Серия «Сквозь Решетки»

До этого они уже прогулялись по Косому Переулку: Лиззи купила Виктории новую серебристую мантию у Мадам Малкин. Котёл Виктория покупать не хотела, но как только они зашли в магазин, в котором они продавались, в груди зашевелилось уже забытое чувство воодушевления.

— Смотри, — показала она подруге один из мешочков, лежавших на прилавке, — это шипы мантикоры. Из них можно приготовить чудные исчезающие чернила.

— Да, — рассмеялась Лиззи, — помню, ты в школе их варила, чтоб потом писать мне письма, не боясь, что их прочитает твоя мама.

— Да... — вздохнула Виктория. — Слушай, я не знаю, буду ли я сейчас варить какие-нибудь зелья. Но, наверное, да, купим котёл на всякий случай.

Хозяйка магазина, Мадам Потаж, неодобрительно косилась на Викторию, оформляя покупку. Виктории приходилось гадать, узнала ли та её. Скорее всего, нет — её дело было не таким громким, чтобы люди начинали узнавать её на улице, но что-то внутри шептало: «На тебя все смотрят, они всё знают».

— Ты мне так и не рассказала, что всё-таки произошло между тобой и твоей мамой, — сказала Лиззи, отхлебнув пива из кружки.

— Да ты знаешь... Я же много тебе про неё рассказывала. — Виктория не знала, как объяснить. — Я приехала из Хогвартса, хотела пожить дома пару дней, а потом искать другое жильё. У меня было немного денег, отец выделил мне небольшую сумму на первое время. Но тут мама начала говорить, что я не смогу жить одна, что она уверена, что стоит мне съехать от неё, и я уже на следующий день буду плакать от одиночества в пустой квартире, и что незачем тратить средства, когда у меня есть такая чудесная комната...

— Обычное дело, — кивнула Лиззи с пониманием.

— Ну и вот, я поддалась, решила, что останусь ненадолго, хотя бы пока не начну работать, и это было, скажем так... плохое решение. Ты же знаешь мою мать: она терпеть не может, когда я использую магию, она стала искать для меня магловские вакансии, а когда я сказала, что мне это не подходит, кричать, что я ничего не добьюсь в этой жизни, попыталась отнять у меня палочку, и я... ну, не выдержала, в общем. — Стыдливо замолчав, она уткнулась в собственное отражение в пивной кружке. Потом отпила ещё немного пива и взялась за лежащие на тарелке сухарики. Ей давно хотелось курить, но в волшебном мире не жаловали эту привычку.

— Ты говорила с нею после того, как тебя отпустили? — спросила Лиззи.

— Она пока не знает, что я на свободе.

— А твой отец?

— Он знает, но... — замялась Виктория. — Он дал мне деньги, чтобы я смогла снять жильё. Потому что всё, что он отдал мне раньше, осталось в доме у мамы. Но мы с ним не очень много общаемся, у него другая семья...

— Понимаю, — Лиззи снова кивнула. За годы знакомства она, хоть никогда и не видела родителей подруги, успела узнать о них немало.

— Ты знаешь... — Виктория сглотнула. — Я всё думаю... Я была так счастлива, когда получила письмо из Хогвартса. Я ведь почти не знала магический мир. Папа никогда не показывал мне ничего, и для меня это всё... Я как будто очутилась в сказке. И, конечно, за все эти годы я поняла, что в волшебном мире бывают плохие люди, даже очень плохие, но Азкабан... Этого места не должно существовать. Даже для самых плохих.

— Тебе там было очень плохо, да? — тихо спросила подруга.

— Да, — коротко ответила Виктория, на мгновение помрачнев. — Но дело не в этом. У маглов ведь тоже есть свои тюрьмы. И ты знаешь, Лиззи, я, конечно, не была в магловской тюрьме, но даже плохим людям в нормальных странах дают возможность чем-то заниматься, работать, у маглов есть стремление, чтобы преступники выходили из тюрем в конечном итоге и могли вести нормальную жизнь.

Она рассказала подруге всё, что сама знала о магловской системе правосудия и магловских тюрьмах. Лиззи с интересом слушала, а когда Виктория замолчала, задумчиво произнесла:

— Что-то в твоих словах есть.

— Вот. Ты понимаешь, это не система исправления. Это просто месть. Со мной в камере была девушка... Лиззи, она не произнесла ни слова за то время, что я провела рядом с нею. Я даже не знаю, как её зовут. Знаю только, что она была приспешницей Ты-Знаешь-Кого, но она не могла ничего успеть совершить, она была слишком молода.

— Мне кажется, никто и не задумывается, что можно иначе, — подтвердила Лиззи. — Послушай... — она замялась, — если тебя волнует эта тема, ты можешь написать об этом. Я уверена, что найдутся люди, которые согласятся с тобой по этому вопросу, и, может быть, кто-нибудь сможет что-то сделать.

Виктория тихонько хмыкнула.

— Мне кажется, ты просто нашла тему, которая может воодушевить меня на какие-то действия.

— Возможно, — тоже рассмеялась Лиззи. — Но ты всё же подумай.

— И кто захочет публиковать слова преступницы? — Виктория опять помрачнела.

— Точно не «Ежедневный Пророк», — согласилась подруга. — Но есть газеты, которые готовы опубликовать всё что угодно. Да, их не так много читают, — поспешила она добавить, видя, что Виктория уже готова возражать, — но мне кажется, что если тебе важно что-то сказать, небольшой охват аудитории лучше, чем никакой. И ты знаешь, у меня даже есть кое-кто на примете...

Виктория пообещала подумать. Ложась спать после того, как подруга взяла её за руку и трансгрессировала до квартиры, она уже обдумывала содержание будущего текста.

Хозяйка, худая магла со строгим, но ухоженным лицом, отнеслась довольно подозрительно к одинокой восемнадцатилетней девушке. Виктория в своих старых джинсах и застиранной синей толстовке с катышками не внушала доверия. Женщина вручила ключи только после клятвенных обещаний, что «посторонних мужчин» в квартире не будет, иначе Виктория мгновенно «свернёт свои манатки».

За спиной послышался хлопок. Виктория даже не обернулась.

— Эй, ты как?

Это была Лиззи, школьная подруга. Когда Виктория вышла из Азкабана, Лиззи предлагала ей пожить вместе с нею и её молодым человеком, но та отказалась. На вопрос подруги она ответила не сразу.

— Не знаю, — бросила она коротко после того, как в потолок взмыла очередная струя дыма.

— Опять ты с этой своей привычкой... — Лиззи поморщилась. — Возьми лягушку.

Виктория приняла обёрнутую шоколадную лягушку и сунула в карман.

— Спасибо.

«Нужно встать. Хватит быть такой унылой. К тебе пришла подруга. Если будешь так себя вести, она перестанет приходить», — приказала она себе.

Виктория поднялась со стула, повернулась к Лиззи и заставила себя улыбнуться.

— Прости, у меня тут негде сесть... — Она смущённо обвела руками комнату. — Пойдём на крыльцо, у меня там прекрасный вид на... лондонскую суровую действительность.

Устроившись на ступеньках, Лиззи приобняла подругу за плечи.

— Тебя не смущает, что тебя могут увидеть маглы в таком виде? — спросила Виктория, обратив внимание на элегантную голубую мантию Лиззи.

— Ну увидят, и что дальше? — Лиззи пожала плечами. — Если бы я попыталась одеться как маглы, я вызвала бы не меньше недоумения. Зато я наконец смогла выбраться к тебе. В Министерстве сейчас завал, но я отпросилась пораньше.

— Спасибо, — повторила Виктория, не зная, что ещё можно сказать.

— Кто-нибудь ещё заходил?

— Приходила МакГонагалл... Так мило, что она беспокоится.

— Да, МакГонагалл — невероятный человек, — кивнула Лиззи. — А твои родители?

— Я пока им не сказала, где живу. Не собираюсь задерживаться здесь надолго. Надо... надо что-то менять.

— И что думаешь делать?

— Пока не знаю... — Виктория резко оторвала палец от губы, потому что кожа вокруг ногтя, которую она сосредоточенно грызла, начала кровоточить. — Меня ведь не возьмут на работу в Министерство после того, как я была в Азкабане, правда?

— Да, это вряд ли, — кивнула Лиззи и задумалась. — Но, слушай, ты талантливая, в Хогвартсе тебе точно будут рады. Ты могла бы... не знаю, помогать кому-нибудь из учителей? У тебя же неплохо получалось зельеварение, насколько я помню.

— А Снейпа ты предлагаешь выселить в избушку к Хагриду? — Виктория потянулась, высвобождаясь из её объятий. Присутствие подруги понемногу разгоняло туман в голове. — У меня сейчас два пути: либо я открываю свою лавочку волшебных снадобий и не завишу от того, что там и кто обо мне думает, либо я просто нахожу богатого мужа и оставшуюся жизнь рожаю ему детей и командую домовиками.

— Никто не думает о тебе плохо, — тихо сказала Лиззи. — Все, кто знает, что произошло, сочувствуют тебе.

— Да ну? — прищурилась Виктория. — А статья в «Пророке»?

— Не обращай внимания. Этот Питерсон просто идиот.

— И редактор «Пророка» идиот, раз это опубликовал. И женщины, которые мне потом писали, тоже идиотки.

— Именно так, — подтвердила Лиззи.

Виктория подперла кулаками подбородок и упёрлась пустым взором в дымящие вдалеке трубы завода.

Тот выпуск «Пророка» лежал в её комнате, на одной из картонных коробок, и она всё то порывалась выбросить его, то не решалась, по новой перечитывая ту статью и плача от жалости к себе.

«Неужели из-под заключения теперь выпускают по блату?» - гласил заголовок.

«В прошедший понедельник, после ходатайства Альбуса Дамблдора, была освобождена из-под стражи Виктория Миддлуэй, восемнадцатилетняя чародейка из пригорода Лондона. Мисс Миддлуэй была осуждена на семилетний срок в Азкабане полгода назад, спустя лишь месяц после того, как окончила Школу чародейства и волшебства Хогвартс, за то, что наложила непростительное пыточное заклятие Круциатуса на свою собственную мать. Несчастная женщина не является волшебницей и пошла в магловскую полицию, где даже не смогла объяснить, в чём именно она обвиняет свою дочь. К счастью, в полиции Лондона находился дежурный мракоборец, который понял, что произошло, и спустя короткое время Миддлуэй была задержана в доме её друзей, она полностью признала свою вину и, по прошествии судебного разбирательства, помещена в Азкабан. В тот же день директор Хогвартса Альбус Дамблдор ходатайствовал об освобождении юной чародейки, обосновывая это якобы токсичным воздействием миссис Миддлуэй на свою дочь и тем, что девушка не отдавала себе отчёта в том, что она делает в момент, когда накладывала заклинание. Обоснования смехотворны: девушка владеет колдовством, в отличие от матери. Нет ни одной причины, по которой она не могла бы переехать, если ей было так тяжело жить с ней в одном доме. Да уж если и применять волшебство против магловской женщины, что само по себе является серьёзным нарушением, неужели в её арсенале не нашлось ничего, кроме непростительного заклятия? Если волшебница способна применять такие заклятия и не может владеть собой и думать о последствиях, кто гарантирует, что в следующий раз она не применит его по отношению к другому волшебнику? Тем не менее спустя полгода давления и ходатайств со стороны директора Хогвартса девушка была освобождена, и сегодня она среди нас, нормативных волшебников. И я спрашиваю: неужели по воле Дамблдора уже стало возможно освобождать заключённых из Азкабана? Кого в следующий раз решат отпустить на волю?

Фредерик Питерсон»

После выхода этой статьи Виктории стали приходить совы от разъярённых волшебниц. Особенно расстроил её громовещатель, который ей прислала Молли Уизли. Лично она не была с нею знакома, но старшие братья Уизли учились с нею на Гриффиндоре. Молли кричала, что ей стыдно, что такая девочка училась на факультете Гриффиндор, что применить пыточное заклятие против беззащитной женщины, не являющейся частью магического мира, — в разы хуже, чем применить его против волшебника, способного дать отпор, и что она недостойна носить волшебную палочку после такого.

— Ну хорошо, как скажешь, — сказала Виктория с вернувшейся к ней из-за мрачных воспоминаний видимостью безразличия. — Они все идиоты.

Воспоминания обо всём произошедшем были ещё слишком свежи. Всего неделю назад она лежала в своей камере и думала, что ей предстоит находиться в ней ещё много долгих дней. В камерах Азкабана не было мебели, было только тряпьё, на котором могли заключённые лежали, почти не вставая. Раз в неделю министерские служащие привозили паёк на ближайшие семь дней — какую-то простую кашу, хлеб, воду. Очень редко — варёную курятину. Еда часто лежала у решетки, пока не портилась.

Виктория ничего не знала о своей сокамернице, кроме того, что та тоже оказалась в Азкабане сразу после окончания Хогвартса и сразу получила пожизненное заключение. Она была Пожирательницей Смерти и пребывала в стенах тюрьмы уже почти десять лет. Виктория не знала, что та успела натворить — скорее всего, ничего. Ведь она только окончила школу и вступила в ряды приспешников Волан-де-Морта совсем незадолго до того, как тот исчез. Но сам факт служения ему уже дал Визенгамоту право осудить женщину на пожизненное заключение.

Когда летом перед лицом Виктории захлопнулась решётчатая дверь камеры и патронус мракоборцев, препроводивших её туда, пропал из виду, она пыталась разговорить свою сокамерницу, но та смотрела в одну точку и не отвечала, а в глазах... В глазах была пропасть. Виктория чувствовала необходимость с кем-то поговорить и из-за невозможности это сделать не находила себе места: ходила из угла в угол, как лев в клетке, садилась на грязную ткань и вставала снова. Но вскоре перед камерой начали возникать высокие чёрные силуэты. Дементоры пришли отведать своё новое блюдо. Сердце заколотилось ещё быстрее. Голова закружилась, и она медленно опустилась на грязный пол.

— Ты не ценишь своего счастья! — послышался в голове голос матери. — Ты — ничтожество! Ни на что не способное ничтожество! Даже твой папаша умер бы от стыда, увидев тебя! Зачем я родила такую дря...

И её собственный голос:

— Заткнись! ЗАТКНИСЬ! Хватит! КРУЦИО!

Следующие часы в её голове прокручивалось «кино»: она вспоминала, как в детстве сбегала из дому и часами бродила по улицам, лишь бы не возвращаться, как упрашивала МакГонагалл дать ей остаться в Хогвартсе на каникулах, но всякий раз получала отказ, как приехала домой после окончания школы и думала, что пробудет там всего несколько дней, но мать начала убеждать её, что та не сможет жить сама, и убедила пожить вместе хотя бы пока она не найдёт работу.

Она вспоминала и про суд, проходивший не в большом зале Визенгамота, а в одном из небольших помещений Министерства. Суд прошёл совсем быстро, людей было мало. Она, рыдая, признала свою вину и сказала, что ей нечего добавить, когда её об этом спросили. Временами она ненавидела свою мать и при этом любила её, как всякий живой человек любит своих родителей. Она искренне хотела причинить той страдание, когда произносила заклинание, иначе бы оно не подействовало, но она так же была в искреннем ужасе, видя, как мать корчится на полу от невыносимой боли.

Продолжая видеть перед глазами раскручивающуюся ленту обид, разочарований, предательств, она погрузилась в сон, в котором плохие воспоминания всё так же продолжали преследовать её, только теперь уже в образе кошмаров.

В Азкабане вначале все кричат, рыдают, молят о пощаде. Потом тоже плачут, но всё тише и тише. Потом плакать перестают. Лежат на своём тряпье и смотрят в одну точку. В памяти заключённого не остаётся ничего светлого, ничего, что могло бы заставить сдвинуться с места. Бежать из Азкабана никто не пытается, потому оттуда и не убегают. Через неделю-другую для этого даже необязательно запирать двери камеры. Родители забывают имена своих детей, люди, достигшие карьерных высот, забывают, чем занимались и чего достигли. Только бесконечный круговорот страха, горя и обид.

Когда за нею пришли, Виктория пребывала в таком же состоянии обездвиженности. Дверь камеры отворилась, и она почувствовала что-то приятное и очень непривычное. Это было тепло. Служащих Министерства, которые пришли освобождать её, сопровождал патронус, и спустя долгие месяцы дементоры перестали есть её заживо. Последний раз она взглянула на сокамерницу. Та тоже, пусть совсем чуть-чуть, но ожила в отсутствие дементоров. Когда Викторию выводили, она заметила слегка поднявшиеся в знак прощания пальцы.

Дальше — короткое сообщение о том, что её решено освободить из-под стражи, счастливая Лиззи, которая приняла её у себя первые несколько дней, и теперь — эта, с позволения сказать, квартирка на окраине Лондона.

— Послушай меня, — сказала Лиззи, видя, что подруга опять погружается в тяжёлые воспоминания. — Надо тебе куда-нибудь выйти отсюда, ты же тут... — Она взмахнула руками, не зная, какие подобрать слова. — Давай завтра сходим в Дырявый Котёл. Выпьем пива, расслабишься немного, вспомнишь вообще, как это: быть свободным человеком, и мы сходим с тобой в Косой Переулок, купим тебе новую мантию, может, ещё котёл новый возьмём.

— Да я просто сейчас не могу тратить деньги на такое... — Виктория смутилась.

— Не переживай. Всё на мне, — серьёзно сказала Лиззи. — Так что, ты согласна?

— Ну хорошо... Спасибо тебе ещё раз, Лиззи.

— Тогда до завтра. Всё будет...

Лиззи не закончила. Она ещё раз обняла подругу, встала и растворилась в вечернем сумраке.