За последние 30 лет своей жизни я глубоко узнал два слова: « должен» и « работа». Отпуска были, но более двух недель не получалось и всегда уходил с условием, что компьютер беру с собой и первые дни, где бы я не находился, время от времени, поглядываю почту и высылаю отчёты. Знакомо такое? Думаю, что таких , каким был я, достаточно. Случалось со мной так, что нервы начинали сдавать и чтобы не вспылить и «не наломать дров» я срочно садился в машину в пятницу вечером и уезжал куда подальше. Такие кратковременные побеги были редкими, но давали свежий глоток воздуха, которого хватало, чтобы дотянуть до очередного срыва. Так я и жил, от одного напряга до другого, и многие в моем окружение говорили,что это нормально, все, кто усердно работать и пытается чего-то в жизни добиться, так живут. В голову приходили мысли, что может быть иначе, но что означает это «иначе», я не мог себе представить. Мне почему-то казалось, что моё руководство мудрое и честное , с колоссальным жизненным опытом, те люди с которых надо брать пример, потому что они все до одного трудоголики. Я искреннее верил в их порядочность и готовность стоять до конца за каждого из своих подчинённых, с которыми проработали много лет рука об руку. Не буду Вас мучить, думаю, и так понятно, что в конечном итоге все вышло наоборот, едва речь зашла о зыбкости нашего предприятия и неготовности владельцев компании вести производственно- коммерческую деятельность в нашей стране.
В один момент провести полную переоценку ценностей в своей жизни просто невозможно, и если кто-то говорит, что он в раз все оставил в прошлом, отрезалв один момент- не верьте. Мы все к чему-то привязаны, причём, в случаях подобных моему, привязки очень сильные и разрушить из в раз просто невозможно, да и не нужно. У меня так вышло, что что-то специально ломать или разрушать не пришлось, то,что было лишним само отвалилось и ушло. В один прекрасный день мне поступило предложение поработать за границей не в самых хороших условиях, но именинно полная смена обстановки, окружения, языка, культуры людей - все это позволило мне навести в своей голове порядок, понять, кто в этой жизни важен и за тысячи километров от дома увидеть , насколько прекрасно жить в стране с высоким , усыпанном звёздами небе ранней весной, гулять среди величественных сосен и смотреть, как самолёты оставляют следы на небе, просыпаться с первым солнечным лучем и улыбаться новому дню, провожать закат на оранжевом небе. Было ли это раньше? Конечно было, но непонятные приоритеты закрывали всю красоту вокруг, направляя мысли в сторону «должен» и « работа».
Вы спросите, что и как сейчас? Нет, неправильные вопросы. У большинства первый вопрос, а на что жить, нужный деньги, нужно работать? Полностью согласен, безо всякого лукавства, никак иначе, но есть одно «но». Нужно именно работать, не не умирать на работе, сначала жизнь, красота вокруг, а работа- это инструмент, который должен помогать человеку расти не только в рамках карьеры, но и духовно. Очень непросто сменить этот приоритет и поставить во главу угла свой рост, возвращение к себе, но если рано или поздно этого не сделать, то все остальное просто бессмысленно и в этом нет никакой философии. Мы помним поэтов , художников, учёных, но быстро забываем топ-менеджеров, удвоивших объем производства или продаж. Почему, спросите? Это здесь и сейчас в нашем мире важность человека подчёркивает его финансовая независимость . Сможет ли он взять такой накопленный денежный капитал с собой после смерти? Ответ очевиден, а что же мы возьмем с собой? Думаю, в памяти останется то доброе и светлое,что нас окружало , и, конечно наши поступки, то , как мы к людям относились. Вот такое у меня есть к Вам, дорогие читатели, предложение.Заведите копилку, но не для денег , а для добрых поступков- вот это со временем станет настоящим сокровищем, о котором люди точно вспомнят , да и Вам очень пригодится в определённый момент, я в это абсолютно верю.
В питерской тусовке сейчас только и разговоров, что о Давиде Касиче. Но обсуждают не новые стихи или музыкальные композиции, а тот факт, что парень просто испарился. И судя по всему, дело там совсем не в красивом затворничестве поэта, а в жестком жизненном пике, из которого Давид не может вывезти уже полтора года.
Те, кто вхож в его ближний круг, говорят, что артист посыпался по всем фронтам. Всё началось еще год назад: сначала поползли слухи о проблемах со здоровьем, которые Давид привычно забивал работой и светскими выходами. Потом накрыло финансами. Те самые теневые покровители и закрытые элиты, о которых Касич так любил намекать, ребята, как известно, прагматичные. Когда у него начались пробуксовки, его просто технично слили, оставив разгребать долги и обязательства в одиночку.
Но контрольным в голову стал разрыв отношений. Говорят, Давид буквально жил этим союзом, и когда всё рухнуло, у него просто выбило предохранители. Тяжелейшая депрессия, отмена всех концертов, закрытые проекты - парень ушел в глухую оборону.
А недавняя смерть близкого друга стала той самой последней каплей, после которой в костре уже нечему гореть. Это был просто финиш. Сейчас Касич не выходит на связь вообще: телефон молчит, сообщения висят непрочитанными. Друзья реально в панике, достучаться до него невозможно, он как будто заперся изнутри в своем личном аду.
Понятно одно: сейчас Давиду глубоко плевать на имидж фантома и аристократические понты. Человек просто пытается выжить под завалами собственной жизни, которая за пару месяцев превратилась в труху. И вопрос тут не в том, когда он вернется на сцену, а в том, найдет ли он в себе силы просто выйти на связь с теми, кто еще не успел его похоронить как артиста.
Однако здравствуйте. Всем уже остопи надоела тема о запрещении ВК, ДК, Огра-мага Дискорда и прочих телеграм. И мы такие побухтели на кухне пикабу (а мы тут именно кухонные критики власти), выпустили пар и притихли. Вот и я... И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал, Будто глухо так затукал в двери дома моего. «Гость,— сказал я,— там стучится в двери дома моего, Гость — и больше ничего».
Вспомнил тут о закладке на стихи Быкова - дай, думаю, ещё почитаю.. И... Их нет. Как говорил Джокер "Он испарился!"
Что можно сделать?
Воспользуйтесь поиском
Ок поиск. "Быков"
Но и при попытке перейти на единственное стихотворение Быкова - страницы не существует.
Не, ну я понимаю, что отношения господина Зильбертруда ( Быков при рождении) и власти - это отдельный опус, там любить не за что, но ведь почти легенда, по по совокупности "сколько хуйни натворил - и живой" Дважды отказался от персонального приглашения на встречу деятелей культуры с Владимиром Путиным — 7 октября 2009 года (объяснял, что не хотел в день рождения Путина говорить ему неприятные вещи) и 29 апреля 2011 года (в связи с нахождением в другом городе)[54]; при этом в 2010 году Быков отказался подписывать обращение «Путин должен уйти» ввиду его «неактуальности»[55].
По результатам интернет-голосования на странице Facebook вошёл в топ-10, кого граждане хотят видеть и слушать на протестном митинге на проспекте Сахарова 24 декабря 2011 года[58]. В своём выступлении на митинге Быков предсказал скорое появление новой политической элиты, а завершил речь афоризмом «История поставила на нас — и положила на них»[59].
В январе 2012 года стал одним из учредителей Лиги избирателей[60].
4 февраля 2012 года принял участие в «антипутинском» протестном митинге на Болотной площади, где присоединился к требованию освободить всех политзаключённых[61]. Среди множества оригинальных оппозиционных плакатов на митинге одним из лучших признали плакат Быкова «Не раскачивайте лодку — нашу крысу тошнит!», ставший откликом на известную фразу Путина о «раскачивании лодки» на итоговом пленарном заседании Госдумы пятого созыва (23 ноября 2011 года)[62].
Был у меня период абсолютного провала в жизни. Батюшка из Собора дал телефон таролога. Тетя на кухне разложила стертые добела карты и рассказала мне прошлое-настоящее-будущее. После нее я долго сидела в кафе - меня трясло, коньяк не действовал.
Крах.
Это было в прошлом веке в городе Санкт-Петербурге, самом-самом-самом красивом городе на свете, где несчастье не может случиться.
Истертые добела картонки произвели на меня впечатление врат чуда.
Как? Как эти картинки на картонках работают? У меня по арифметике была пятерка! И по физике тоже 5+! А где уравнения и интегралы?
Прошло более 30 лет. Моя колода тоже затерта, побелела, есть любимые, строгие и мягкие. Мы с ними разговариваем. Они могут сердится. Падают, если я плохо соображаю. И есть технология просмотра опасности.
Намедни мне предложили работу...
Смотрю расклад. Карты говорят – не ходи, сбежишь, бросив зонтик.
Тут детей едят, тут явно сильный обижает "слабого" и угрожает другим, мы ниче не делаем, куда то наступаем, куда-то продвигаемся, сильно ёбашут наше приграничье. ИИ просто в некуда улетает я ни че не успеваю понять, в че верить в че не верить, я в ахуе если честно. Че вообще происходит? Когда АЛТАС летел в нашу сторону, я задумывался о том что ХОЧУ его видеть у нас гостем на нашем райской планете, а сейчас, хочу "да жахните вы уже", это не нормально. Я морально высушен и ..., от всего этого.
«Жизнь идет. Идет потому, что есть надежда, без которой отчаяние убило бы жизнь».
— Г. Троепольский
Оля приехала в Закрытый Гарнизон, где базировались атомные подлодки три недели назад, свято веря, что флот — это Кортик, офицерская честь, хруст свеженакрахмаленных воротничков и жены, похожие на жен декабристов, только с маникюром. Муж, двадцатишестилетний старлей, казался ей богом в своем офицерском обмундировании. Сама Оля была на четвертом месяце беременности, никому об этом не говорила, но уже мысленно примеривала на себя роль величественной флотской матроны, которая поит мужа чаем с лимоном после трудных походов.
Реальность ударила ее бетонной плитой прямо на пороге гарнизонного Дома Офицеров.
Здесь не было декабристок. Здесь был женсовет — многоголовый, пропахший лаком «Прелесть», духами и валерьянкой организм. Эти женщины существовали в режиме постоянной боевой готовности. Они функционировали как единая береговая гидроакустическая система: улавливали малейший шорох, сплетничали с пулеметной скоростью, ссорились до хрипоты, делили дефициты. Но если у кого-то заболевал ребенок или лодка задерживалась с докладом — они мгновенно задраивали переборки, смыкали щиты и ложились на грунт, намертво прикрывая своих.
Председательница женсовета, жена начпо, говорила исключительно протокольным языком («Товарищи женщины, активизируем культмассовый сектор!»), хотя весь гарнизон знал, что ее собственный муж по выходным технично глушит разведенной "шило".
Библиотекарша, дама в роговых очках, в перерывах между Блоком и Ахматовой материлась так виртуозно, что краснели даже боцманы. А тихая, вечно ссутуленная швея знала изнанку гарнизона лучше особистов, потому что в ее каморке женщины раздевались не только физически.
Олю этот змеиный клубок пугал и раздражал. Ей казалось, что местные бабы слишком огрубели, слишком вросли в этот просоленный, разъедающий душу уклад. Но больше всех ее бесила Вера.
Верка была высокой, яркой, с копной обесцвеченных волос и красной помадой. На репетициях концерта к 23 февраля она была занозой в заднице у всего культмассового сектора.
Концерт планировался фальшиво-бодрым: стихи о море, матросский танец, сценка про счастливую флотскую семью. Музыкальное сопровождение обеспечивал отставной мичман Семеныч, который стабильно напивался «в сопли» еще до того, как расчехлял баян.
Именно Верка не давала этому казенному пафосу дышать. Она виртуозно торпедировала любую патетику.
Когда библиотекарша с надрывом читала стихотворение про верность и маяк, Верка с галерки громко, сочно заржала:
— Маргарита Пална, какой маяк? Твой как на берег сходит, ему не маяк светит, а чтобы ты в чулках и борщ горячий! А ты ему про скалы заливаете!
Женщины прыснули. Председательница побагровела. Оля брезгливо поджала губы. «Гарнизонная хабалка, — подумала она. — Как только мужья таких терпят?».
Верка действительно смеялась слишком громко. Но Оля, ослепленная своим молодым, беременным высокомерием, не замечала системы в этом смехе. Она не видела, что Верка начинает травить похабные анекдоты ровно в те моменты, когда в гулком зале ДОФа повисала тяжелая, липкая тоска. Что она ржала каждый раз, когда со сцены звучали слова «море», «ожидание» или «глубина». Что она пила коньяк из фляжки Семеныча не для веселья, а дозированно — ровно столько, чтобы искусственно держать вестибулярный аппарат в равновесии и не слышать того, что скребется внутри.
Оля считала ее распущенной дурой. И однажды она совершила ошибку.
На генеральной репетиции ставили финальную песню. «Прощайте, скалистые горы». Семеныч рванул меха. Хор женсовета затянул нестройными голосами. И вдруг Верка, сидевшая на краю сцены и болтавшая ногами в дешевых импортных туфлях, громко крикнула:
— Эй, Семеныч! Давай веселей! Чего ты тянешь, как на поминках? Покойнички нас не оценят, им там сыро!
Внутри у Оли сорвало стопорный клапан. Беременные гормоны, столичный гонор и обида за мужа-офицера ударили в голову.
— Знаете что! — звонко, на весь зал выкрикнула она, шагнув вперед. — Это уже скотство! Мы здесь праздник готовим! А вы ведете себя как... пьяная матросня! У вас вообще муж есть? Или вам плевать на тех, кто там?!
Семеныч сбился и уронил голову на баян. Хор поперхнулся.
В зале мгновенно выкачали весь воздух. Наступила та страшная, вакуумная тишина аварийного отсека, когда останавливаются турбины и слышно только, как за бортом давит вода. Женщины смотрели на Олю со смесью ужаса и жалости.
Верка медленно спрыгнула со сцены. Ее лицо на секунду стало серым, как шаровая краска, помада показалась кровавой раной. Но она тут же растянула губы в привычной, наглой ухмылке.
Она отвернулась и пошла к выходу, бросив через плечо:
— Репетируйте, девочки. Пойду покурю, а то от вашего патриотизма изжога.
Когда дверь за ней глухо захлопнулась, председательница женсовета подошла к Оле. В ее голосе больше не было протокольного металла.
— Ты, девочка, рот-то закрой, — тихо сказала она. — И язык прикуси.
— А что я такого сказала? Она же шуточки свои не фильтрует! — Оля вдруг почувствовала, как по спине пополз неприятный сквозняк.
— Веркин Сережа был штурманом на «К-NNN», — глухо произнесла библиотекарша, протирая запотевшие очки. — Два года назад. В N-cком море.
Оля перестала дышать. Слово «К-NNN» в гарнизоне не произносили вслух. Это была зияющая, незаживающая пробоина.
— Они утром перед автономкой из-за денег поругались, — монотонно, глядя на свои руки, продолжила швея. — Из-за копеек каких-то. Она ему в спину крикнула: «Чтоб ты провалился!». А он не вернулся. И тела нет. Пустой гроб хоронили. Поняла теперь, почему она так ржет? Если она хоть на секунду замолчит, она умом тронется.
Оля стояла посреди сцены, и ее красивая, выглаженная картинка флотской жизни рассыпалась в ржавую труху. Ей стало тошно до спазмов в горле. Не от токсикоза. От стыда. От осознания того, что эта вульгарная женщина каждый день носит в себе на дно Н-ского о моря свою вину, и никто не может ее оттуда вытащить.
Мемориальный комплекс в Заозёрске
Концерт прошел как в тяжелом сне. Оля механически открывала рот в хоре. Верка сидела в первом ряду — так приказал командир части, «вдова героя должна быть на виду». Верка улыбалась, хлопала громче всех и дважды отпускала сальные шуточки, заставляя зал нервно, но с облегчением смеяться.
После концерта все быстро разбежались. В воздухе пахло пылью и сыростью. Оля зашла в пустую гримерку за своим пальто.
В полумраке, спиной к двери, сидела Верка. Она не смеялась. Она просто сидела перед мутным зеркалом и методично, аккуратно стирала с губ красную помаду куском ваты.
Рядом на столике лежал ее единственный реквизит — старая, затертая офицерская фуражка. На козырьке фуражки была приколота дешевая, пошлая, блестящая брошь в виде якоря. Та самая брошь, которую Верка всегда носила на груди, когда сыпала своими похабными шутками.
Оля замерла в дверях.
Верка заметила ее в зеркале. Рука с ваткой на секунду дрогнула.
— Чего застыла, старлейша? — голос был хриплым, уставшим, как севший аккумулятор. — Заходи, не укушу.
Оля сделала шаг. Горло перехватило так, что она едва выдавила:
— Простите меня... Я дура. Я не знала.
Верка бросила ватку на стол. Повернулась. Без красной помады ее губы казались тонкими и болезненно беззащитными. Она посмотрела на Олин живот, который еще не был виден, но который местные женщины безошибочно вычисляют по глазам.
— Беременная, что ли? — тихо спросила Верка.
Оля кивнула.
— Ну и дура, что ревешь. — Верка подошла, взяла с вешалки Олино пальто и накинула ей на плечи. — Не бойся, девочка. Сначала тут всем страшно. Думаешь: куда я попала, что за балаган. Потом привыкаешь. Потом начинаешь их ждать. Так ждать, что дышать больно. А потом...
Она осеклась. Поправила воротник на Олином пальто и усмехнулась — сухо, одними глазами:
— Потом просто учишься красить губы поярче. Иди домой. Штурман твой, поди, заждался.
Оля шла по темному, заметенному снегом гарнизону. В окнах ДОСов горел желтый свет. Там, за бетоном, люди пили чай, ругались, любили друг друга и ждали.
Она пришла домой. Муж сидел на тесной кухне и чистил картошку над старой газетой.
Оля села напротив. Долго смотрела на его руки, ловко снимающие тонкую стружку с клубня.
— Вить... — она стянула с шеи косынку, чувствуя, как не хватает воздуха. — Если с вашей «коробкой» там... что-то случится. Мне тоже придется так пошло ржать?
Муж замер. Картофельная кожура оборвалась и с тихим шуршанием упала на газетный лист. Он медленно отложил нож, поднял на жену долгий, тяжелый, темный от усталости взгляд.
И ничего не ответил.
Потому что на флоте не дают гарантий. Там выдают только предписания.
Время в закрытых гарнизонах измеряется не календарями, а автономками и праздничными концертами.
К следующему Девятому мая ДОФ снова пах мастикой, пудрой и перегаром. Снова пьяненький Семеныч терзал меха баяна, а женсовет в мыле делил кулисы.
Центр культуры и библиотечного обслуживания г. Заозёрск
Но Оля в этот раз не стояла в хоре. Она сидела в дальней гримерке и качала на коленях тугой, пахнущий молоком и теплой фланелью сверток. Штурманский сын родился месяц назад — горластый и требовательный, как корабельный ревун.
Дверь скрипнула. На пороге стояла Верка.
Она по-прежнему была ярко накрашена, но что-то в ней неуловимо изменилось. Исчез этот вызывающий, электрический надрыв, заставлявший воздух искрить.
Оля инстинктивно сжалась, ожидая скабрезной шутки. Ведь появление новой жизни рядом с человеком, у которого море отняло всё — это всегда жестокий контраст. Оля боялась увидеть в глазах вдовы черную, глухую зависть или услышать очередной циничный комментарий, обесценивающий это маленькое теплое чудо.
Верка подошла вплотную. Повисла тишина. Сквозь стену глухо бухали басы — на сцене лихо отбивали матросскую плясовую.
Вдова штурмана наклонилась над свертком. Ребенок во сне смешно чмокнул губами и пустил пузырь.
И тут Вера улыбнулась.
Это была не та знаменитая, наглая гарнизонная ухмылка, от которой багровел начпо. Это была нормальная, тихая, невероятно спокойная женская улыбка. В ней не было ни грамма зависти чужому счастью, ни капли саморазрушительной тоски.
— Щеки-то какие наел, — шепотом сказала Верка и осторожно, кончиком пальца с ярко-красным ногтем, потрогала младенца за крошечный кулак. — Вылитый твой. Прямо копия. Смотри, Олька, не раскорми парня, а то в центральный люк не пролезет.
Она выпрямилась. И Оля вдруг с пронзительной ясностью поняла самую главную, самую тяжелую правду этого просоленного мира.
Смысл гарнизонного вдовства был вовсе не в том, чтобы до конца дней работать живым мемориалом погибшей подлодке. Не в том, чтобы носить черное и пугать молодых лейтенантш своей сломанной судьбой. Смысл заключался в том, чтобы выжить. Вынырнуть с этого психологического дна. Верка не стала святой великомученицей, но она и не сгнила от горя. Увидев чужую, новую жизнь, она не обозлилась, а словно зацепилась за нее, выдохнула и окончательно вернулась на берег. Она снова впряглась в эту скрипучую гарнизонную телегу.
Верка застегнула плащ. Поправила на воротнике свою дешевую блестящую брошь-якорь — но уже не как броню, а просто как память.
— Ладно, мать, корми своего адмирала. А я пойду. Там Семеныч сейчас «День Победы» играть будет, надо проследить, чтоб он в тональность попал, старый черт.
Она подмигнула, повернулась и вышла в коридор. Каблуки ровно и уверенно простучали по линолеуму.
А Оля прижала к себе теплого, сопящего сына и впервые за долгое время почувствовала, что сквозняк, тянувший с океана, перестал вымораживать душу. Жизнь, вопреки всем законам физики, вероятности и корабельным уставам, все равно брала свое.
К распределению по целевым долям пришёл только лишь к концу года 2025, дабы упорядочить как-то покупку акций(а так и надо делать). И приступил к формированию своего портфеля. От каких-то позиций отказался - когда начал формировать идею портфеля сразу видно, какие акции были куплены просто чтобы, что-то купить, пришлось закрывать в минус, ничего страшного считаю в этом нет, если идея больше не актуальна нечего там сидеть (так продал астру с убытком в 50%), продал - забыл поехал дальше. Составил портфель, раскидал доли по целевым значениям. По некоторым долям виден перевес от целевых (СБЕР, РОСНЕФТЬ, ЛУКОЙЛ). Прикинул на коленке, к концу года, за счет ежемесячных пополнений, их доли должны выровняться без продажи и перекладывания. Надеюсь в 2027м я перестану каждый месяц что-то покупать, буду тупо кидать ежемесячные пополнения в LQDT, а ребалансом заниматься, раз в квартал, раз в полгода или вообще раз в год, пока не определился.
Потенциал:
Табличка рассчитывает потенциал, от текущих цен. На каждую акцию у меня есть своя потенциальная цена, до которой вижу смысл сидеть в этой акции и которую я вижу, что может столько стоить. Да понимаю мои потенциальные цены - это плод моего воображения, возможно влажные мечты. Но какая-то цель должна быть. Транснфеть подходит к потенциальной цене как видно по табличке - повод задуматься, что с ней делать дальше - скорее всего просто продам и 10% буду держать в LQDT.
Состав портфеля:
В середине года, подсвечиваю для себя идеи на рынке акции и потом полгода, анализирую, собираю информацию, что-то стараюсь подсчитать, прикинуть, подумать над перспективами и драйверами роста. Ну и полгода наблюдаю за жизнью компании (пытаюсь понять, как она работает, на чем зарабатывает, чем живет). И в конце года пересматриваю свой портфель, кому сколько дать целевой доли, как распределить акции/облигации/что-то еще, на следующий год.
Всё это сделано обычно на коленке, через одно место, но считаю это необходимый минимум то чего должен делать обычный работяга инвестор. А не просто покупать бездумно акцульки, даже не пораскинув мозгами. Ну если ты покупаешь акции, так для работяги частного инвестора, наверно лучший способ будет покупать фонды. Ну а я хочу посоревноваться с фондами, блогерами, другими инвесторами и разными активами по доходности - возможно пойму что проигрываю постоянно и сам перейду к фондовому инвестированию.
Всем удачи и не болейте
Не является рекомендацией. Ни инвестиционной, ни финансовой, ни какой-либо ещё. Просто работяга после смены пишет на коленке, пока чай остывает. Образования в финансах нет, портфель вечно в минусе, повторять за мной — на свой страх и риск. Стою на страже. Город спит — я нет. Нормально.
