Серия «ЭЛЕГИЯ»

Слушая долго слова Первострофы, они наконец стали постигать её мудрость и жили в согласии и гармонии, учась обмениваться своими мыслями. Но долго летали они в бесцельности без возможности разглядеть всю полноту мудрости его и применить её.

Грустно стало Безымянному и объявил он им своё новое творение, раскрывая знания всё более и более удивительные. И новые строки под блеск их крыльев зазвучали по миру. Когда Первые оглянулись, явился их взору свет. Пред ними открылись небо и земля.

Так закончилось Время Великой Тишины. И тогда зазвучали Первые — не эхом ДеАме, но своими голосами. Два дракона, два брата: Де и Аме. Их строки ложились в мир, как дыхание: один даровал Солнце, другой Луну. Один писал сиянием и высотой, другой — глубиной и порядком. Но в этой красоте не было согласия. Солнце гасило Луну, Луна размывала Солнце. Цвет сменял цвет, но Ритм не сходился.

Голос Де был подобен раскату грома, рождающего горы: «Я дам форму! Я вознесу пики к небу!» Он простирал руку, и рождалась материя, клубящаяся и пламенная.

Шёпот Аме был тише шелеста звёздной пыли: «Всё должно обрести ритм и течение. Бездне нужны границы, а энергии — русло.» Его дыхание превращало огненный вихрь в мерный танец планет.

И обратились они тогда к Первострофе, и ответ был дан: пусть будет и Солнце, и Луна, пусть они сменяют друг друга и поддерживают строку, а не рвут её. Так появилась первая неизменная гармония — чередование. Но сама гармония требовала хранителя.

И был создан Агне. Третий из Первых. Его дар — стирать черновики и вписывать новые строки, когда братья спорили.

Его смех был скрипом разрываемой ткани мира: «Порядок? Ритм? Это скучно! Дайте мне чернила, я внесу поправки! Я сделаю её интереснее!» Его пальцы, подобные теням, касались творений братьев, оставляя на них первые трещины. Он доводил их строфы до совершенства и скреплял переходы. Долго так жила Песнь. Солнце вставало и уступало Лунe, Луна умирала в лучах рассвета, и так рождались дни и ночи.

Но чем дальше творили Первые, тем меньше они понимали друг друга. Слово Де не сочеталось со словом Аме. Слово Аме спорило со словом Де. И чем чаще они звали Агне, тем больше росло его желание творить самому. И однажды он решил: «Раз братья не согласны, пусть моё слово станет выше их обоих».

Так закончилось время согласия. Так впервые появилось разногласие в Ритме

И тогда из самого Ритма, не как приказ, а как необходимость, родился Голос, обращённый к Агне:

«— Твоё слово будет последним, Агне. Не первым. Ты — не созидатель, ты — редактор. Твоя сила — в умении отсекать лишнее, а не творить из ничего. Прими это.»

Но Агне уже не слушал. Он был пьян от собственного могущества. «Я буду править черновиками мироздания! Я буду тем, кто решает, что останется, а что станет прахом!»

Так появился Хаос. Так закончилось время их бесконечного согласия и гармонии.

Чем дальше тянулись Строки, тем явственнее становилось: в них стало не хватать единения. Слова Первых — сильные, ясные — перестали слышать друг друга. Их созвучие ломалось, и даже Агне, дарованный, чтобы править черновики, не мог удержать Строфу в цельности.

И тогда Безымянный ввёл последнюю Строку своего творения. Не Строку власти и не строку закона — но Строку, равную Первым. Её дыхание не возвышалось над ними, но звучало красивее и чище. Она была ближе миру, потому что понимала его сердце, а не только его форму.

Так зародилась любовь.

Но вместе с любовью зародилась и вражда. Первые называли её по-разному. Для одних она была светом, для других — слабостью. Одни видели в ней начало, другие — опасность. Их спор о ней стал первым расколом между ними.

А строка Первострофы была неизменной. В ней не было колебаний: она сияла яснее, чем любое из слов Первых. Она была глазу Безымянному приятнее их строф, потому что переняла его мудрость без искажений.

Так явилась Илисида.

Так в Первострофе возникло Сердце Мира.

И с её дыханием начался Мир Первых.

Златокрыл Де, чьё слово гнуло камни и поднимало ветры; Сапфирный Аме, певец Высот, в чьём голосе мерцала бесконечность звёзд и шторма морей; Серебряная Илисида, мать Равновесия, чьи глаза были источниками рек и утробами живого; и Агне, фиолетовый, в ком звенел разлад — ткач хаоса, разрушитель ритма, тот, кто услышал диссонанс и возжелал его сделать правдой.

Там, где тянулась протяжная нота, рождались реки, где гремел аккорд — поднимались горы, где трепетал шёпот — прорастали леса. И каждый звук был первым словом, и каждое слово — началом жизни.

Де и Аме сплели Песнь Сотворения, и мир звучал в их едином дыхании. Но Агне вмешался: фиалковыми чернилами он коснулся рифмы, и строфа сорвалась. Звук дрогнул, небо треснуло, и Первый Разлом прошёл прямо по сердцу Аме. Его кровь растеклась чернилами, его тело стало Песнью Падения, а имя обратилось в новое — Амакрин, Ужас Миров. Там, где он ступал, рушились гармонии, там, где он смотрел, слова теряли голос.

И тогда Илисида запечатала Перевёрнутый Мир, чтобы Скверна не прорвалась дальше. Де замолчал, его скрипка раскололась молнией, и лишь звенящий лёд Хребта Мира сохранил отголосок древнего дыхания.

Так говорит Песнь.

Но Песнь — только начало. Мир давно перестал звучать правильно.
Я ходил по его трещинам, прикладывал ухо к камню и слушал, как срываются ноты. И знаю: правда куда страшнее легенды. Слова теряют Ритм, когда слышишь их слишком близко. Может быть, всё это — лишь мираж, и Первые были не созидателями, а палачами, что оставили нам не мир, а руины звука. Я записываю их имена не для вас, а, чтобы самому не забыть, кто из них когда-то пел, а кто — лишь разрушал.

Меня зовут Ловец Миражей, Переменчивый Хвост. Я собирал осколки преданий на рынках Элериммара и под гулом верфей, у костров дварфов Фанрокдуна и в тишине Двора Клятв, в руинах Айну’Мара и под инейным небом Минас-Хелиг. И потому скажу так: я не пишу Истину; я записываю эхо. Но иногда эхо говорит громче правды.

Я спою главные Строки сотворения и легенд Элегии — те, что удалось поймать за мою жизнь. Не как летописец, а как тот, кто шёл следом за песней, пока она не оборвалась.