Каждый раз с началом весны я безотчетно жду середины марта. В этом нет никакого смысла - ничего ведь не изменишь. Но это происходит помимо моего желания. Это навязчивое состояние. От него не возможно избавиться. Его не получается игнорировать. Я почти привык к этому. Но вот приходят эти дни 13-14-15 марта, и я стараюсь вспомнить те события. Странно, я и так, кажется все время об этом помню, думаю довольно часто. К чему тогда ждать именно эти дни? Возможно я все еще надеюсь вспомнить какие-то незначительные детали, разговоры, выражения лиц. То, что было тогда вокруг меня, и составляло часть окружающего меня мира. Эта навязчивость заставляет меня искать в памяти что-то очень важно. Это непонятный болезненный зуд. Как будто что-то можно вернуть, исправить. Почему наша память затирается? почему нельзя прокрутить жизнь назад, отмотав как кинопленку и заново все отсмотреть. Возможно с появлением новых технологий в обозримом будущем нечто подобное и будет изобретено (как в сериале Черное зеркало). Но сейчас ничего такого не существует. И я копаюсь, копаюсь в пыльных закоулках своей души, ищу что-то, перетряхиваю. Но все сохранившееся пахнет затхлостью, а ничего другого не появилось, не воскресло. Завтра, а может уже сегодня к вечеру все успокоится во мне до следующего года. А там все поновой, как было уже 31 раз.
Так что же там такого, в том марте 1995? Да ничего особенного. Обычный день на войне. Но на мне он оставил отметину, зарубцевавшуюся рану, которая вскрывается каждый год 4 февраля и с 13 по 15 марта.
Вот как описан тот день в книге.
...Танки приходят в движение. Ближайший ко мне, лязгая гусеницами, на первой передаче, покатился вперед. Я встаю, закидываю ремень медицинской сумки через правое плечо и сдвигаю ее на левый бок. Снимаю автомат с предохранителя, дергаю затворную раму. С глухим лязгом она возвращается в исходное положение, досылая патрон в патронник.
Растянувшись в шеренгу, мои товарищи быстрым шагом идут сбоку от танков. Догоняю их и занимаю свое место. Слева – Завьялов, за ним – Майборода. Других отсюда не вижу. Танк в двух метрах справа от меня, он ближайший к лесопосадке. Прибавляет ход, и мне приходится перейти на легкий бег. То и дело с опаской поглядываю на него, остерегаясь, как бы не крутанулся – раздавит в два счета.
Первую сотню метров просто бежим. Слежу, чтобы не отставать, но при этом и не вырываться вперед. На подошвы сапог налипает земля, они становятся тяжелыми, громоздкими, подворачиваются ноги. Шлемофон, который несколько дней назад мне подарил Шиша, постоянно сваливается на глаза – приходится часто поправлять. Зря я его надел, лучше бы шапку свою нацепил. Медицинская сумка сползает на живот через каждые несколько шагов и мешает мне. То и дело я откидываю ее назад, за спину. И все мое внимание сейчас приковано к этим вещам, которые отвлекают от действительно важного. Мы идем в атаку. По-настоящему.
Неожиданно и поэтому особенно громко звучит выстрел танка. Не отдавая себе отчета, пригибаюсь. Гляжу влево. Завьялов, припав на одно колено, стреляет. Ищу куда, но вижу лишь ряд деревьев вдали. Майборода бежит, уперев приклад автомата в плечо. Каждые несколько шагов останавливается и делает одну-две короткие очереди. Звук их выстрелов мне не слышен – его заглушает рев танкового двигателя. Опускаюсь на колено, целюсь по линии деревьев впереди - где-то там враг. Плавно давлю на спуск. Короткая очередь. Еще одна. И еще. Пока стреляю – отстаю. Поднимаюсь и бегу, догоняя свой танк. Хочется спрятаться за его кормой, прикрыться его броней, но я бегу слева – здесь мое место в шеренге. Крутятся катки, наезжают на отливающие сталью отполированные траки, в стороны отлетают комья земли.
Не вижу, что там справа – за моим танком. И не вижу, что слева – за вторым. А только Майбороду и Завьялова, как будто только мы трое бежим в атаку. И хотя знаю, что это не так – все равно не по себе.
Преодолеваем почти треть расстояния, отделяющего нас от селения. Я не слышу ничего, кроме рева танкового двигателя. Он почти заглушает звук моих собственных выстрелов. Да еще слышу его пулемет, который время от времени разражается бранью. Тра-та-та-та-та. Тра-та-та-та-та.
Бегу, периодически приседаю, стреляю с колена или из упора лежа. Затем, тяжело дыша, встаю и снова бегу. Не зря я отдал свой бронежилет, иначе было бы еще труднее. Гляжу на Завьялова, ловлю его взгляд. Сейчас для меня он ближе, чем любой из школьных друзей. Оттого, что он бежит и стреляет, мне спокойнее. Чувствую в нем опору. Становлюсь увереннее и сильнее.
От рева танкового мотора, от выхлопов горячего воздуха, в которых колышется картина окружающего мира, у меня возникает ощущение, что все происходит не по-настоящему. Все наши перебежки, стрельба представляются мне наигранными, невзаправдашними, что ли. Словно на учениях.
До сих пор мы живы. Я жив. А есть ли там, куда мы бежим, вообще кто-нибудь? Стреляют по нам в ответ или нет? Я не знаю наверняка. Нужно бежать, и я в очередной раз опускаюсь на правое колено, целюсь, жму на спуск. Выстрела нет. Закончился магазин. Это уже второй. Меняю его. Пустой запихиваю в карман бушлата. Встаю, вытирая тылом ладони вспотевший лоб, поправляю сумку и шлемофон, бегу, догоняя танк.
Неожиданно он останавливается. Остальные – вроде тоже. Смотрю на Майбороду – он падает ничком, стреляет. Мы с Завьяловым повторяем за ним. Лежа на сырой земле поперек борозды, всматриваюсь в дальний край поля. Никого не видно, не вижу сполохов ответных выстрелов. Тайная надежда, что там никого нет и мне ничего не угрожает, крепнет. Прибрежная лесопосадка кажется безжизненной и пустой. Кроме темных стволов деревьев и кустарника, ничего нет.
В танке, что слева от меня, откидывается люк, и из него высовывается танкист в черной робе и шлемофоне. Он что-то кричит Майбороде и машет рукой вперед. Я ничего не слышу, но все и так понятно.
Прапорщик грузно поднимается. Высокий, в бронежилете похожий на кокон с ногами, он окидывает нас с Завьяловым коротким взглядом, что-то кричит и тоже, как танкист, машет рукой. Поднимаемся, бежим, тяжело переставляя ноги. Вот мы уже впереди танков. Вижу Рудакова, Маратова и остальных. И даже пехоту, которая продвигается перебежками: так же, как и мы, вдоль берега, но сильно далеко позади нас. Их БРДМ и БМП остановились еще раньше, чем наши танки.
Левый фланг оказывается впереди, и Майборода рукой показывает, что нужно замедлиться. Опускаюсь на корточки и краем глаза замечаю, как справа что-то промелькнуло. Оборачиваюсь. Перед моим танком вспухает разрыв. Стреляют из гранатомета. Падаю на землю, осматриваюсь – откуда стреляли? Но ничего не вижу. Танк же в этот момент развернул башню немного вправо, к берегу реки. Опускаясь, ствол его дернулся, и в следующий миг из него вырывается пламя, гремит выстрел. Машина вздрагивает всем корпусом. Еще выстрел. Танки, что на левом фланге, тоже стреляют из пушек и пулеметов. Рудаков, а за ним Маратов и Муравей вскакивают и бегут наперерез нам.
Стреляю лежа – в лесопосадку, где-то там противник. Гляжу, как бегут ребята, и мне кажется, что слишком уж медленно они переставляют ноги. Внезапно Рудаков прыгает и исчезает. То же происходит и с остальными. Они поднимаются и бегут, а затем так же прыгают друг за другом и исчезают. Когда встаю, то никого не вижу. Пехота залегла и стреляет. Бегу. Буквально через несколько шагов вижу огромную воронку от авиационной бомбы. Перебежками направлюсь к ней, падаю, подползаю и заглядываю. На отвесных стенках лежат мои товарищи и курят. Рудаков что-то говорит и смеется, Майборода и Маратов снаряжают магазины.
– Медицина, прыгай! – кричит мне Завьялов.
Сползаю в воронку и скатываюсь вниз. Откинувшись на спину, лежу. Дышу, стараясь успокоиться. Бешено колотится сердце: так, что вот-вот выскочит из груди. Отдышавшись, проверяю подсумок – в нем один пустой рожок на тридцать патронов, еще два пустых на сорок пять в карманах, и один я потерял. Тот, что в автомате, похоже, наполовину пуст. Пытаюсь припомнить, сколько выстрелов сделал из него, и не могу. Достаю из карманов пачку патронов, рву оберточную бумагу, заряжаю. Всего полтора магазина на сорок пять патронов.
– Пацаны, патроны есть у кого?
– Возьми у меня из «броника», – Завьялов поворачивается ко мне спиной, и я достаю из кармана на спине у него две обоймы. Патроны перепачканы засохшей грязью, а сам металл планки со следами ржавчины.
– Это все? – я разочарован. – Тут на один магазин.
– Сколько есть, – Димон пожимает плечами.
Вспоминаю, что несколько пачек клал в свой бронежилет.
– Длинный, а ну, давай сюда, – он подползает. – Повернись. Достав патроны и зарядив их, лезу вверх, к краю воронки.
Пристраиваюсь между Маратовым и Рудаковым.
– Что дальше? – спрашиваю я.
– Дальше нам туда, – Рудаков выглядывает и кивком головы показывает в сторону берега. – Видишь проплешину?
Гляжу: прямо напротив нас, на протяжении около двухсот метров в лесопосадке разрыв, деревьев там нет.
– Вижу. А «чехи» где? Видели их? – снова спрашиваю.
– Там же и вон там, – Рудаков показывает, – метров на сто левее.
Пытаясь что-нибудь рассмотреть, высовываюсь из воронки больше. И в этот момент из бугорка прямо перед моим лицом возникают фонтанчики земли. Что-то свистит в воздухе прямо над самой головой и возле правого уха. Мы скатываемся вниз. Переглядываемся. В глазах прапорщика изумление:
– Видал? Прямо как в кино, – смеется Рудаков, и я вместе с ним.
– Что такое? – спрашивает Маратов.
– Медицине чуть башню не прострелили. Лучше не высовываться.
– Охренеть, – Муравей делает большие глаза и, осторожно выглянув, быстро прячется.
– Ну, что делать будем? – Майборода смотрит на Маратова, затем оглядывает остальных. – К реке будем двигаться?
– Говорили же, вдоль посадки идти к Чечен-Аулу, – высказывается Рудаков.
– Да ну нафиг, четко задачу никто не ставил, – Маратов смотрит то на одного, то на другого. – У «чехов» там пулемет стоит. Странно, что мы еще целы до сих пор. Я предлагаю ждать, пока танки подтянутся.
– Да хрена с два они подтянутся! – Майборода трамбует прикладом автомата землю перед собой. – Видал же, встали, дальше не пойдут. Их из посадки пожгут «Мухами», как ту «бэху».
– Это точно, – соглашается Рудаков.
На какое-то время воцаряется молчание. Чувствуется всеобщее смятение и непонимание, что делать дальше. Здесь, в этой воронке, стало неожиданно комфортно. Мы чувствуем себя в безопасности – не хочется ее покидать. Молчание затягивается. Это давит на всех. Понятно, что здесь оставаться нельзя, нужно идти дальше, но командиры не могут принять решение – никто не хочет брать на себя ответственность.
– Ну что, кто первый пойдет? А, пацаны? – обвожу их взглядом.
Все молчат. Глядят кто робко, кто стыдливо, кто затравленно. Марат лег на спину, закрыл глаза, будто бы его не волнует ничего.
– Что, ссыте? Ну, тогда я пошел. Димон, ты со мной? - Завьялов кивает и весь подбирается, готовясь к броску,
- Тебе что, больше всех надо? - Женька укоризненно смотрит на меня.
Приподнявшись над краем воронки, рывком вскакиваю и что есть сил, пригнувшись, бегу к берегу. Преодолев метров десять, падаю. В воздухе свистит. Ненадолго замираю, затем ползу, прижавшись к земле. Фьють-фьють – снова свистят пули надо мной, несколько фонтанчиков земли вырастают совсем рядом. Вскакиваю и преодолеваю еще несколько метров. Снова ползу. Оглядываясь, вижу, что маленький бугорок земли скрывает меня. Отдыхаю. Гляжу вперед, осталось метров пятьдесят. И там, поверх насыпи, замечаю воронку пулеметного ствола – НСВТ. Внезапный холодок пробегает по спине и обрывается в районе живота. Мне кажется, что он глядит прямо на меня и вот-вот плюнет огнем. Страшно.
– Спокойно! Спокойно! – говорю я себе. – Спокойно! Сейчас я встану. На счет три. Раз! Два! – набираю воздух в грудь. – Три!
Вскакиваю и бегу, забирая влево. Падаю. Пехота залегла на дальнем конце проплешины и палит поверх меня. До пулемета остается совсем немного, один рывок. Вероятно, там траншея. Вспоминаю про гранату. Достаю из кармана брюк РГД-7. Дрожащими, непослушными пальцами кое-как разгибаю усики предохранителя, зажимаю в правой руке и, крепко сжав рычаг, дергаю кольцо. Очень туго оно выскальзывает. Привстав на колено, швыряю гранату туда, где торчит ствол пулемета, стараясь попасть в траншею. Но она пролетает дальше и взрывается за рвом. Встаю и бегу, преодолевая последние метры. Четко уже вижу линию укреплений. Над бруствером торчит пулемет, кажется, они уткнулся прямо в меня. Падаю. Деревья скрывают от противника – по мне больше не стреляют.
Оглядываюсь назад. Из воронки выглядываю Маратов и еще кто-то, наблюдают за мной.
Вот он, ствол пулемета – руку протянуть. Он не стреляет. Не отдавая себе отчета, касаюсь его рукой – теплый еще. Нужно встать и спрыгнуть в траншею. Вот сейчас бы гранату кинуть и нырнуть вслед за ней, но больше нет. Меня бьет мелкая дрожь. Не хватает воздуха, руки и ноги стали предательски слабыми. «Так, спокойно! Соберись!» – тихо говорю себе. Привстаю на коленях, поднимаю автомат и, направив вдоль траншеи, длинно стреляю сначала влево, затем вправо. Припадаю к земле в ожидании ответных выстрелов, но их нет. Тогда я спрыгиваю вниз.
Узкая траншея тянется вправо метров на десять и там изгибается к реке, а здесь расширяется метров до четырех и заканчивается глубоким ходом под землю в той его части, которая обращена в поле. Похоже, лисья нора. Там, где я нахожусь сейчас, оборудована пулеметная ячейка: на треноге, сваренной из трубы и стальных швеллеров, сверху сооружена турель, на ней закреплен крупнокалиберный пулемет "Утес". Тут же, на дне траншеи, пустые цинки, звенья пулеметной ленты и множество стреляных гильз. Чуть в стороне – каска, магазины от автомата, пустой подсумок, ящик из-под патронов, еще один открытый с противопехотными минами, оберточная бумага индивидуальных пакетов, порванная, вся в крови тельняшка, окровавленные бинты и небольшая лужица крови вишневого цвета, подернутая пленкой и присыпанная землей. И черт знает что там еще валяется дальше – по ходу сообщения. И никого нет.
Пахнет сырой землей, порохом, гарью и свежей кровью. Стреляю в глубину лисьей норы, она имеет глубокий ход. Неуверенно лезу в нее. За поворотом лаз уходит глубже под землю и образует пространство, в котором сидя спокойно могут поместиться два человека. Опять стреляю, выставив автомат. Пусто, лишь скомканный спальный мешок лежит на дне и полные два цинка с пулеметными лентами.
Возвращаюсь в траншею. Снимаю наконец-то неудобный шлемофон, отбрасываю на бруствер, вытираю пот со лба рукавом. Прохладный ветерок приятно обдувает голову. Что там мои товарищи? Они все еще в воронке, стреляют по лесопосадке. Танки стоят далеко позади и временами ведут попеременный пулеметный и пушечный огонь. Все грохочет и сотрясается от разрывов.
– Па-ца-ны! Ди-мон, Мураве-ей! Давайте сюда! – кричу я им что есть силы, и мой голос должен прозвучать мощно, повелительно, но он сипит и срывается на фальцет. – Марат! Давайте все сюда!
Завьялов обернулся на мой крик и скрылся в воронке. Другие не обратили внимания. Бешено стучит в висках. До моих парней рукой подать, они так близко – и так далеко. Остро ощущаю свою оторванность, словно незримая стена разделяет нас. И осознание этой разобщенности вызывает во мне страх – я совершенно один. Перед тем как спрыгнуть сюда, заметил на самом краю у берега вторую линию траншей. Вдруг там кто-то есть? Это заставляет действовать.
Пригнувшись, иду вдоль траншеи, достигаю ее изгиба, быстро выглядываю и прячусь – никого не заметил. Двигаюсь дальше. Траншея извивается, уводит к реке, отдает несколько слепо заканчивающихся ходов и выходит к самому берегу, где направляется влево, к краю лесопосадки. Перед каждым поворотом останавливаюсь, стреляю короткими очередями, выставив автомат за угол, или просто выглядываю, проверяя, нет ли там противника. Очередной сухой щелчок – снова закончились патроны. Отстегиваю опустевший рожок и присоединяю другой. Я снова вооружен.
Ход сообщения заканчивается второй пулеметной ячейкой. Посередине, на точно такой же треноге, стоит второй пулемет. Лента в нем пустая, стреляные гильзы на дне со звоном перекатываются под подошвами сапог. И еще одна лисья нора, проверяю – тоже никого. Выходит, у них тут траншеи вдоль реки в два ряда с ходами сообщения. Все эти укрепления расположены как раз в разрыве лесопосадки, и там, где заканчивается дальний от меня ее отрезок, на самом берегу, направлены вверх три раструба минометов, какие-то ящики разбросаны в стороне от них. Дотуда метров сто пятьдесят.
Оглядывая эту пулеметную точку, отмечаю, насколько грамотно все сделано. Даже удобные широкие ступени вырублены в земле. По ним выскакиваю из траншеи и бегу, пригибаясь, к первому пулемету. Что-то свистит совсем рядом, ударяет в медицинскую сумку, ветви ближайшего куста надламываются и отлетают. Кубарем скатываюсь вниз. Жду, пока прекратится свист. Затем приподнимаюсь и осторожно выглядываю. Все происходящее видится неестественно четко. Вон там, за деревьями, метрах в ста впереди меня, поднимаются и перебегают какие-то фигуры. Свои или вражеские? Короткое сомнение, отбрасываю его – конечно, чужие! Где-то там, за кустами, бьется в истерике пулемет, прикрывая отход боевиков. Его очереди с треском рвут воздух.
Вскидываю автомат и стреляю в эти фигуры. Они скрываются в кустах, и неясно – попал я или нет. Возле моего лица брызгами взлетает земля, свист пуль у самого виска и над головой. Я прямо физически чувствую, как меня давит к земле пулеметная очередь. Сползаю за бруствер и, подняв автомат над головой, стреляю. Щелчок. Как?! Опять закончились патроны?! Я ведь только перезарядился. Отстегиваю магазин и вижу, что патроны есть. В патроннике перекосило один и заклинило затворную раму. Чертыхаясь, что есть силы дергаю затвор рукой, пытаясь вынуть патрон, но он намертво засел, и у меня ничего не выходит. Страшно остаться здесь без оружия. Мороз пробегает по коже. Страшно попасть в плен! Матерясь, привстаю и, стараясь не высовываться из траншеи, упираю автомат прикладом в землю. Держа его за ствол, бью подошвой сапога по затворной раме. Не получается, лишь грязь с подошвы остается на нем. Бью снова, еще и еще. С шестой или седьмой попытки, лязгнув, затвор подается назад, и патрон вылетает. Отскочив от стенки траншеи, он падает на дно. Ну слава Богу! Быстро перезаряжаюсь и понимаю, что это последний рожок. Боеприпасов больше нет.
Что же делать?! Что же делать?! Гулко стучит в голове. Осторожно выглянув, встаю в полный рост за НСВТ, поворачиваю его в сторону лесопосадки, откуда по мне только что лупили из пулемета, коротко прицелившись, стреляю. Тух-тух-тух. Тух- тух-тух. Пулемет сотрясается в моих руках, лента с патронами втягивается в него и выходит с другой стороны пустая, со звоном падают под ноги горячие гильзы.
– Пацаны! Ну-у-у! Давай ко мне! Марат!
Продолжаю жать на рычаг пулемета. Дым и пламя рвутся из раструба ствола. Выпущенная на волю смерть ломает ветви кустов, вырывает куски плоти из стволов деревьев, оставляя зияющие белые раны.
Закончилась пулеметная лента, и в образовавшейся тишине становятся слышны голоса с кавказским акцентом:
– Русский сабака, иди сюда, я тибе как баран кишки пускать буду!
Это кричат из лесопосадки. Враги так близко, что я ясно слышу их. Это мне они грозят выпустить кишки и угрожают что-то сделать с моей матерью. Меня охватывает ожесточение, и я ору в ответ, срывая голос:
– Чечены… пид…сы! Вам только баранов трахать! Я сам тебе кишки выпущу! А ну давай, иди сам сюда! – всю злость, которая всколыхнулась во мне, вкладываю в эти слова и стреляю из автомата. Там смеются и что-то кричат в ответ.
В этот момент из воронки поднимается Завьялов. Низко пригнувшись, он делает рывок, но движения его медленны, ноги подворачиваются на бороздах, он падает и ползет. Перед ним и позади него землю вспарывают пули. Он кричит, просит прикрыть, и из воронки Маратов и оба прапорщика бьют по лесопосадке из автоматов. Нужно помочь Завьялову!
Вынимаю из коробки пулеметную ленту и хочу зарядить, но у меня не получается: руки не слушаются, от возбуждения меня сотрясает дрожь. Зло и отчаянно начинаю пинать сапогом треногу – не могу зарядить пулемет!
Выстреливаю остатки магазина. Мне остается лишь беспомощно наблюдать, как Димка, извиваясь ужом, ползет по земле. Он снова встает на колени, выпрямляется и тяжело бежит. Уже близко, совсем близко. Сейчас, когда он подобрался к траншее – плохо видим для врага. Завьялов грузно поднимается на бруствер и спрыгивает в траншею. Присев, откидывается на спину, тяжело дышит.
– Димон, япона-мать! Ты че так долго? Я думал, что мне писец пришел.
– Ты че! Знаешь, как нас прижали? Головы не поднять…
– А танки-то почему встали? Что они там стоят так далеко?
Оттуда же ни хрена не видно, где чечены.
– А хрен бы их знал, Медицина.
– Есть патроны? А то я пустой совсем.
– В «бронике» сзади достань.
Он поворачивается ко мне спиной, и я роюсь в кармане его бронежилета. Нахожу последние две ржавые обоймы с такими же потертыми и покрытыми ржавчиной патронами. Делать нечего, заряжаю их в магазин. Негусто.
– Димон, тут патроны закончились в пулемете, но есть несколько полных лент в цинках. Ты умеешь НСВТ заряжать? А то я – нет.
Завьялов наклоняется и, дотянувшись до одного цинка, вытаскивает конец пулеметной ленты. Новенькие, блестящие патроны заряжены в ней. У некоторых конус пули обрамлен рубиновой или зеленой полосками. Димка поднимается. Я внимательно смотрю, как он заряжает ленту и взводит затвор. Затем, прицелившись, жмет на рычаг спускового механизма. Тах-тах-тах-тах.
Оставляю его и, прихватив коробку с пулеметной лентой, бегу по ходу сообщения в самый дальний конец. Там выбираюсь наверх и перемахнув открытое пространство спрыгиваю ко второму пулемету. Повторяю все, как делал Завьялов. Зарядив ленту, стреляю длинными очередями по лесопосадке. От сладковатого запаха пороха неприятно першит в горле.
– Хорош палить, Данилов. Все уже здесь, – кто-то хватает меня за плечо, я резко оборачиваюсь – это Рудаков, а за ним – Майборода. Как они здесь оказались – не заметил.
– Если честно, я уже думал, что вы так и останетесь там сидеть, – видя их рядом, испытываю облегчение и ощущаю небывалую легкость и радость, словно нечто темное и страшное разминулось со мной, обдав лишь могильным холодом и липким страхом.
Мы опускаемся на корточки, и прапорщик Рудаков закуривает «Казбек», а Майборода прикуривает от его папиросы. Выдохнув дым мне в лицо, он подмигивает и смеется:
– Ты как ушел, по нам такой огонь открыли, что высунуться не могли. Очково, честно говоря, было, – он улыбается.
– Я думал, что нам кранты, – гогочет Рудаков и скалится белыми зубами, среди которых особенно выделяются верхние клыки, необычайно большие и острые. Улыбка его в этот момент выглядит зловещей.
Постепенно накал боя ослабевает – у нас почти не осталось боеприпасов. Сидим в траншее, не высовываемся. Пересказываем друг другу все то, что только что пережили. Счастливые тем, что все целы и даже не ранены. Безудержно смеемся.
Так проходит с полчаса, а может быть, все два. Мы словно находимся во временной аномалии – время вновь прекратило свой естественный ход. Порой оно растягивается, и минуты кажутся вечностью. Успеваешь передумать многое, осознать свою ничтожность в этом мире и хрупкость своей жизни. А иной раз, наоборот, спрессовывается так, что часы пролетают полустанками за окном поезда, не успеваешь ничего ни разглядеть, ни понять. Вот и сейчас я пытаюсь вспомнить, сколько прошло с тех пор, как мы повылезали из арыка и вскочили на броню танков. То мне кажется, что это было буквально недавно, то, наоборот, очень давно. Сидя на дне траншеи, гляжу вверх. Там, пожалуй, впервые за все время на этой войне, вижу разрыв в облаках и бледно-голубой кусочек неба.
– Сколько времени? Кто-нибудь знает? – спрашиваю я, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Скоро полдень, – Маратов курит. На левом запястье у него командирские часы, которыми он гордится.
– Боекомплекта совсем нет. Если «чехи» полезут – кранты. Отбиваться нечем, – Рудаков глубоко втыкает нож в стенку траншеи, протягивает руку, подавшись вперед, вытаскивает и, перехватив за лезвие, снова ловко втыкает. И так раз за разом. – Сидим здесь, как в мышеловке. Идите, берите нас голыми руками.
– Нужно кого-то послать за патронами, – Майборода глядит на Маратова. – Слышишь, старлей?!
– Сам знаю. Данилов, кто утром боеприпасы собирал?
Нехотя встаю и иду по траншее. Длинный спит, забившись в капонир в дальнем конце. Он лежит на правом боку, подложив под голову руку, и на разгладившемся детском лице отпечаталась тень серьезности. Когда он выдыхает, с одной стороны рта образуется щелочка, тогда щека и губы слегка надуваются. Надо же! Бой еще не окончился, а он уже умудряется спать. Опять мне его становится жаль. Опускаюсь на дно траншеи и гляжу на него, с минуту размышляя: будить или нет?
Встаю и, пригнувшись, иду по ходу сообщения как можно ближе к танку. Там выбираюсь наружу и со всех сил бегу наискосок через пашню. Преодолев треть расстояния, падаю со всего маху. Выжидаю, считаю до двадцати и ползу. Преодолев метров десять, замираю. Прислушиваюсь, но слышу только рокот танковых двигателей. Вроде не стреляют. Оборачиваюсь на лесопосадку, хочу разглядеть что-либо там, но ничего не вижу. Уронив голову на руки, отдыхаю пару минут и затем делаю последний рывок. Оказавшись под прикрытием брони, падаю на колени и сижу до тех пор, пока не успокоится дыхание. И не уймется сердце…
Пехота заняла ближайшие позиции. Отчетливо вижу их головы, торчащие над окопами. Кто-то постреливает. БМП и БРДМ стоят там же, на краю поля.
Отдохнув, карабкаюсь на броню. Вот ящик с патронами. Он крепко привязан репшнуром к башне. Веревка разбухла от влаги, и я, срывая ногти, безуспешно пытаюсь ее развязать. Ничего не выходит. Стоя сбоку от башни, достаю из кармана брюк свой рыбацкий нож и начинаю резать. Замечаю, как красно-желтые искры отлетают от брони. Не сразу приходит понимание того, что это. Осознав, прячусь за башней. Отчего-то не страшно, и это странно. Жду. Затем, осторожно высовываясь, тянусь к репшнуру и пилящими движениями перерезаю его. Срываю ящик. Спрыгиваю на землю позади танка и, выждав еще немного, бегу не останавливаясь – будь что будет!
Добежав до снарядной воронки, с ходу прыгаю в нее, валюсь на бок. Повернувшись на спину, отдыхаю. Гляжу в небо. Низко висят тяжелые облака. Это уже не та серая мгла, сливающаяся с туманом по утрам, стремящаяся поглотить нас, что была весь предыдущий месяц. Облака неподвижны, словно застыли. Они глядят на меня, на нас, на тех, что скрываются в зарослях лесопосадки. В который раз небо безмолвно взирает на то, как люди убивают друг друга. Немой свидетель человеческого безумия. С беспристрастностью исследователя оно наблюдает и не вмешивается.
Когда притаскиваю свой ящик, стрельба постепенно стихает. Разбившись на две группы, мои товарищи сидят на дне пулеметной ячейки, кто-то лежит. Курят. Никто не разговаривает – все устали...
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995" - Читать книгу
