорье, ткала для них одеяла из ячьей шерсти. Но однажды её дыхание растворилось в тумане, уйдя туда, откуда дует вечный ветер.

Дети выросли и разлетелись, как семена одуванчика по долинам. А в груди Тензина поселилась тишина, которой не было места среди говорливых людей.

Однажды утром, не сказав ни слова, он взял котомку с ячменной мукой, чайник и потёртое одеяло Лхамо. Он ушёл вверх, туда, где сосны цепляются за скалы, а воздух тонок, как шёлк. Достиг пещеры у подножия ледника, где только шум ручья да крики орлов нарушали покой.

Первую зиму мысли его были как дикие яки – тяжёлые и неукротимые. Он вспоминал удары меча, стоны врагов, усталость в костях после вспашки поля, тихий смех Лхамо. Он пытался молиться, но слова застревали, как камни в горле.

Весной он заметил у входа в пещеру гладкий чёрный камень. Каждое утро он садился рядом, просто дышал и смотрел на него. Он не искал мудрости – лишь наблюдал, как свет скользит по его поверхности от рассвета до заката.

Шли сезоны. Летом он пил талую воду, ел скромные травы, и его борода побелела, как вершины гор. Он узнал язык ветра: свист в расщелинах говорил о буре, лёгкий шёпот в траве – о ясном дне. Он стал понимать, когда лиса придёт на водопой, и оставлял ей горсть ячменя. Орлы, кружа над долиной, были его вестниками.

Однажды осенью, глядя на свой камень, покрытый инеем, он вдруг не увидел ни камня, ни себя. Было только ощущение – полное и цельное. Воспоминания о битвах стали просто историей, как история реки, выточившей ущелье. Боль от ухода Лхамо превратилась в тихую песню в его сердце, не причиняя страданий. Труд его жизни виделся теперь не бременем, а естественным движением, как рост дерева.

Он не достиг просветления в книгах. Он не нашёл божественных истин. Он просто стал частью того, что его окружало: твёрдым, как скала, текучим, как ручей, пустым, как небо над головой.

Однажды к его пещере поднялся молодой пастух, ищущий заблудившуюся яка. Увидев старика с лицом, изрезанным морщинами, как высохшая земля, но с глазами ясными, как горное озеро, пастух спросил:

— Отшельник, почему ты живёшь один в такой суровости? Тебе не одиноко?

Тензин посмотрел на него, а потом на камень, на сосну у входа, на облако, плывущее по небу, и мягко улыбнулся:

— Один? Я живу в доме, где стены – это горы, где дети мои – это звери и птицы, где голос жены звучит в журчании воды. Я воевал, любил, трудился и терял. И теперь, наконец, я просто есть. И в этом «есть» – вся полнота мира.

Пастух ничего не понял, но сердце его потеплело. Он поклонился и ушёл.

А Тензин остался. Он был счастлив. Не счастьем пира или победы, а счастьем камня, на котором светит солнце. Счастьем полного растворения в великой, безмолвной песне бытия, где нет больше разделения на воина, отца, вдовца или отшельника. Есть только тихий, бесконечный покой. И этого было достаточно. Более чем достаточно.

Притча

В одном прибрежном селении жила Морвен, чей муж, воин Дункан, был подобен морскому ветру – дикий, неукротимый и не знающий покоя.

Не было в их доме тишины. Часто Дункан в гневе опрокидывал стол, а слова его жгли больнее пламени.

Но они никогда пальцем не тронул жену, она знала, что он её любит

Взгляд его блуждал по чужим жёнам, а сердце тянулось к чужим очагам. И приходили к Морвен соседки, шепча:

-Зачем ты терпишь? Он – как скала без мха, на которой ничто не растёт

Но мудрейшая из женщин селения, старуха Брана, сидевшая у прялки вечность, говорила им:

-Не судите реку, не зная её течения

Ибо знала Брана. Видела она, как Дункан, подобно осеннему шторму, собирал своих товарищей и уходил в набег, за добычей и славой. И дом затихал, и очаг остывал.

Но он всегда все что мог добыть в набеге тащил в дом

Каждое утро Морвен выходила на утёс, что нависал над бурной водой. Она не смотрела на дорогу, по которой он ушёл. Вместо этого она смотрела на море. И ждала.

Соседки жалели её.

-Она ждёт перемены в нём, – говорили они. – Но волк не меняет шкуру

Однажды Брана, проходя мимо, остановилась возле Морвен.

-Ты ждёшь, чтобы море стало пресным? – спросила старуха.

-Нет,– тихо ответила Морвен. – Я слушаю его песню.

-Но оно бушует и приносит разрушения

-Оно же и приносит тёплые течения,от которых рыба идёт на нерест. Оно же и шлифует камни, превращая их в изумрудную гальку. Я не жду, что шторм станет бризом. Я знаю, что за штормом последует штиль

И тогда Брана поняла. Морвен ждала не потому, что была слаба. Она ждала потому, что знала – каким бы яростным ни был ураган, он должен куда-то принести свои тучи. Каким бы буйным ни был воин, ему нужен очаг, чтобы согреть окоченевшие в седле руки.

Она не терпела его гнев – она принимала его пламя, ибо знала, что это то же пламя, что горит в её очаге.

Она не закрывала глаза на его блуждания – она просто помнила дорогу, по которой он всегда возвращался.

Ибо её любовь была не клеткой, желающей запереть дикого сокола. Её любовь была самим небом, в котором он летал.

И каким бы далёким ни был его полёт, он всегда возвращался в то небо, что знало и принимало все его бури.

Вот почему, когда Дункан с грохотом входил в дом, пахнущий дымом чужих костров и кровью, он встречал не упрёки, а чашу с тёплым вином.

И в его диких глазах, на миг, появлялось выражение, которого не было ни в одной другой хижине – выражение человека, нашедшего причал после долгого плавания.

Ибо только в её тишине он слышал отголосок собственного сердца. И только её спокойствие могло усмирить его бурю.

Потому что он подчинялся только ей.

Люблю этно, стилизацию под этнику почти во всех проявлениях и почти во всех народах. Иногда сама леплю что-то подобное:

Знаю, что стол не чистый, я на нём тружусь, а не лоск навожу ) Полная фотосессия изделий традиционно в конце поста.

Немного об изделии ...

Значки размером от 1 до 2.5 см. Применялось всё высокотемпературное: глина, прозрачная глазурь, подглазурные краски. К значкам потом эпоксидным клеем крепила основу для значка. Собственно всё )) Особо тут не распишешь. Эти значки из моих нравятся мне почти также как котики )) - ЗначКотики. Керамика ручной работы

Если интересны другие мои значки, то модно посмотреть тут - Игрушки, фигурки, значки

Кому интересна керамика - подписывайтесь, а я буду стараться выкладывать свои работы и дальше, когда с описание процесса, трудностей, тонкостей, а когда просто работа, как тут )

Фотосессия изделия

ОПИСАНИЕ:
Юма — потомок великих мчится , чей алый окрас сливается с закатом. Юный вождь готов принять свою судьбу.