Серия «И это всё о нём»

Да, пил, что греха скрывать. Да еще как пил! С полудня до самой полуночи раздавались из кощеевых палат хмельные крики (крики обеспечивал,естественно, кот Баюн), заздравные песни (его же авторства) и звон струн инструмента, чьи звуки уже неведомы в этом мире.

Под конец Кощей, видимо, засыпал. По правде сказать, никто никогда не видел бессмертного старика спящим, так что я бы не поручилась за свои слова. Во всяком случае, Баюн выходил из покоев на цыпочках, прижимая лапу ко рту и осаживая стряпуху, которая весь день рвалась внутрь, норовя накормить властелина тридесятого ну хоша бы тельным, весьма громким и явственным «Т-с-с-с!». Манёвры лукоморского песнопевца должны были показать, что хозяин его подустал и теперь почивает. Но в тридесятом Баюну не верят, не верят абсолютно и не верят небезосновательно.

Поэтому я и не могу достоверно рассказать вам, чем занимался Кощей в  одиночестве до тех пор, пока поутру, бодрый и сияющий, не распахивал резные двери и не приказывал сноровистому отроку, уже ожидавшему у порога, прибраться там, ну, и вообще.

Прибирать обычно было нечего. Скатерть на дубовом столе сияла белизной, кубки и тарелки блестели, как свеженачищенные, нигде не было видно ни крошки. Лишь амфора, ввечеру полная зелена вина, валялась на полу, расколотая надвое, и совершенно сухая.

Готовить  что-то при Баюне — сущее мучение. Надо умудриться делать все манипуляции споро и точно, при этом не допуская приближения пушистого мерзавца к продуктам более, чем на три метра. Достигла же я этого вот как: вручила коту пульт от телевизора, включила шоппинг-канал и оставила его с выпученными глазами созерцать упаковки чаги, коллагена и прочих пищевых добавок, а также честные глаза некоего доктора медицинских наук Рившата Халимовича Исинбекова.

Сама в это время протирала творог через сито, просеивала муку, отмачивала изюм в коньяке, топила масло, смешивала ингридиенты, смазывала и заполняла форму, укладывала все в духовку, и все это время прислушивалась к  доносившимся из комнаты возмущенным вскрикам кота.

И вот — кекс готов, обнюхан и съеден, довольный кот облизывается в углу, и тут я замечаю, что корзина, с которой заявился страж Лукоморья, подозрительно не пустая! Ну, так и есть: неутомимый ворюга спер с помощью телекенеза со складов (может быть, прямо с китайских складов, которые по случаю праздников не так хорошо и охраняются сейчас, правду говоря) все те пачечки, баночки и коробочки, которые увидел в телешопе. И, конечно, не расплатился!

— Это налог! — нагло заявил он в ответ на мой укоризненный взгляд. — Никому не позволяется безданно врать подданным Кощея! — и скрылся в угольно-черном провале портала.

А я осталась. Я ведь тоже не лыком шита — сэкономила и творожок, и яйца, и маслице, и изюмчику с коньячком утаила вполне достаточно, чтобы замесить новое тесто и испечь не пп-шный десерт себе и мужу.

— А печень потом не прихватит? — не то с отеческой заботой, не то со злорадством осведомился Кощей.

Кот сделал вид, что раздумывает, с минуту сосредоточенно изучал кремовую глянцевую поверхность сливок, а потом осушил кружку одним махом и энергично заявил:

— Нет, Вашество! Печень прихватывает только у аскетов.

Бессмертный старик усмехнулся и, решив про себя не спускать на этот раз дерзость наглому песнопевцу, настоятельно порекомендовал тому объяснить своё утверждение, приведя доказательства.

— А и приведу! — сытого кота было уже не остановить. — Аскет, как таковой, мало ест, мало спит, пьет одну воду и с дамским полом не общается. А все это потворствует застою различных соков в организме, а, следовательно, накоплению желчи, как в переносном смысле, так и в прямом. Печень же, как известно, прежде всего страдает от обилия токсинов, перерабатывать кои и есть её наиглавнейшее назначение.

— Впрочем, некоторые ученые считают, что нельзя пренебрегать и ее кроветворной функцией. Но, замечу я, и в этой функции печень аскета не преуспеет, так как вырабатывать кровь тоже надо из питательных веществ, а именно их-то у оного субъекта наблюдается решительный недостаток!

— Таким образом, видим мы, что во всех своих функциях несчастный орган бывает ущемлён, от чего страдает, истощается и начинает беспокоить своего носителя — уже упоминаемого ранее аскета. —  Тут кот остановился отдышаться и бессознательно стал шарить вокруг себя лапами, явно ища чего-нибудь подзакусить.

— Вон, еще сырники в миске, да под салфеткой с дюжину расстегаев осталось, — помог Баюну бессмертный старик. Видно было, что Кощей совершенно уже простил мерзавца.

Кот скосил глаза, но сырников и расстегаев трогать не стал, а закончил свою речь таковыми словами:

— Кроме того, состоя на службе Вашества, я обязан заботится о состоянии всего принадлежащего Вашеству имущества, в том числе не забывая о себе. А посему регулярно прохожу полный медицинский осмотр и при необходимости принимаю очистительные средства.

— Да уж, клистир тебе иногда не помешает, — тихо сказал властелин тридесятого, и слова эти указали Баюну на то, что, хотя он и прощён, но дерзость его еще долго не будет забыта. Но кот тут же легкомысленно решил, что уж с этим-то справится.

Лукоморский сказитель вообще был уверен, что для него нет невыполнимого.

Между тем, проиходила какая-то заминка. Баюн уже третий раз подносил хлеб-соль с подобающими случаю словами под самый нос главе дипломатов —  сухопарому субъекту в очках, с редкими волосами и аристократическим носом. Тот поджимал губы, морщился и делал шаг назад.

Кот, не снимая с морды доброжелательной открытой улыбки, поклонился в четвертый раз, и, подпуская в свою речь гипнотического тумана, произнес сокральную фразу:

— Отведайте и вы, гости дорогие, нашего хлеба-соли!

Посол пошатнулся и, как в бреду, отломил небольшой кусочек от пышного каравая, макнул в солонку и положил в рот. Русалки, баба-яга, богатыри, неведомые звери, — в общем, весь лукоморский народ — напряженно ждали.

Ждать пришлось  недолго. Сначала раздался тонкий свист, потом оглушительный гром, а потом посол подпрыгнул на три метра от земли, а окрестности наполнились весьма неприятным запахом. Иноземца, меж тем, несло на реактивной тяге к границе тридесятого, под одобрительный свист богатырей, добродушно гнавших за ним и всю его свиту.

— Ишь, как его корежит, демона, — сказала довольная баба-яга, а русалки, зажимавшие носы, но не уходившие, согласно кивнули.

Баюн между тем задумчиво отщипнул от каравая, пожевал, проглотил, облизнул лапу, сунул ее в солонку, снова облизнул, пожал плечами и попытался оправдать посла:

— Может у него того, целиакия?

Вредная старуха радостно кивнула и добавила, неожиданно верно выговаривая мудрёные иноземные слова:

— Агась. Целиакия и гипертония.

Русалки засмеялись.

Он уже раздобыл лопату, заступ и грабли. Он уже принялся ворошить тонкий слой почвы, под которым лежали обширные золотые пески Лукоморья. Он уже договорился с бабой-ягой и прикупил мешочек семян, в которых, по уверению старухи, были и лук, и редька, и морковь, и свекла, и капуста, и петрушка, и немного бархатцев для красоты.

— Потому, девы, — привычно бурчал под нос Баюн, — в огородничестве самое главное — красота. — Русалки захихикали, стыдливо прикрывая колышущиеся млечно-белые груди. — Да, да, красота, а не борщ главное в огородничестве! Не пареная репа, не тыквенное пюре, не луковая тюря, не богомерзкое минестроне! Буйство красок, форм и размеров, торжество природы — вот, что влечет меня заняться этим древним благородным занятием!

Мудрецы мира сеяли и пахали! Императоры бросали царства и уходили выращивать капусту! Волоокие поселянки пели первые песни, собирая ягоды с малиновых кустов и так зародились первые сказания! —

Тут кот понял, что свернул не туда, откашлялся, отплевался и сурово замолчал. Молчал он ровно три минуты, задумчиво созерцая только что засеянные гряды.

— Что, не выклевываются? — Ну, конечно, баба-яга! Вон она стоит, опершись на клюку, вредная старуха, и усмехается, показывая единственный железный клык.

— Ты хоть знашь, сколь ждать надо? Не день, не неделю, почитай, цельный месяц, пока покажутся! А там еще поглядим, кто вылезет. Быват, мокрица. Мокрица она споро растет, мягонькая такая, козы ее щипать любят. Набегут, значить, козы, выщиплють весь твой огород — мокрица там, али полезная какая петрушка, рассуждать не станут. Копытами все перероють, бока тебе рогами намнуть,насерють и уйдуть.

— Как уйдут? — возмутился растерянно Баюн.

— А что им еще делать? Так бы они, можить, и остались пустобрехство твое послухать. Ну, да ведь ты теперь по этим делам не мастер. Ты таперича у нас огородник.

Очень обидно стало Баюну, схватил он грабли, да и разровнял весь свой огород. А лопатой хотел яге по хребтине отвесить, но догадливая ведьма уже смылась.

В общем, не вышел из кота крестьянин. Впрочем, как и предсказывала вредная старуха, через месяц на его огороде выклюнулась мокрица. Кот сам мараться не стал — велел русалкам повыдергать зеленую дрянь, чтобы всяким, значит, не повадно было.