Серия «Из архива царской семьи.»

Жизнь семьи в Тобольске.

Первое время, приблизительно полтора месяца, было едва ли не лучшим в заключении семьи. Власть была в руках полковника Кобылинского. Местным властям он не подчинялся. Посланцев же из центра не существовало. Жизнь сразу вошла в спокойное, ровное русло.

В 8 часов 45 минут подавался утренний чай. Государь пил его в своём кабинете всегда с Ольгой Николаевной; остальные дети — в столовой.

После чая до 11 часов Государь занимался у себя: читал или писал дневники. Затем шёл на воздух и занимался физическим трудом. Обыкновенно он пилил дрова.

Дети, кроме Ольги Николаевны, до завтрака, с часовым перерывом, занимались уроками.

В час был завтрак. После него Государь и Княжны шли на воздух. К ним несколько позднее присоединялся и Наследник, обычно отдыхавший после завтрака по требованию врачей. Все они обыкновенно пилили дрова. Их общими трудами была выстроена площадка над оранжереей и лестница. Здесь на площадке, обращённой к солнцу, они любили сидеть.

От 4 до 5 часов Государь преподавал Наследнику историю. В 5 часов подавался чай. После чая Государь проводил обычно время у себя в кабинете. Дети до 8 часов занимались уроками. В 8 часов подавался обед.

После обеда семья собиралась вместе. К ней приходили Боткин, Татищев, Долгоруков и другие. Беседовали, играли. Иногда Государь читал вслух. В 11 часов подавался чай, затем все расходились. Наследник ложился спать вскоре после обеда.

Государыня обычно не покидала своей комнаты до завтрака. В эти часы она или преподавала детям некоторые предметы, или занималась чтением, рукоделиями, живописью. Чаще всего она и обедала у себя вместе с Алексеем Николаевичем: она всё время жаловалась на сердце и избегала ходить в столовую, находившуюся в нижнем этаже. Иногда, оставаясь одна в доме, она играла на пианино и пела.

Вместе с семьёй обедали Гендрикова, Шнейдер, Татищев, Долгоруков, Боткин, Жильяр и Гиббс. По праздникам приглашался доктор Деревенько и его сын-гимназист Коля.

Обед готовил старый царский повар Харитонов. Стол был удовлетворительный. За завтраком подавались супы, мясо, рыба, сладкое, кофе. Обед состоял из таких же блюд и фруктов, какие можно было достать в Тобольске.

В сравнении с царскосельской, жизнь в Тобольске имела одно преимущество: семья имела возможность посещать церковь. Всенощные богослужения в Тобольске тоже совершались на дому. Литургии же (ранние) совершались для неё в церкви Благовещения.

Население с участием относилось к заключённым. Когда народ, проходя мимо дома, видел кого-либо в окнах, снимал шапки. Многие крестились на узников. Разные люди присылали провизию. Большое участие в жизни семьи принимал Ивановский женский монастырь.

В Тобольске было спокойнее, чем в Царском. Но это было... сибирское спокойствие. Всё здесь было однообразно. Семья жила в тесном мире одних и тех же событий, одних и тех же интересов. Здесь было скучно. Дом, огороженный двор да небольшой сад — вот вся территория, доступная семье. Всегда одни и те же люди.

Даже в церкви узники не могли иметь ни с кем общения, так как народ не допускался, когда там молилась семья.

Физический труд, качели и ледяная гора — вот все развлечения, доступные для них.

Чтобы скрасить жизнь, дети усиленно занимались уроками. Им преподавали: Государь — историю Алексею Николаевичу, Государыня — богословие всем детям и немецкий язык Татьяне Николаевне. Математику и русский язык преподавала Вигнер. Тендрякова занималась историей с Татьяной Николаевной. Жильяр и Гиббс преподавали французский и английский языки. Иногда ставились домашние пьесы на английском и французском языках, в которых принимали участие дети.

Грусть была у детей, когда они в свободные часы сумерек сидели у окна и на «улице свободы» видели свободных людей. То же чувство звучит в некоторых записках Государыни к Гендриковой, когда она именует себя «узницей».

Наследник отмечает в дневнике 22 ноября 1917 года: «Весь день прошёл как вчера, и так же скучно».

Среди документов царской семьи имеется записка, написанная рукою Шнейдер. Там записаны отрывочные мысли: «...Расхищают казну и иноплеменники господствуют... Насильственное пострижение — тяжёлая смерть... А на окнах не лёгкие узоры, а целые льдины.»

Свидетели характеризовали этих людей и их отношение к царской семье следующим образом:

Кобылинский:«Панкратов был человек умный, развитой, замечательно мягкий. Никольский — грубый, бывший семинарист, лишённый воспитания, упрямый, как бык: направь его по одному направлению, он и будет ломить, невзирая ни на что».

Теглева: «Про Панкратова я должна по совести сказать, что он был человек по душе хороший. Он был социалист и был в ссылке где-то в Сибири. Он был человек добрый и сердечный. К семье, в особенности к Княжнам и особенно к Марии Николаевне, он относился хорошо. Марию Николаевну он любил больше всех. Государь при встречах разговаривал с ним. Никольский же был груб и непорядочен. Он был противоположностью Панкратову. Панкратов проявлял заботу о семье, как мог. Никольский держал себя совсем иначе и, не будь около нас Кобылинского, он бы, пользуясь слабохарактерностью Панкратова, наделал нам много плохого».

Эрсберг: «Панкратов был хороший, честный, добрый человек. Он хорошо в душе относился к ним и, как заметно было, жалел их. Особенно он любил Марию Николаевну. Однажды она зашибла себе глаз, упав. Он, услышав об этом, сейчас же прибежал и заметно беспокоился. Никольский был страшно грубый и недалёкий. Он плохо относился не только к ним, но и к нам».

Жильяр о Панкратове и Никольском: «Они были главными распорядителями нашей жизни, и им был подчинён полковник Кобылинский... Они принесли нам вред бессознательно: своим обращением с нашими стрелками они их разложили».

Кобылинский: «Панкратов сам лично не был способен сознательно причинить зло кому-либо из царской семьи, но тем не менее выходило, что эти люди ей его причиняли. Это они делали как партийные люди. Совершенно не зная жизни, они, самые подлинные эсеры, хотели, чтобы все были эсерами, и начали приводить в свою веру солдат. Они завели школу, где учили солдат грамоте, преподавая им разные хорошие предметы, но после каждого урока понемногу освещали солдатам политические вопросы. Это была проповедь эсеровской программы. Солдаты слушали и переваривали по-своему. Эта проповедь делала солдат, благодаря их темноте, большевиками».

Сердце Царя скорбело, когда он наблюдал, что новая власть стала проделывать над русскими солдатами. Здесь лежал источник той иронии, с которой Государь относился к Панкратову, дав ему прозвище «маленький человек» — Панкратов был невысокого роста.

Кроме пропаганды, были и другие причины, разлагавшие солдат. Когда отряд уходил из Царского в Тобольск, Керенский обещал солдатам всякие льготы: улучшенное вещевое довольствие по петроградским ставкам, суточные деньги. Условия эти не соблюдались, суточные деньги совсем не выдавались. Это сильно злобило солдат и способствовало развитию среди них большевистских настроений.

Пребывание в Тобольске Панкратова и Никольского продолжалось довольно долго: они пережили власть Временного Правительства, оставаясь комиссарами и после большевистского переворота. Их выгнали сами солдаты, ставшие в огромной массе большевиками. Это произошло 9 февраля 1918 года.

Не разум носителя власти руководил Никольским, а чувство тупой злобы и бессмысленной мести. Он хотел мстить и в злобе не разбирал, что мстит не Царю даже, а свите и прислуге.

Наглядное поведение Никольского развращало солдат: они тоже мстили. Первое, на что устремилось их внимание, были качели для детей. Они стали покрывать доску качелей отвратительными по цинизму надписями.

Как в Царском под влиянием Домодзянца, так здесь под влиянием Никольского солдаты перестали отвечать на приветствия Государя. Однажды он поздоровался с солдатом: «Здорово, стрелок», — и получил в ответ: «Я не стрелок. Я — товарищ».

Кобылинский показывает: «Государь надел черкеску, на которой у него был кинжал. Увидели это солдаты и подняли целую историю: "Их надо обыскать. У них есть оружие." Кое-как удалось мне уговорить эту потерявшую всякий стыд ватагу, что не надо производить обыск. Пошёл я сам просить Государя отдать мне кинжал, объяснив ему о происшедшем. Государь передал кинжал».

Провожая старых солдат, выражавших чувства преданности семье, Государь и Государыня поднялись на ледяную гору во дворе, чтобы через забор видеть их отъезд. Оставшиеся солдаты ночью срыли гору.

Во время литургии в первый день Рождества дьякон Евдокимов, по приказанию священника Васильева, провозгласил за молебном многолетие Императору по старой формуле. Это вызвало бурю в солдатской среде. Солдаты вынесли постановление убить священника, и епископ Гермоген был вынужден удалить его временно в монастырь. В конце концов злоба их пала на семью. Они постановили запретить царской семье посещать церковь: пусть молятся дома в присутствии и под наблюдением солдат. С трудом Кобылинскому удалось вырвать решение, чтобы семья посещала церковь в двунадесятые праздники.

В дневнике графини Гендриковой значится: 27 января: «В церкви не были; солдаты постановили пускать в церковь только по двунадесятым праздникам»; 15 февраля: «Солдатский комитет не позволил им и сегодня пойти в церковь»; 17 февраля: «Вчера и сегодня службы дома».

Присутствовал за домашним богослужением в роли контролёра солдат Дорофеев. Священник упомянул в молитве Святую Царицу Александру. По невежеству Дорофеев не понял смысла молитвы и поднял большой скандал. Едва его умиротворил полковник Кобылинский.

Без всякого видимого повода солдаты выселили свиту и прислугу, жившую в отдельном доме купца Корнилова, и поселили всех с царской семьёй, стеснив её удобства.

Долго обсуждали они вопрос о снятии погон офицерами. Вынесли решение и потребовали через Кобылинского, чтобы снял погоны и Государь. Понимая, как оскорбительно будет для него это требование, Кобылинский долго боролся с солдатами, грозя им и английским королём и германским императором. Солдаты стояли на своём и грозили Государю насилием. Кобылинский был вынужден обратиться к нему через Татищева. Государь подчинился насилию и снял погоны.

Рядом с этими прискорбными фактами данные следствия устанавливают однако и иные.

В Тобольске чётко обозначилось деление офицерского и солдатского настроения к Царю и его семье. Я не могу назвать ни одного имени из офицерской среды, с которым бы связывалось что-нибудь худое для семьи.

Наряду с солдатами, отравлявшими жизнь в Тобольске, были солдаты, питавшие совсем иные чувства к Царю и его семье.

Теглева: «Все они (солдаты) разделялись на две партии. Одна партия относилась к семье хорошо, другая — худо. Когда дежурили хорошие солдаты, Государь ходил к ним в их караульное помещение, разговаривал с ними и играл в шашки. Ходил туда к ним и Алексей Николаевич, и Княжны тоже ходили с Государем».

Эрсберг: «Многие солдаты из нашего караула относились к ним хорошо. Такие жалели и на словах, и на деле семью. Один стрелок весьма старался, от души старался устроить в доме как лучше для них, когда мы приводили его в порядок». Этот стрелок, когда ему истёк срок службы, не желал уходить от семьи. Он хотел остаться в составе охраны, считая «своим долгом» служить Царю. Ему не позволили этого сделать другие солдаты.

Стараясь не показывать воочию своих чувств, некоторые солдаты тайком пробирались в кабинет Царя и там давали им простор. Кобылинский показывает: «Когда солдаты, хорошие, настоящие солдаты уходили из Тобольска, они тихонько ходили к нему (к Государю) наверх (в его кабинет) и прощались, целовались с ним».

О полковнике Кобылинском: в его исключительно трудном положении он до конца проявил исключительную преданность Царю.

Теглева: «Кобылинскому приходилось туго. Он однажды потерял надежду справиться с солдатами и заявил Государю об этом. Государь просил его остаться, и он остался. Я должна сказать про него, что он явно был на стороне Августейшей Семьи, делал для неё всё, что мог, хорошее и всячески боролся с хулиганскими проявлениями солдатского настроения».

Эрсберг: «В высшей степени хорошо, душевно относился к ним Кобылинский. Он их любил, и они все хорошо относились к нему. Он был весьма предупредителен к ним и заботился о них. Но ему было очень тяжело ладить с распущенными солдатами. Не будь около них Кобылинского, я уверена, много худого они могли бы пережить при ином человеке».

§ 5. Денежный вопрос.

Для трагической судьбы царской семьи большое значение имел денежный вопрос. Временное Правительство заняло позицию, что семья должна жить на свои личные средства. Правительство несёт лишь те расходы, которые вызывались его собственными мерами по адресу семьи.

По показаниям, личные средства семьи — около 14 миллионов рублей в заграничных банках - фактически были для неё недоступны. Она жила на средства Правительства.

В Тобольске Временное Правительство как бы забыло о семье и не посылало пополнений ни на её содержание, ни на содержание отряда. Кобылинский писал в центр - центр молчал. В конце концов он был вынужден идти по городу и просить денег на содержание Царя и его семьи. Он достал их под вексель за своей личной подписью, Татищева и Долгорукова, просив их молчать об этом займе и не говорить ни Государю, ни кому-либо из Августейшей Семьи.

Кобылинский показывает: «Все эти истории были мне тяжелы. Это была не жизнь, а сущий ад. Нервы были натянуты до последней крайности. Тяжело ведь было искать и выпрашивать деньги для содержания царской семьи. И вот, когда солдаты вынесли постановление о снятии нами, офицерами, погон, я не выдержал... Государь обнял меня одной рукой. На глазах у него навернулись слёзы. Он сказал мне: "Евгений Степанович, от себя, жены и детей я Вас прошу остаться. Вы видите, что мы все терпим. Надо и Вам потерпеть." Потом он обнял меня, и мы поцеловались. Я остался и решил терпеть».

§ 6. Первые меры большевиков по адресу семьи.

Большевики ещё более ухудшили денежный вопрос. Это была их самая первая мера.

23 февраля 1918 года полковник Кобылинский получил от комиссара по Министерству Двора Карелина телеграмму. В ней говорилось, что «у народа нет средств содержать царскую семью». Она должна жить на свои средства. Советская же власть даёт ей квартиру, отопление, освещение и солдатский паёк. Одновременно запрещалось тратить из своих средств больше 600 рублей в месяц на человека.

Это всё ухудшило жизнь. Со стола исчезли кофе, сливки, масло. Стол вообще стал хуже и скуднее. Испытывали нужду в сахаре. Были уволены 10 служащих.

12 апреля от ВЦИК пришло письменное распоряжение об аресте Татищева, Долгорукова, Гендриковой и Шнейдер. Но солдаты пошли дальше. Они самовольно арестовали всех лиц, бывших при семье, не исключая и прислуги. Только один англичанин Гиббс упорно боролся за свою свободу и настоял на своём.