Серия «Таёжные рассказы»

—Я на Сееевере была, золото копааала, — с кустов вспархивают заспавшиеся пичуги, треск стоит такой, будто медведь сквозь малину ломится. Но мишка не дурак, затаился где-то и пережидает. Рысь потянулась на толстом суку, нависшей над тропкой, втянула воздух, дернула хвостом и в один прыжок скрылась в тёмной верхушке лиственницы. Ночная тайга затаилась, ожидая, когда минует угроза, и можно снова жить в соответствии с заведенным природой укладом. А угроза, тем временем, закончив прошлую частушку, пьяным женским голосом уже тянет новую:

—Меня миилый не цалует, вот какой он молодец. — мало в тайге охотников попасться на глаза самому свирепому в этих краях хищнику. Как известно, страшнее бабы зверя нет, а уж страшнее пьяной бабы...

Засиделись. Всплакнули о женской своей доле, обсудили новости, перемыли не мытые кости соседей. Давно Антонина не захаживала в гости к куме на хутор, как тут сразу уйдешь? Ночевать не осталась. Утром на дойку, а с хутора до коровника путь неблизкий, вот и пошла домой за полночь. А как идти? По дороге, в обход? Тю. Лес знакомый сызмальства, ноги каждый уступчик на сопках знают, да и ночь лунная. А чтобы бодрее шлось, можно песню затянуть.

Добрая половина поселка слышала, как Антонина шла с хутора. Однако, в посёлок женщина так и не дошла. Не дошла к утренней дойке, пропустила вечернюю, тут уж и хватились всерьез.

Куда могла подаваться баба, выросшая в этом краю с хорошо проложенной, безопасной во всех отношениях тропы? Загадка. Зверь если какой, так он след бы оставил. Рек, ручьёв и болот в той стороне нет, утонуть никак не выйдет. Тропа идет далеко от обрывов и скальных разломов, так что падать тоже некуда. Свернула с тропы и заблудилась? Куда, да и зачем? Что могло сподвигнуть Антонину свернуть с удобной тропы на крутой осыпающийся склон или в густую, даже в дневное время, тёмную, поросшую колючим кустарником чащу? И опять, какой-никакой, а след бы остался. Как сквозь землю провалилась бабонька, судачили в посёлке, и были как никогда близки к истине.

По Кузбассу ходит много сказок про народец, живущий в недрах земли под горами и сопками, куда не дотягиваются глубокие угольные шахты. По разному описывают подземных жителей. Кто-то расскажет вам о сумрачных темнокожих великанах, прислужниках Эрлика. Другие будут клясться, что горы населяют морщинистые карлики со свирепым взглядом красных глаз. В шорских сказаниях говориться о гибких людях-змеях, с кожей, покрытой яркой чешуёй, сверкающей в свете звёзд, когда змееподобные выбираются по ночам на голые верхушки сопок и водят там свои хороводы. Говорят разное, да никто особо не верит. Хотя старожилы знают, что-то под горами точно есть, иначе кто там вздыхает и ворочается время от времени? А вышло иначе.

Объявилась Антонина с первыми сентябрьскими морозами. Похрустывая по тонкой корочке узорчатого ледка, прихватившего стылую грязь, невиданными чирками, расшитыми сверкающими камешками, пришла в посёлок, со стороны Медведицы. Вся посвежевшая, с волосами, собранными в две тугие косы, украшенные нитками тех же каменьев. Чудная кожаная одежда облегала постройневшее тело женщины. Глаза она подслеповато щурила, прикрываясь рукой от яркого утреннего солнца. Историю поведала такую.

Идет Антонина по тропе, в голове шумно от хмеля. Тянет частушку, а как та заканчивается, приостанавливается баба и вспоминает следующую. А как вспомнит, так и идет дальше. Дороги той осталось, частушек на десять, вон уж и поворот на школу видать, скоро староверское кладбище, а за ним и огороды Горы пойдут. Видит, на взгорке стоят трое. И сколько она не всматривается, никак этих троих признать не может. А это как же? Что она завтра девкам в коровнике рассказывать будет? Тихонечко (сибиряк и во хмелю по тайге пройдет так, что ни одна ветка под ногой не хрустнет) подбирается Антонина ближе, ещё ближе... Мама дорогая, что делается-то, что делается? Трое-то эти на горе не поселковые и, хоть с виду-то, вроде, мужики, но, возможно, и вовсе не людского роду-племени! Полная луна на чистом от туч небосводе ярко светит на сопки, и Антонина ясно видит высокие тонкие фигуры, бледные, как из серебра, точечные лица, длинные светлые волосы, убранные в косу и глаза. Белые, без радужки глаза с чёрной точкой зрачка.

Засмотрелась баба, да не заметила, как наступила на сук. Громче выстрела раздался треск в притихшей тайге. Белоглазые обернулись.

—Ну?

—Не Томи, Тонька!

—Да рассказывай ты уже! Что из тебя щипцами тянуть? Что дальше-то было?

—И где тебя, почитай, три месяца носило?

—А что дальше? —теребит Антонина косу, и камешки сверкают в утренних лучах. —Старший из этих трёх замуж меня позвал. Приглянулась, видать.

—И ты пошла? — охают бабы.

—Пошла. — улыбается Антонина.

—А чего возвернулась? Погнали? — ехидно спрашивает завистливая Олька, за что тут же получает тычок от Марьи-бурятки.

—Не, — смеется Тонька, и камешки в косах пускают солнечных зайчиков на лица присутствующих баб, — Фельдшеру пришла показаться. В тягости я. — Она гладит свой плоский еще живот. — Будет хозяину наследничек.

Ещё вчера я просыпалась от громкого щебета таёжных пичуг, радостным гомоном на все голоса, приветствующих весну. Заброшенный огород перед нашим новым домом, весь в рытвинах и кочках от конских копыт, цвел нежными бело-розовыми соцветиями хрупких первоцветов. Гибкие ветви зарослей черёмухи, единственной преграды между двором и тёмной стеной подступающего леса, наливались соками и, казалось, были готовы выстрелить клейкими полупрозрачными, ненастоящими ещё, листьями. Сегодня все эти признаки поздней таёжной весны были погребены под саваном выпавшего за ночь снега.

Снег похоронил под собой яркие кандыки, соцветия сон-травы и ветреницы, заморозил и замел журчащие по колеям ручьи, он же засыпал следы того, кто пришёл из тайги ночью, и ушёл обратно, забрав с собой четыре жизни. Над Мурюком вновь сгустились тучи.

Якушкиных, теть Тоню и трёх её сыновей — Гарика, Андрюху и Алимхана, мальчишек пятнадцати, одиннадцати и семи лет, выпотрошенных и набитых сухим сеном, нашла приезжая девочка Аленка, посланная матерью к Якушкиным со строгим наказом взять молока и яиц, а от предложенной сметаны отказаться.

Первыми на место событий прибежали бывшие мужья теть Тони, отцы мальчишек, а вместе с ними и будущий, с ним любвеобильная Якушкина отношений оформить пока не успела, но от которого уже была на сносях. Ни на одного из мужей подозрения не падали, так как мужики это были все незлобливые, и вовсе городские интеллигенты (такой тип мужиков нравился медведеподобной бабе с басовитым голосом), кроме того, каждый из них любил теть Тоню беззаветно, и скорее согласился бы умереть, чем просто огорчить своё ненаглядное сокровище.

Сперва подумали, что убийство рук человека, хотя сама мысль, что один из нас, жителей маленького посёлка, где каждый на виду у всех, способен на такое зверство, не укладывалась в голове. При внимательном исследовании места преступления, а проще, залитой кровью избы, в которой вся мебель была перевернута, а утварь, будто умышленно сломана и испорчена, нашли следы длинных острых когтей и клочки жёсткой чёрной шерсти. Шатун, решили было собравшиеся, но охотники быстро осадили невежд: не медведь это, когти иные, да и шерсть непохожа. Ясно было одно — что-то появилось ночью из тайги, убило людей, надругалось над телами и, учинив беспорядок, ушло обратно в лесную чащу.

Дом Якушкиных задней своей стороной примыкал к опушке. Как, впрочем, и наш, и дома ещё доброй половины Мурюка. В опасности оказались мы все.

Начиная со следующей ночи, поселок не спал. Дружина, сколоченная из мужиков с ружьями, вилами и топорами, патрулировала окраинные улицы. Три дня все было тихо, а на четвёртую опять пошел снег. В пелене, сотканной из белесых хлопьев, видимости никакой. Она глушит звуки, путает, рисует небылицы и скрывает предметы, находящиеся на расстоянии вытянутой руки. Этой ночью смерть настигла одинокую полуслепую бабку Нюру и всю её скотину. Снег опять надёжно упрятал следы убийцы.

Ясно было одно, неведомый то зверь, или еще какая таёжный нечисть, а споймать его просто необходимо, иначе, пока не закончится распутица, и не установится дорога до Кемерово, чудище расправится со всеми жителями посёлка. Легко сказать — споймать! А поди-ка поищи его в весенней тайге! Да и в какую сторону направить поиски, следов-то вовсе никаких нет?

И тут нам свезло, чего нельзя сказать о свиньях на скотном дворе, принадлежавшем лагерю вольнопоселенцев. Погибшее имущество, числившееся за учреждением, автоматически придало событиям окраску государственной важности. Кроме того, в этот раз преступник совершил ошибку, и ушёл из посёлка после завершения снегопада, оставив за собой глубокий след узких костистых пятипалых лап и вереницу кровавых пятен. По ней утром и отправилась загонная экспедиция в составе местных охотников и семерых солдат, под предводительством трёх офицеров из охраны лагеря.

Выследить-то выследили, но взять не смогли ни в тот день, ни в последующие. Существо жило где-то в густом лесу, покрывавшем крутые сопки с восточной стороны Мурюка, и при малейшей опасности, ныряло в расщелины, соединявшиеся с сетью глубоких пещер, неизведанных и труднодоступных для человека. Издали чужака видели не раз, но на таком расстоянии что-то определённое сказать о нём было трудно, а ближе тварь к себе не подпускала.

Сняли зверя, почти случайно, на хребте, соединяющем две горы. Притащили в Мурюк, чтобы все желающие могли поохать и поудивляться. Ночью труп убитой твари увезли на присланном из Кемерова в срочном порядке военном вертолёте. Что это был за зверь, откуда он взялся в наших краях — так и осталось загадкой. Позже говорили, что это медведь, изувеченный какой-то болезнью. Я, видевшая труп чудовища своими глазами, уверена, что медведем он не был, как не был человеком или меховым, хотя отдаленно напоминал всех троих. Никогда после подобные звери в Мурюк не забредали.

История, рассказанная Глухарихой

За достоверность этой истории я не поручусь, но пугала она меня в детстве до чертиков.

Давным-давно, в те времена, когда на на Китате ещё вовсю мыли золото, а большая часть Мурюка была обнесена колючей проволокой, приехал по этапу в посёлок бывший профессор энтомологии Евгений Евгеньевич Комаров, тут же в бараке переименованный для краткости в Жень-Женя. Скудная пайка, лютые холода, непосильный труд в каменоломне и даже потеря разбитых в этапной потасовке очков, не смогли смирить его исследовательского пыла. Каждую свободную минуту своей лагерной жизни посвящал он наблюдениям за насекомыми, которых в местной тайге водилось с лихвой, и концу срока собрал Жень-Жень неплохую коллекцию — какие-то экземпляры купил, что-то выменял, большую часть отловил сам. Жемчужиной энтомологической коллекции стал крохотный краснобокий паучок, ранее науке неизвестный и открытый самим Жень-Женем. Назвал его профессор Багровым Ткачом.

Удивительно, как ленинградскому интеллигенту, а по простому, доходяге, удалось пережить все лагерные трудности и выдюжить там, где ломались люди не в пример крепче профессора. И вот пришёл памятный 53-й. Амнистия, долгая дорога домой, реабилитация, возвращение а родной Зоологический институт и восстановление в должности. Только вот беда, во всех этих перипетиях куда-то затерялся единственный экземпляр Багрового Ткача.

Время было сложное. Страна ещё не до конца восстановилась после разрушительной войны, и хотя все силы были брошены на развитие науки, средств на полноценную экспедицию в Мурюк для поиска мест обитания таинственного Багрового Ткача, никто бы Жень-Женю не выделил. И профессор решил ехать сам, прихватив себе в помощницы безответно влюбленную в него аспирантку Любочку Озерскую.

Добирались долго. В Мурюк-то и в 80-е попасть было проблематично, да и не в каждый сезон возможно, а уж в описываемые времена и подавно. При большом везении можно было доехать с оказией на лесовозе. Но нет преград для истинной страсти, а Жень-Жень страстно любил свою науку. Так в начале лета профессор и аспирантка Любочка очутились в Мурюке.

Тяжко было профессору Комарову ступить на улицы посёлка, слишком много ужасов, связанных с ними, хранила память. Возможно, это и послужило причиной тому, что в Мурюке они не задержались, а собрав провизию, наняли проводника из местных и наутро ушли в тайгу.

С каждым днем маленькая экспедиция уходила все дальше и дальше от обитаемых мест, попутно собирая образцы местных насекомых. Здесь встречались поразительные представители, но Багрового Ткача среди них не попадалось. Утром, на шестой день пути, проснувшись, Жень-Жень обнаружил то, что скрылось от его взора ночью, когда они разбивали лагерь. Лиственницы, окружавшие поляну, где остановились путники, были густо оплетены серой паутиной.

Это было первой, но не единственной странностью. К обеду ученые заметили отсутствие в этой местности мелкой живности. Не слышалось птичьего многоголосья, никогда не смолкающего в тайге, перестали попадаться вечно шныряющие в кустах зверьки. Затихла и опустела тайга. Проводник занервничал и отказался было продолжать путь, но пламенная речь Жень-Женя, а главное надбавка в небывалые по тем временам двадцать рублей, убедили его идти дальше. Любочка робела, но с комсомольским упорством влюблённого сердца не показывала своего страха. Сам Жень-Жень рвался навстречу открытиям.

Паутина увеличилась в размерах и оплела уже всю тайгу до самых верхушек деревьев. Ученые продирались сквозь неё, расчищая себе путь. Странное это было место. Тихое, сумрачное. Тенета сдерживала солнечный свет и душила все звуки. А потом в паутине стали встречаться замотанные в коконы останки животных. Мелкие высохшие трупики мышей и зайцев сменили крупные скелеты росомах и молодых лосей. Ночью во время стоянки пропала Любочка. Поиски аспирантки ни к чему не привели.

После ссоры, в которой он наотрез отказался повернуть назад, Жень-Жень остался один. Проводник, плюнув на обещанные деньги, ушел обратно. В посёлок, впрочем, он так и не вернулся. Ещё через день паутина заговорила.

Профессор шёл вперёд. Он уже не делал привалов, забыл про сон и еду, поглощённый беседой с пульсирующей вокруг него паутиной. Что он слышал, какие тайны ему открылись, о чем спрашивал Жень-Жень, мы уже не узнаем. Спустя много дней и ночей добрался учёный до центра этого лабиринта из паутины, пожравшей тайгу. К этому моменту он и думать забыл о Багровом Ткаче, причине его здесь нахождения, о Зоологическом институте и о прочих глупых человеческих выдумках.

Центр состоял из огромного белесого, оплётшего несколько кедров плотного пульсирующего кокона. Хозяин кокона ждал Жень-Женя внутри, и Жень-Жень шагнул вперёд. Нити паутины, сплетающиеся в кокон раздались, пропуская учёного внутрь и сразу же сомкнулись вновь, заточая его в себе, отгораживая от остального мира, поглощая, растворяя, сделав частью единой сети, соединившей в себе все живое от малого до великого, от Багрового ткача до самой Тайги.

Какое место, такие у него и сказки. Помню, в самом детстве, до нашего переезда в Сибирь, мы с ребятами во дворе любили рассказывать друг другу про гроб на колесиках, красную руку и черный-черный город — обычные страшилки, которые знают все. Мурюкских детей гробами, хоть и самодвижущимися было не напугать. Да и что в гробах страшного, если на каждом чердаке лежит домовина про запас? Все ещё помнят, как Васька Получерт на спор приделал к такой колеса, да скатился по центральной улице с Горы до самой пекарни на Низах. Летел, подскакивая на ухабах и рытвинах мимо клуба и сельсовета, и залихватски матерился, весь поселок животы надорвал с этого зрелища.

У нас были другие истории. Например, страшилка о луковичных детях. Считалось, что за околицей со стороны болота, откуда приходят ночные туманы, живут крохотные человечки. Всем как люди, только вместо головы луковка. Существа эти злы и коварны. Поздней осенью наступает их время. Стоит лечь первому снегу, как они просыпаются и начинают свою охоту. Опускается туман и из него раздаётся детский плач, да такой жалобный, что сердце услышавшего разрывается от жалости и тревоги, спешит человек на помощь потерянному, брошенному в холодной хмари на границе болот ребенку, ищет, пытается спасти младенчика. Находят по утру этих горе спасателей с разорванными животами и выеденными кишками. Особенно опасны луковичные дети для баб, потерявших ребенка. Заманивает такую бабу нечисть к болоту, вгрызается в её чрево и обживается там. Вернется баба домой, вроде живёт как обычно, только худеет, с лица бледнеет день ото дня, ест её изнутри луковичный ребенок. А как подрастет чуток в теле приемной матери, мало ему становится её крови, так начинает мысли ей внушать разные. Ходит несчастная по домам или к себе в гости соседей заманивает, и тех, кому не посчастливилось с ней встретиться, больше никто живыми не видит. Говорят, так и вымерла безымянная деревня, что раньше между Мурюком и Нижней Суетой стояла. Может, и не врут.

Были и другие рассказы о луковичных детях, взрослые о них шептались, когда никого из ребят поблизости не было. Из них следовало, что луковичные дети никакой не малый народец с болота, а неупокоенные зародыши, вытравленные матерями из утробы. Есть такой варварский способ вызвать выкидыш, по сей день практикуемый в дальних глухих углах, где отсутствует современная медицина, но сохранился обычай стыдить и виноватить женщин, если те имеют неосторожность жить не по заведенному при царе Горохе укладу. В шейку матки проталкивается небольшая луковица, и ходит с ней женщина, живёт, а луковка тем временем, попав в теплую и влажную среду, прорастает в её матку, пускает корни, окутывает ими созревающий плод, пронзает его насквозь, душит и выпивает досуха. Потом, если женщина родилась под счастливой звездой, луковицу удаляют вместе с неродившимся дитем, а женщина, умывшись кровями, живёт дальше. В иных же случаях, мать погибает вместе со своим ребёнком. Дикий, бесчеловечный способ, вышедший из безысходной тоски и лютого страха. В Мурюке, ввиду многих обстоятельств, он имел широкое распространение. И нет ничего необычного, в том факте, что именно в Мурюке луковичные дети отказывались спокойно лежать в своих неглубоких, на штык лопаты, могилках на задах каменистых огородов.

От кого понесла Валька, никто так и не узнал, только присоветовали ей доброхоты из поселковых баб способ с луковкой. А что? Девка незамужняя, позору не оберёшься, да и кто ее потом возьмёт такую — порченную и с чужим дитем? Сказано-сделано. Каждое утро шла Валька на почту, садилась за стол, отгороженный от общего помещения высокой деревянной конторкой, как есть измаранной чернилами из стоящей здесь же, привязанной на шпагат, чернильницы, и изрезанной разными непонятными буквами. Вот вырезано «ГУ», а рядом « ПиР» — что за ПиР такой, не говоря уже о ГУ? По началу, в первый год работы, дивилась Валька этим ПиРам, да голову ломала, но потом бросила, обвыклась. Сидела за столом до пяти. Писала, ставила штампы, принимала письма, выдавала посылки с большой земли, соединяла с разными городами по телефону — работала. С этим словом перемолвится, с тем улыбнется, от того новость услышит, тому передаст, так и проходил день. Потом шла домой на хутор, помахивая авоськой с двумя кирпичиками хлеба. Дома ждало хозяйство. Вечерняя дойка, куры и поросята. Строгая мать и сама привыкла спину гнуть, работая без устали, и старшей дочери спуску не давала, сызмальства была приучена Валька работать от зари до зари. Ночью, перед сном, таясь с фонариком от семьи под ватным одеялом, глотала Валька романы о нездешней вечной любви, в которых сильные мужчины покоряли сердца красивых и гордых женщин, и непременно увозили их на другой конец света. Романы эти пачками таскала Вальке библиотекарша из приезжих. Возможно, эти-то романы и довели девку до такой беды. Жизнь текла по-прежнему руслу, по крайней мере, Валька прилагала все усилия, чтобы никак себя матери не выдать, зная, что узнай та, обязательно прибьет, тут к Глухарихе не ходи, как есть прибьет. Жизнь текла, а тем временем, луковка в Валькином чреве тронулась и дала корешки. День за днем белесые полупрозрачные, нежные на ощупь, но неумолимые в своём стремлении жить, корни все глубже и глубже врастали в Валькину матку, питаясь сначала околоплодными водами, а затем и кровью, попавшегося на пути зародыша. Оплетенный спутанными отростками, пронзенный ими, эмбрион не умер, но слился с луковкой в одно невозможное существо, где корешки стали продолжением его собственной нервной системы. Уродец во чреве рос, а вместе с ним росла и ненависть к матери, пожелавшей убить его ещё до рождения.

Что было дальше в точности не знает никто, хотя брешут разное. Нашли Вальку на полпути к хутору, у подножья сопки, в одном из неглубоких разведывательных уклонов. Платье на ней было задрано до самой шеи и затвердело от пропитавшей его крови. На месте живота и груди зияла огромная дыра, окружённая кровавыми лохмотьями, рядом на камнях валялись ошмётки того, что раньше было внутренними органами девушки. Лицо застыло в гримасе мучительной боли, а широко открытые глаза, даже спустя несколько дней после смерти, хранили выражение непостижимого ужаса.

С тех пор-то в Мурюке и завели привычку крестится, когда ветер доносит до посёлка плач ребенка, бродящего где-то в тумане.

Лида пропала в начале осени 88-го. Это был второй случай пропажи ребенка за всю историю Мурюка. Ей было четыре, как и моей сестренке Асе, они вместе ходили в единственный посёлке детский сад. Искали всем миром, искали не одну неделю, а не найдя стали готовиться к зиме, зима в тот год по всем приметам должна была быть суровой. Лишь Тося, сама ещё почти девчонка, недавно закончившая школу, мать Лиды, не перестала искать дочку. Ходила по улицам как помешанная, с растрепанной белой косой и звала дочь.

Мы жили на хуторе, в нескольких километрах от самого поселка, в который вела, петляя в обход сопок, рыжая дорога из щебня. Двор наш упирался в одну из этих сопок. Выходишь из дверей, а она вот, метрах в пятнадцати, нависает каменистым обрывом. В детстве сопка казалась мне очень высокой. Сейчас-то я понимаю, что была она этажей в пять, не больше. Я сто раз взбиралась к вершине по отвесному, осыпающемуся склону, рискуя сверзиться и разбиться в лепешку о камни. Если бы меня поймали за этим занятием, сидеть бы мне под замком веки вечные. От сопки наш дом отделял широкий двор. Летом он зарастал густой травой выше моего роста, ходить в траву было строго запрещено, трава кишела гадюками. Зимой, когда снег заваливал наш дом по крышу, двор испещряли узкие траншеи — к дороге, к бане, к туалету, к дровне, к солончаку. Солончак — огромная колода, ставился в самом конце двора. На колоду высыпали пакет крупной каменной соли. Каждое утро, если встать пораньше, можно было застать лосей, приходивших из тайги лизать эту соль. Наши лайки давно привыкли к приходу этих гигантов, рога которых доставали до самой крыши дома, и никак на них не реагировали.

Наша сопка, обращённая, как я уже сказала, ко двору отвесным склоном, имела несколько секретов. Во-первых, сбоку, со стороны дороги, под неё уходил вход в заброшенную шахту, раз в год рождавшую мертвецов. В шахте, недалеко от входа, если верить местным байкам, к стене был прикован скелет. Под горой, в самых недрах, что-то время от времени стонало, ворочалось и скрипело. Вспоминая, я поражаюсь нашей беспечной жизни под боком у столь неспокойного соседа, но тогда это казалось нормальным, мы о сопке и думать не думали — есть она и есть.

Противоположный склон её был пологим. Густой лес на вершине редел, сходил на нет, превращаясь в прекрасный луг, заросший по весне россыпью кандыков, пламенных огоньков и медуницей. Луг в свою очередь спускался в низину, поросшую орляком, и заканчивался мелким болотцем. За болотом топкая почва опять поднималась ко взгорку, к подошве следующей сопки. Это было мое тайное место. Находящееся в уединении, но не так далеко, чтобы не слышать звук, и день и ночь работающей лесопилки, и не столь глухое, чтобы рисковать встретить там крупного хищника. Крутые склоны сопки поросли столетними соснами, почву устилала мягкая подстилка из многолетних слоёв скопившейся сухой хвои. Мне нравилось приходить сюда, ложиться на пружинящий матрас из рыжих длинных иголок и вдыхать запах сосен и свободы. Лучи, пронзавшие сосны наискось, падали на лицо и руки. Я жмурилась на солнце, моя душа птицей летела ввысь к вершинам, шумящим где-то в далёкой небесной сини. Это было моим маленьким счастьем.

Миновала лютая зима и короткая бурная весна, наступил май, самый радостный месяц в проснувшейся тайге. Набегавшись вволю по лугу, собрав огромный, пахнущий мёдом букет, я впервые в этом году пришла на своё место. Отложив цветы, раскинула руки и упала в палую хвою, одурев от весны, долгого дня, бега и духа молодых сосновых побегов. Вместо того, чтобы принять меня, мягко отпружинив, земля поддалась и я провалилась. Неглубоко, всего на несколько сантиметров. Но это было непривычно. Я поднялась и, встав на колени, начала разгребать хвою руками. Почва под ней была рыхлой и слегка осевшей. Я продолжила копать, пока рука не наткнулась на что-то твёрдое. Из ржавой земли торчал маленький голубой сандалик. Я закричала и стала отползать, пока не уперлась спиной в соседний ствол. Тогда встала и побежала вниз, к дороге, и дальше, на лесопилку.

Лиду похоронили на кладбище для местных в маленьком закрытом гробике. Как она умерла, кто принёс и зарыл её в сосновом лесу на вершине сопки у хутора, так и осталось загадкой.

Сегодня мне исполняется 48 лет. Итоги подводить рано, а что-то в себе менять поздно. Так себе, скажу я вам, дата. 
У меня была чертовски интересная жизнь. Я меняла имена, города, страны так же часто, как цвет волос. Наверное, меня можно назвать авантюристкой. События моей судьбы, мои решения, поступки, слова, то какая я, внешне и внутренне, все это несомненно взращено детством, проведённым в Мурюке, месте, где быль и небыль сплетались воедино, порождая новую реальность, мою реальность. 
Рассказывая об этом посёлке, я упоминаю реальных людей, со страхом и тайной надеждой на то, что кто-то узнаёт себя в этих рассказах, напишет мне, отзовется, подаст знак, хотя бы гневную отповедь: "Ну что ж ты заливаешь, Катя, Нюру убили не в марте, а в феврале, а медведь был в апреле". Ну, да, возможно, так и было. Я рассказываю так, как запомнила. 
Все это было. Отрубленная голова Нюрки на плетне, медведь, людоед, меховые бабы, Васька Получерт, растерзанное тело девочки в бане у леса, воздушные погребения, скелет под полом веранды, братская могила, гибель Петьки, моего одноклассника и внука поселковой ведьмы. А как было, велика ли разница? И, кстати, шорцы тоже были. Ведать не ведаю, каким ветром их занесло в Мурюк. Занесло же как-то казахов, ненцев, телеутов и лютеран. С шорцами вообще странная история, они везде есть. Например, аж в Серпухове. Мистика! 
Но поговорили и будет. Время страшной истории, иначе, зачем бы мы все здесь собрались, верно? Случилось это аккурат за два дня до моего дня рождения. Запомнилось мне это оттого, что вместо праздника, к которому я готовилась почти месяц, мы всем посёлком хоронили Веруньку, горячо любимую всей ребятней. 
Верунька была из старых людей. Отучившись в городе, в пединституте, приехала в Мурюк учительствовать. Местные вообще редко уезжали в город с концами, что-то не давало им там прижиться, тосковали по родным местам и всегда возвращались обратно. Вернулась и Верунька. Вакансии учителя не было, и временно, пока не закончится срок у кого-нибудь ссыльного, и не освободится место, молодого специалиста оформили на должность пионервожатой. С учителями в Мурюке была интересная история. Не припомню, чтобы кто-то из них, за исключением Фриды Адольфовны, немки и математички Марины Владимировны Редкозубовой, работал по специальности. Диплом о высшем образовании автоматически делал в Мурюке из человека всезнайку, способного вести любой предмет. И, надо сказать, хорошо вели. Вернувшись в Москву, я не просела в оценках, наоборот, знания полученные в поселковой школе, на полгода опережали программу в столичной. Возможно, это объяснялось тем, что в лучший год максимальное количество учеников во всех десяти классах не превышало шестидесяти человек, и к каждому был индивидуальный подход. А, может, и потому, что в холодное время года, то есть почти всегда, в Мурюке нечего было делать, кроме как грызть гранит науки, кто знает? 
К обязанностям своим Верунька приступила со всем пылом незамужней души. Ни минуты на месте, ни недели без мероприятия. Школьные дискотеки, конкурсы, походы, викторины, ярмарки и даже кружок танцев, где девочки разучивали движения и ставили танцы к праздникам, проводимым в поселковом клубе. Особенно полюбились нам зарницы. Это такие войны понарошку за обладание флагом, в СССР такие часто проводились, но нигде, кроме Мурюка, эти пионерские войны не проходили в настоящей тайге. 
И вот такая замечательная, любимая всеми хохотушка, активистка и комсомолка Верунька, наша Верунька, с двумя тощими белыми косичками и вечно ободранными коленками, девчонка, немногим старше нас, лежала в пахнущем смолой гробу, накрытая простыней, с венчиком из сухих цветов на лбу. А началось так. 
В первых числах декабря девушка заболела. Ни фельдшер Дима из ссыльных, ни Валентина Фёдоровна, приезжий терапевт, не смогли поставить диагноз. Сошлись в одном — нужно вести в Кемерово. Снегопад не прекращался весь декабрь. Рейсовый самолетик не летал, дороги засыпало, связи с городом не было.

Температура не падала, Верунька металась в бреду, изредка забываясь тяжёлым беспокойным сном. Все, кто навещал её в те дни, говорили о странных навязчивых виденьях, мучивших несчастную и навеянных непрекращающимся жаром. Чудились ей глаза, наблюдающие за ней из тайги, шептала она и о знаках, якобы появившихся на березе. Вердикт старой Глухарихи, вынесенный  в конце месяца, гласил: "Верка — не жилец. Гроб ладьте, да к похоронам готовьтесь".
Смерть молодой, обожаемой всеми, девушки не оставила равнодушным никого из поселковых, но на одного человека подействовала особенно сильно. Фельдшер Дима, сидевший у постели Веруньки до последнего часа, ходил как в воду опущенный.  Помешался совсем, как говорили про него мурюкские бабы. И было с чего. Вбил себе в голову парень, что умерла Вера не от болезни, а от вмешательства какой-то неведомой и непреодолимой силы. Сунулся было с этими разговорами к Глухаревой, но та поджала губы, да и захлопнула прямо перед лицом фельдшера дверь. Как ни странно, именно это послужило для Димы последним доказательством собственной правоты. Решил он расследовать смерть Веруньки. Ясно, что ничем хорошим такое расследование закончится не могло. 
Как неприкаянный шатался фельдшер по поселку и ближней тайге. Все чего-то высматривал, выискивал и лез к местным с разными странными вопросами. Суеверные, а больше наученные горьким опытом, жители Мурюка, все больше отмалчивались, боясь накликать очередную беду. Впрочем, и отговаривать не старались. К концу января от всеведущих мальчишек посёлок узнал, что же такое ищет Дима. А искал он берёзы. Сами деревья, конечно, его мало интересовали, внимание его привлекли странные письмена, появившиеся на белой коре. Те же мальчишки проверили, правду сказал фельдшер, все берёзы вокруг Мурюка и впрямь измалёваны какой-то гадостью. Выслушав это, да рассудив, пошли мужики сами смотреть, что же такое с березами случилось, может, болезнь какая попортила стволы? 
Издревле считается берёза в тех краях деревом священным, некоторые сибирские народности поклоняются ей как богине, принося богатые дары, называют Древом-матерью. В Мурюке такими предрассудками не страдали, но отголоски этих верований помнили, а ещё накрепко знали, что нет такой сказки и побасенки, которая не могла бы в час обратится в нашей тайге былью. 
Не соврали ребята. Каждая из старых берёз, растущих вокруг посёлка вперемешку с соснами, была меченой. Странные это были отметины. На высоте трёх-четырех метров от земли стволы украшали, по-птичьи острые, знаки, каких никто, как ни старался, вспомнить не смог. Чёрные, будто выжженные клеймом, символы принадлежали неведомому, нечеловеческому какому-то языку, да и языку ли — никто не мог сказать  с уверенностью. Забеспокоились люди. Пошли на поклон к Глухарихе. Та от разговора отказалась, но по особой мрачности её тёмного, носатого, и в иное время не слишком дружелюбного лица, стало ясно — плохи наши дела. Придет время, узнаем, что да как, а пока нужно жить и надеяться, что пронесет. Не пронесло. 
Тем временем, нашему бедовому фельдшеру было известно куда больше, и если б мы поинтересовались у него... Если бы да кабы — все мы сильны задним умом. А в то время никому и в голову не пришло вести беседы с безумцем, а зря. В бреду Верунька все тянулась рукой к краю перины, будто проверяя какую-то тайную вещь, спрятанную в изголовье кровати. Вспомнив об этом, вернулся Дима в её избу после похорон и нашел дневник, в который записала девушка все предшествующие болезни события. Как нашла она знак на березе и для интереса осмотрела другие берёзы. Как день за днем ходила в лес, тщательно перерисовывая подобия таёжных рун в тетрадку, как пыталась найти систему, по которой выстраивались символы в логичным цепочку. И как предприняла попытку эту цепочку расшифровать. Писала Верунька и о том, как по мере того, как приближалась она к цели, росла её слабость и креп в душе иррациональный страх.

А потом она впервые заметила ЭТО, и ЭТО увидело её, Веруньку, увидело сразу тысячами своих глаз, увидело, и уже не сводило с неё взгляда этих самых горящих тысяч глаз до последнего вдоха девушки. В дневнике упоминалось о ключе, главном символе, которого не хватает для разгадки. Его-то и искал фельдшер, подхвативший знамя сумасшествия от покойницы. 
Чем ближе к развязке, тем быстрее бег времени и стремительнее сменяют друг друга события, их уже не остановить, здесь от нас ничего уже не зависит. История окончилась в считанные минуты, когда несчастный безумец обнаружил, наконец, главный символ. Пока Верунька, а затем и Дима, безуспешно топтали тайгу и стирали ладони, карабкаясь на каменистые склоны сопок, он все время находился здесь, на виду, в самом центре Мурюка, на березе, подпиравшей двухэтажный сруб клуба. 
Что произошло с фельдшером в тот момент, когда он увидел знак? Рассказы свидетелей разнятся. Кто-то упоминал о седых прядях и посеревшем лице. Иные приметили остановившийся взгляд расширенных зрачков и пену в углах оскаленного рта. Все сходятся в одном. Скинув с плеча медицинскую сумку с крестом, которую он по обыкновению таскал с собой всюду, парень вытряхнул её содержимое на снег. Не обращая внимания на то, что давит драгоценные ампулы, замены которым в нужный момент могло и не найтись, и флакончики с разноцветными пилюлями, Дима что-то сосредоточено искал и нашел. В руке сверкнула молния скальпеля — раз, другой, и с запястьев фельдшера заструились алые ручейки. Он встал, покачнувшись на нетвёрдых ногах, развернулся и деревянной кукольной походкой пошел в сторону темнеющего края тайги. Никто не попытался его задержать. Тело тоже найти не удалось, кровавый след просто обрывался посреди поляны, окружённой березами. В тот же день знаки с белых стволов исчезли, как будто их никогда там и не было. 
Странно, что сегодня, в праздник, мне вспомнилась именно эта история. Но есть в этом и какая-то закономерность. В каждый из прошедших дней рождения я думала о детстве, проведенном в Сибири. Сейчас ночь, и я не знаю, что мне подарят утром, но уверена, что никто не сможет мне подарить что-то большее, чем дал в своё время Мурюк. Китат научил меня плавать, лайки дружить, а дядя Паша, муж Надежды-шорки, стрелять. Петька Глухов, земля ему пухом, и Танька, показали,  как ориентироваться в любой местности. Покойная Верунька наградила любовью к танцам и музыке. Бесконечная мертвая зима и короткое бесшабашное сибирское лето приучили меня не падать духом и находить выход из любой патовой ситуации. А тайга забрала себе мой страх, заставив никогда ничего не бояться. Никогда и ничего.
С Днем рождения меня!

Стою у окна и обвожу пальцем рисунки инея на стекле. На улице морозит, но утром обещали потепление, от резкого перепада температуры московские улицы окутает сероватая вуаль тумана. В Москве туманы зимой не редкость, и они ничего не значат. Просто природное явление в городе с искусственным климатом и высокой влажностью. Совсем другое дело в Мурюке. Кстати, там я и обзавелась этой привычкой — обводить морозные узоры.

Мне было девять. После затяжной ангины сидела под домашним арестом, из всех развлечений мне оставалось пытаться растопить окошечко на заледенелом стекле и наблюдать, как веселятся, играя в снегу, мои друзья.

Да, именно тогда это и случилось. Ночью посёлок заволокло туманом, температура упала ниже сорока, и улица опустела. Три дня стоял туман, а когда отступил, отполз в поступающую к самым дворам тайгу, мы обо всем и узнали.

Вправо от Мурюка, на расстоянии одного дневного перехода, была старая охотничья заимка. На заимке постоянно жили трое — Василий с женой Анфисой, из шорцев, и Демид-бобыль. За день до того, как опустился морозный туман, нашли Демида-бобыля в лесу замерзшим насмерть. Умирать зимой – плохой знак. В особенности, если лицо покойника покрыто инеем, словно его целовал дух мороза, Соок-Ээзи. Означать это может лишь одно — прогневали люди зимнего хозяина.

Сидеть сутками в избе, прячась от стужи не весело. А уж если оказываешься взаперти с мерзлым покойником, лежащим в сенях, такое заточение оборачивается настоящей пыткой. Душа Анфисы была не на месте. Предчувствия, одолевавшие бабу который день, обрели уверенность в неминуемости беды, когда из тумана под окном послышался тихий плачь, сразу и не разберешь, женщина плачет или ребенок. Туман густел, и Василий запалил керосинку. Заплясал тёплый язычком пламени за стеклом, но вместо того, чтобы развеять тьму, нагнал на Анфису пущего страху. Заметила женщина, что тень, родная её тень, не повторяет за ней движений, а начала жить отдельно, будто кривляясь и передразнивая хозяйку. Дурные приметы и по отдельности, а вместе хуже и некуда. Вспомнилось, как бабка рассказывала о ледяном голоде, который насылает на людей зимний хозяин в гневе.

Легли спать. Снился Анфисе муж. Будто бредет он по лесу, умоляя духов о прощении, и тянется за ним длинная тень, растёт, превращается в ледяного великана с ветвями вместо рук. Хватает Василия, и лицо страдальца покрывается кристаллами льда, белеют глаза, падает он замертво.

В Мурюке даже детям известно, что нельзя рассказывать страшные сны сразу после пробуждения – нечисть услышит и превратит сон в явь. Промолчала и Анфиса. Ясно, что Соок-Ээзи выбрал новую жертву, о чем тут говорить? Вспомнила, как в начале зимы вернулся Василий с охоты и похвалялся добычей, а капельку масла в огонь в честь духов пролить и позабыл… А где же сам Василий? Нет его ни в доме, ни в больших холодных сенях. Бросается Анфиса к ларю за берестой, в последней попытке смилостивить зимнего хозяина, босая выбегает за порог и понимает, что опоздала. Следы мужа ведут в тайгу, где на самой кромке леса колышется завеса морозного тумана.