Мы-люди, которые живут на чемоданах. Дети военных.
Это я понял не сразу, а когда уже подрос. При Союзе отца перебрасывали с точки на точку, как шашку по команде "ход" . Сначала был Узбекистан-там воздух дрожал от зноя, и урюк падал с деревьев прямо нам в песочницу. В ванну заползала кобра, по лестницам ползали скорпионы, мама боялась мыть свой этаж.
Потом Украина-с ее вишневыми садами и говорливыми базарами. А осели мы уже в Беларуси, когда все рухнуло.
И вот тут, в белорусском военном городке, время будто споткнулось и пошло другим шагом. От прежней размеренной жизни остались только казармы, да выправка отца, который каждое утро продолжал бриться до синей кожи, словно собирался на парад.
Но, его Мулявинские усы для меня остались в памяти на всю жизнь.
А вокруг была уже другая жизнь. Она пахла не "Шипром" и тушенкой, а чем-то тревожным и неуловимым. Но для меня, пацана, те 90-е запомнились очередями.
Не за колбасой, нет. За хлебом.
Магазин в городке был один, и к нему, как ручьи к реке, стекались тропинки со всех пятиэтажек. Очередь была не злая, а особенная.. Мы стояли и смотрели, как продавщица, отрезает буханки. Черный, ржаной, пахнущий так, что слюна закипала во рту быстрее, чем я добегал до крыльца.
Мне поручали взять одну. Но донести ее целиком было выше моих сил. Я тащил эту теплую, шершавую буханку, прижимая к груди, и запах лез в ноздри, щекотал нёбо, сводил с ума. Я отламывал краюшку. Хруст корочки отдавался в ушах победным маршем. Мякиш был чуть влажный, плотный, с кислинкой, и я его жевал, зажмуриваясь от счастья.
Домой я входил уже с огрызком.
-Зачем все погрыз? — вздыхала мать, забирая остатки.
- Ага, — честно признавался я, вытирая рукавом перепачканный рот. Было вкусно.
- Ну, давай сбегаешь еще, пока не закрыли.
Я бежал. Я готов был бежать за этим хлебом хоть каждый час. Но в очереди, когда до меня доходила очередь, продавщица, разводила руками:
- Всё, больше нет. Разобрали.
Я выходил из магазина, и обида мешалась с сытостью. Я уже был сыт. Но чувствовал себя нашкодившим котом.
Еще была сметана. Ее привозили в больших алюминиевых флягах, и мать отправляла меня с трехлитровым бидоном. Бидоны эти были отдельной историей: мой был расписан под хохлому. Я бежал с ним, и он гремел, как пустое ведро.
Продавщица, та же самая, брала черпак, зачерпывала из фляги белую жидкость и тонкой струйкой лила в мой бидон. Она лилась не густо, не лениво, а быстро и звонко, как вода из-под крана. Сметана была разведена. Водой. Мы все это знали, но брали. Потому что без сметаны тогда никто ничего не ел.
И знаете, что я сейчас думаю? Теперь у нас в магазинах сметана. - загляденье. Жирная, густая, стоит ложка. "Качественный продукт" , как говорят в рекламе. Я покупаю её своим детям. Они едят и не морщатся.
А я помню ту, разведенную. Холодную, чуть сладковатую, которая плескалась в бидоне, как озерная вода. И мне кажется, что та была вкуснее. Может, потому что её было мало? Или потому что за ней надо было бежать, стоять в очереди, а потом, прижав бидон к боку, нести домой это жидкое счастье?
Да и вообще, если честно, небо тогда казалось зеленей, а трава - голубой. Или это просто память так раскрашивает то время, когда отец был рядом, когда мать ждала с хлебом, а весь мир умещался в очереди до прилавка, за которой тебя ждала краюха, пахнущая жизнью.
