Все хлопают, все смотрят на наш стол в центре зала, все улыбаются и показывают большой палец.

И тут происходит ОНО.

Брат просыпается.

Перед первой свадьбой я решил, что мальчишник должен быть таким, чтобы потом было что вспомнить. Или не вспомнить — это уж как карта ляжет, главное, чтоб легенды ходили.

Перед второй свадьбой я уже ничего не решал. Там невеста сама сказала: «Никаких мальчишников, ты мне нужен живым и с почками. И желательно с теми же, с которыми знакомился». Но это совсем другая история, там про любовь и доверие, скучно.

А в первый раз я подошёл к вопросу основательно, как Лев Толстой к «Войне и миру» — с размахом и желанием войти в историю.

Собрал компанию близких друзей. Набралось четыре человека, включая младшего брата невесты. Ему тогда было лет шестнадцать, и он смотрел на меня с таким обожанием, будто я не просто женюсь на его сестре, а собираюсь взять его в долю в прибыльном бизнесе или хотя бы научить главному — как не облажаться перед свадьбой.

— Держись рядом, — сказал я ему перед отъездом. — Будет весело.

Он кивнул. Он ещё не знал, что слово «весело» в моём лексиконе означает «алкоголь, экстрим и полное отсутствие тормозов, помноженное на географическую удалённость от дома».

Ещё один друг ждал нас в соседнем городе. Екатеринбург, если быть точным. Мы погрузились в машину и отправились в ночь.

Дорога — это отдельный вид искусства, где искусством является не убиться и не потерять никого по пути. Пять часов пути, темнота, фары выхватывают только кусок асфальта, а вокруг — лес, холод и ощущение, что ты в американском роуд-муви, только вместо виски — водка, разлитая по пластиковым бутылкам, а вместо красивых девушек на заднем сиденье — храпящие друзья.

Мы пили. Пели. Спали. Потом просыпались и снова пили. Кто был за рулём — не помню. Наверное, тот, кто меньше всех пил. Или тот, кто лучше всех умел притворяться трезвым. Или просто у судьбы были на нас другие планы, кроме как улететь в кювет.

Под утро мы въехали в Екатеринбург. Город встретил нас серым небом и полным отсутствием понимания, где мы находимся. Но друг встретил, и программа завертелась.

Завтрак с пивом. Это святое. Организм после ночной дороги требовал либо сна, либо продолжения банкета. Мы выбрали второе, потому что спать — это для слабаков, а мы были сильные, глупые и счастливые.

Потом был страйкбол. Бегали по заброшенной стройке, стреляли друг в друга пластиковыми шариками и орали как резаные. Это была не просто игра, это был тест на выживание: кто меньше получит синяков, тот и молодец. К концу игры у всех были синяки, а у меня — ещё и чувство, что я таки вспомнил детство. Детство было весёлое, но синяков тогда было меньше, потому что мама жалела.

Обед. Снова пиво. Потом картинг.

Картинг — это когда ты садишься в маленькую машинку, которая едет быстрее, чем твоя реакция, и пытаешься не вписаться в стену. Мы вписывались, но не сильно, как будто целовались с препятствиями. Главное — никто не пострадал, кроме нервных клеток инструктора, который смотрел на нас как на смертников, сбежавших из психушки прямо в картодром.

Ужин. Тут уже пошла водка. Потому что пиво к этому моменту закончилось, а трезвым быть нельзя — традиция. Традиция, говорят, уходит корнями в глубокую древность, когда древние люди поняли: если не напьёшься перед женитьбой, потом уже не расслабишься никогда.

Дальше — клубы. Сколько их было — не спрашивайте. Я помню только лица, музыку и то, что мы постоянно куда-то перемещались. Как стая перелётных птиц, только пьяных, с сигаретами и без чёткого маршрута перелёта.

Финальной точкой нашего маршрута стал караоке-клуб.

Мы, прошедшие студенчество в КВН, умели держать пьяное лицо так, что фейс-контроль пропускал нас без вопросов. Мы входили ровно, смотрели трезво и даже улыбались правильными мышцами. Это был наш актёрский талант, доведённый до автоматизма годами практики.

Но младший брат невесты таким навыком не обладал.

Он был в говно. В хорошем таком, качественном, выдержанном состоянии, когда человек уже не хочет ничего, кроме как лечь и забыться, а лучше сразу родиться заново, но уже с более крепкой печенью. На входе его тормознули.

— Он с нами, — сказал я охраннику. — Не буйный. Просто посидит. Ну, полежит. Ну, может, постоит, если получится.

Охранник посмотрел на брата, который в этот момент пытался найти стену, чтобы опереться, и не нашёл, потому что стены, как назло, были ровные и скользкие. Потом посмотрел на меня. Потом снова на брата. Я видел в его глазах борьбу профессионализма с человечностью.

— Если что — вы отвечаете, — сказал он.

— Отвечаю, — кивнул я. — Как перед партией.

В студенческие годы я работал звукорежиссёром в караоке-клубе. Это накладывает отпечаток, как татуировка, только на психику. Ты волей-неволей начинаешь петь, потому что вокруг все поют, и если ты не поёшь, ты как бы не звукорежиссёр, а просто техник, который не умеет пользоваться моментом.

У меня была коронная песня. И друг, с которым мы её исполняли дуэтом. Мы знали: если мы выходим с этой песней, зал наш. Сто процентов. Овации, крики «браво», слёзы умиления у особо впечатлительных, предложения руки и сердца от незнакомых женщин — всё включено.

Нам дали стол в центре зала. Самый лучший. Вип-места, так сказать. Белая скатерть, свечи, микрофоны рядом — красота, как на свадьбе, только жених ещё не женился, а уже празднует не пойми что.

Брат сидел рядом со мной. Ну, как сидел — висел на стуле, как мокрая тряпка на заборе. Голова его медленно опускалась всё ниже и ниже, пока не коснулась стола. Он замер. Я подумал: ну и хорошо, поспит человек, наберётся сил перед обратной дорогой. Пусть спит, не мешает.

Объявили наш выход.

Мы встали. Подошли к микрофону. Заиграла музыка. Мы запели.

Это было божественно. Мы выкладывались так, будто от этого зависела наша жизнь, будто нас слушает сам Станиславский и ставит нам «верю» прямо в душу. Голоса лились, души раскрывались, зал ловил кайф и таял, как мороженое на раскалённой сковороде.

Песня закончилась. Гром аплодисментов. Не просто хлопки, а овация, которая длилась и длилась, как хороший запой. Все хлопают, все смотрят на наш стол в центре зала, все улыбаются и показывают большой палец.

И тут происходит ОНО.

Брат просыпается.

Не просто открывает глаза, а именно просыпается с той резкостью, с какой просыпаются люди, когда им снится, что они падают в пропасть, и в последний момент понимают, что пропасть — это не сон, а реальность, и падают они прямо в тарелку с оливье.

Он вскидывает голову, смотрит по сторонам мутными глазами, пытается понять, где находится и почему так шумно. В его взгляде читается вся боль мира, все вопросы бытия и полное отсутствие ответов.

А потом его начинает рвать.

Прямо на стол. Прямо на белую скатерть. Прямо в центре зала. Под звуки оваций.

Это было красиво. По-своему. С художественной точки зрения. Как фонтан в Версале, только без фонтана и без Версаля, и вместо воды — содержимое желудка шестнадцатилетнего организма, который сказал: «Больше не наливайте».

Зал замер. Аплодисменты стихли так же резко, как начались. Наступила тишина, в которой было слышно только характерные булькающие звуки и мой внутренний голос, который говорил: «Ну что, допрыгался? Допелся? Доигрался в крутого организатора досуга?»

Я стоял с микрофоном в руке, как памятник самому себе, и смотрел на эту картину. Друг рядом со мной застыл с открытым ртом, изображая скульптуру «Удивление». Охрана начала двигаться в нашу сторону с той решительностью, с какой двигаются люди, которым надоело терпеть пьяных дебилов в приличном заведении.

Пришлось подойти к менеджеру и объяснить, что так вышло, что мы сейчас всё уберём, что парню плохо, бывает, и вообще — сколько мы должны, чтоб забыли наше лицо и никогда не вспоминали?

Доплатил за уборку. Немало, кстати. Скатерть, видимо, пришлось сжигать как вещественное доказательство, а может, и стол тоже. Я не уточнял.

Брата вывели на воздух. Он там пришёл в себя, извинялся, говорил, что ничего не помнит. Я ему поверил. Я сам много чего не помнил после этой ночи, включая название той песни, которую мы так гениально спели.

Но песню мы спели отлично. Лучшее исполнение в моей жизни. Жаль только, что овации запомнились не из-за пения, а из-за финального аккорда в исполнении шестнадцатилетнего организма, который решил, что лучший способ закончить вечер — это сделать его незабываемым для всех.

Перед второй свадьбой я мальчишник не устраивал. Сказал друзьям: «Давайте просто посидим в кафе, без ночных поездок и караоке. И без младших братьев».

Они поняли. Они тоже помнили ту белую скатерть.