Рептилоиды заложили в мою голову информацию (иначе не понимаю откуда она взялась), что нужно пить воду постоявшую ночь в медной емкости/кружке. И пить нужно пока эта вода кажется вкусной. Ну и с учетом что существует стандарт медных труб для питьевой воды - EN1057, мне кажется данный способ употребления H2O не нанесет вреда организму.
P.S. На маркетплейсах медные графины/прочая утварь производства Индии. Думается не стоит оно того.
В начале 70-х американский биохимик Лорен Пикарт взял старые клетки печени (от пожилого человека), добавил плазму крови двадцатилетнего, и клетки вспомнили, что такое молодость. Начали синтезировать белки, как будто им снова двадцать.
Что именно в молодой крови переключает старые клетки в режим «погнали чинить всё подряд» было непонятно. Пикарт разбирал белки крови по кусочкам. Проверял каждый фрагмент. И нашёл крошечную молекулу.
Три аминокислоты: глицин, гистидин, лизин. Сокращённо GHK. Пептид — это кусок белка. Полноценный белок — сотни аминокислот. Тут три. Но этих трёх хватило, чтобы развернуть биохимию клеток.
Дальше обнаружилось вот что: у двадцатилетних GHK в крови около 200 нг/мл, к шестидесяти годам остаётся 80 нг/мл. И это падение коррелирует с замедлением заживления ран, потерей упругости кожи и общим увяданием.
Дилемма меди
Когда начали проверять GHK на ранах, результаты вышли непоследовательными. Где-то работал офигенно, где-то вообще никак. Оказалось, что сам по себе GHK почти ничего не делает.
Всё дело в меди.
GHK спрятан внутри белков, из которых состоит соединительная ткань (коллаген и компания). Когда появляется рана, специальные ферменты-ножницы разрезают эти белки. GHK высвобождается, хватает ближайший ион меди. Появляется комплекс GHK-Cu и сигнал: «Погнали чинить!»
Он мигрирует к месту повреждения и запускает каскад восстановления: доставляет медь ферментам, включает гены, регулирует воспаление.
Медь критична для заживления, но проблема в том, что свободная медь токсична.
Получается есть два стула: медь нужна, чтобы ткани заживали и ферменты работали. Но давать её просто так опасно, потому что она генерирует агрессивные свободные радикалы. Организм держит это под контролем: в крови медь переносит белок альбумин, внутри клеток — специальные транспортные белки.
И тут выяснилось: GHK связывает медь сильнее, чем альбумин.
Пять уровней
GHK-Cu работает на пяти уровнях одновременно.
Уровень первый: активация ферментов
Комплекс проникает в рану и активирует медь-зависимые ферменты. Лизилоксидаза сшивает коллаген. Супероксиддисмутаза защищает клетки. Цитохром-с-оксидаза вырабатывает энергию. Плюс медь нужна для синтеза эластина и гликозаминогликанов, чтобы кожа была упругой и влажной.
Уровень второй: регулировка металлопротеиназ (MMP)
Это ферменты-ножницы, которые убирают старый коллаген, чтобы фибробласты построили новый. Если их слишком много, ткань разрушается быстрее, чем успевает восстанавливаться. GHK-Cu настраивает баланс: стимулирует синтез нового коллагена и контролирует распад старого.
Звучит тупо: строить и разрушать одновременно. Но так кожа заживает без рубцов. Если только строить — получится грубый шрам, только разрушать — рана не затянется.
Уровень третий: рост новых сосудов
Новой ткани нужен кислород. GHK-Cu повышает уровень факторов роста (VEGF, bFGF), которые запускают рост новых капилляров.
Уровень четвёртый: противовоспалительный
Воспаление на старте нужно, чтобы очистить рану, но, если оно затягивается, становится проблемой. GHK-Cu снижает провоспалительные цитокины (IL-6, TNF-α) и предотвращает лишнее раздражение .
Уровень пятый: антиоксидантная защита
Свободные радикалы при заживлении полезны в малых дозах, но в избытке убивают клетки. GHK-Cu активирует антиоксидантные ферменты и блокирует выброс железа (которое катализирует окисление).
Главное открытие
Учёные поняли, что все эти уровни должны быть скоординированы. В 2010-х годах они обратились к базе данных Connectivity Map — огромной библиотеке веществ и их влияния на гены. Из 1309 биоактивных соединений два реально «разворачивали» активность генов к здоровому состоянию: GHK и растительный алкалоид секуринин.
Эксперимент с больными лёгкими
Хроническая обструктивная болезнь лёгких (ХОБЛ) — это когда разрушается лёгочная ткань, развивается эмфизема, человек задыхается.
Исследователи сравнили гены больных и здоровых людей и нашли 127 генов, чья активность напрямую связана с тяжестью болезни. Фибробласты больных лёгких не могли сокращать коллагеновый гель и формировать нормальные структуры. Добавили GHK — и клетки начали работать как здоровые: формировать каркас ткани и держаться за него.
Лёгкие пациентов с ХОБЛ и доноров заморозили, нарезали на куски по 2 см. Из них взяли 64 участка ткани и измерили Lm с помощью micro-CT
Эксперимент с раком кишечника
Другая группа искала генетические маркеры агрессивного метастатического рака толстой кишки. 54 гена агрессивного рака работали на максимум. GHK и секуринин смогли их подавить. Причём GHK справился при концентрации 1 микромоль, а секуринину потребовалось 18 микромоль. Да, это не противораковый препарат, но лабораторно эффект очевиден.
Эксперимент с окислительным стрессом
Учёные посмотрели на гены, которые включаются при окислительном стрессе (когда клетку атакуют свободные радикалы), и сравнили их с действием GHK. GHK включал защитные гены, подавлял провоспалительные. Количество ферментов-антиоксидантов выросло в 3–7 раз, а интерлейкин-17A уменьшился в 11 раз.
То есть GHK работает не как точечный стимулятор. Он перешивает архитектуру управления клетки: включает гены защиты и восстановления, выключает гены воспаления и разрушения.
Важно: эти эксперименты с генами делались с самим GHK, без меди. Но для реального восстановления тканей нужна медь — иначе эффект ограничен.
На клетках: фибробласты при концентрации GHK-Cu 0,01–1 наномоль — синтез коллагена вырос, неколлагеновые белки остались на месте. Целевая активация. Без меди эффекта нет.
На людях: 12 недель, женщины около 50 лет, плацебо-контроль: рост коллагена у 70% (витамин C — 50%, ретиноевая кислота — 40%), меньше морщин и дряблости, выше плотность, толщина, упругость кожи. Крем для глаз (41 женщина): GHK-Cu обогнал плацебо и витамин K по всем параметрам.
На животных:
Крысы — уровень коллагена I и III резко вырос на 3-й день, держался до 14-го. TGF-beta (фактор фиброза) не менялся — нет избыточного рубцевания.
Диабетические мыши (медные повязки) — через 17 дней раны зажили полностью. Эпидермис, дермис, новые сосуды, волосяные фолликулы. Никаких рубцов.
Повязки с оксидом меди помогают коже восстанавливаться (анализ через 17 дней) и повышают VEGF — фактор роста сосудов. На картинках стрелками показано, где VEGF активен. Для деталей — см. источник
Подводные камни
С возрастом уровень GHK в крови падает в 2,5 раза. Идея косметики и медицины с GHK-Cu проста: восполнить этот дефицит извне.
Но у ремкомплектов с трипептидом меди есть несколько проблем.
Нестабильность в крови
Ферменты (протеазы) быстро разрушают пептид. Период полураспада — меньше получаса. Внутрь принимать бесполезно — желудок всё съест. Инъекции лучше, но эффект всё равно кратковременный.
Нестабильность комплекса
Медь реактивна. Легко окисляется и отрывается от пептида. Если в креме есть сильные антиоксиданты (витамин C в высоких концентрациях), они конкурируют с GHK за медь. Или если pH смещён — комплекс распадается. Но это можно решить, например, с помощью липосом — микроскопических жировых пузырьков с пептидом внутри.
Поэтому косметика с медными пептидами требует тщательной рецептуры:
Правильный pH (между слабокислым и нейтральным, около 5,5–6,5).
Отсутствие сильных хелаторов меди.
Герметичная упаковка без доступа воздуха.
Недостаточно данных
Пока что нет масштабных рандомизированных контролируемых исследований и данных о долгосрочной безопасности. Большинство экспериментов проведено на мышах, крысах, кроликах или клеточных культурах. Испытаний на людях немного, часто с десятками участников и коротким сроком (8–12 недель).
Что по итогу
Медный трипептид — молекула, которая создаёт внутри клетки условия, при которых ей проще чинить себя.
Вот есть бригада строителей, но они забыли, где лежат инструменты. GHK-Cu — это прораб, который приходит, показывает на чертежи и говорит: «Пацаны, вы же умеете. Вот медь, вот план — работайте».
И они вспоминают.
А если вам интересно, как мы разрабатываем новые средства, или вы хотите с нами пообщаться, то заглядывайте в телеграм-канал с хрониками нашей уютной лаборатории.
Реклама ООО «Гельтек-Медика», ИНН 7729523682 Erid 2Ranymd8hY6
Пол организма – мужской или женский – обычно определяется во время раннего эмбрионального развития и остается неизменным на протяжении всей жизни. У некоторых видов (например, красноухих пресноводных черепах и бородатых ящериц) эмбрион может сменить пол в зависимости от температуры, при которой развиваются яйца. А вот морские рыбы научились делать это уже во взрослом возрасте! Недавно исследователи подробно изучили процесс смены пола у самок талассомы синеголовой, которые были вынуждены заменить «гаремного» самца
Талассома синеголовая (Thalassoma bifasciatum) – небольшая тропическая рыбка, обитатель коралловых рифов. Большинство этих рыб к началу репродуктивного периода являются самками, которые составляют «гаремы» зрелых самцов. Но если этот «падишах» по какой-либо причине из гарема исчезает, его место занимает самая крупная из самок. В течение нескольких часов бывшая самка меняет поведение на более брутальное, а желтую окраску – на голубую, свойственную самцам. Метаморфоза завершается через 8–10 дней, когда яичники превращаются в семенники, успешно вырабатывающие сперматозоиды.
Ученые из Новой Зеландии, Австралии и США исследовали смену пола у синеголовых талассом на молекулярном уровне, работая с рыбами, обитающими у побережья Флориды. Они побуждали самок сменить пол, изымая самцов из устоявшихся социальных групп, а затем исследовали образцы их головного мозга и половых желез на разных стадиях превращения. Для изучения уровня экспрессии (активности) генов и факторов, ее регулирующих, они проанализировали изменения транскриптома (совокупности всех мРНК клетки, считанных с ДНК) и эпигенетическую (надгенную) регуляцию, связанную с метилированием ДНК.
Оказалось, что экспрессия генов в мозге рыб слабо менялась в процессе смены пола, но в половых железах наблюдались серьезные изменения, свидетельствующие о «перепрограммировании» клеток женских гонад в мужские. Инициатором процесса изменения гонад служил гормон стрессакортизол, что подтверждается наблюдаемыми изменениями активности генов, вовлеченных в его метаболизм. Действительно, исчезновение главы гарема вызывает у самок сильный социальный стресс, так как они вынуждены конкурировать между собой за «право» занять его место. Но пока неясно, насколько чувствительность к стрессу, связанная с социальным рангом, влияет на то, кто именно из самок станет самцом.
На следующем этапе трансформации резко снижается экспрессия генов, кодирующих фермент ароматазу, которая превращает мужские гормоны андрогены в женские эстрогены. За этим следует каскадный коллапс работы генной сети, отвечающей за женский фенотип, и активация генов, специфичных для семенников.
Этот процесс сопровождается эпигенетическими изменениями – интенсивным метилированием ДНК в клетках половых желез, отражающим изменение активности генов. Интересно, что на промежуточных стадиях смены пола клетки гонад становятся похожи на стволовые клетки по уровню экспрессии белков Polycomb – эпигенетических регуляторов, подавляющих активность генов, ответственных за дифференцировку клеток.
Еще один механизм связан с наличием паралогичных генов, которые образовались удвоением предковых генов. Например, у талассом продублирован ген wnt4, который у млекопитающих необходим для развития яичников. Один из этой пары – wnt4а, подавляется совместно с геном, кодирующим ароматазу. Второй – wnt4b, активируется на поздних стадиях превращения в самца и только в зрелых семенниках.
Становится понятно, что поддержание половых желез в «мужском» либо «женском» состоянии требует активной работы генных сетей и достаточно пластично. Последнее подтверждается экспериментами на мышах, в которых «выключение» у самок гена FOXL2 приводило к превращению яичников в семенники, а «выключение» гена DMRT1 у самцов – напротив, к превращению семенников в яичники. Это говорит о том, что «переключение» работы гонад по мужскому или женскому типу в зрелом возрасте в принципе возможно не только у рыб, но и у всех позвоночных животных.
Пока мир размышляет над этичностью и безопасностью редактирования генома с помощью CRISPR-Cas, другие технологии уже выходят на рынок. Новый лидер молекулярного забега — препарат, использующий РНК-интерференцию для того, чтобы «глушить» экспрессию определенных генов.
В поисках причин заболеваний современная медицина закапывается все глубже в молекулярный грунт. Раньше мы работали с симптомами заболеваний, облегчая состояние больного организма, потом переключились на причины, добавляя недостающие белки или разрушая лишние, сейчас же мы пытаемся предотвратить возникновение этих причин, манипулируя работой отдельных генов.
Мы уже умеем создавать отдельные клетки человека, работающие так, как нам нужно, — тому пример одобренная недавно CAR-T клеточная терапия для больных лейкемией или излеченный от буллезного эпидермолиза мальчик. В обоих случаях врачи забирали у больных неправильно работающие клетки и заменяли отредактированными, правильными.
Но вывод на рынок РНК-интерференции впервые позволяет нам радикально менять работу генов in vivo, и это принципиально новый уровень управления работой нашего организма.
Все на борьбу с амилоидозом
Представьте себе, что у вас в квартире копятся пакеты из магазина. Сам по себе пакет — вещь полезная, если нужно что-то куда-то донести. Но когда их накапливается много, передвижение по квартире превращается в трудновыполнимый квест. По такому принципу развивается амилоидоз — накопление и отложение внеклеточных белков. Он может сопровождать самые разные болезни, от диабета до болезни Альцгеймера. Но вне зависимости того, какой именно белок заполоняет организм, причина обычно в мутации, которая мешает ему правильно сворачиваться. Неряшливо упакованный белок хуже выполняет свои основные функции, слипается с другими белками, оседает на стенках органов и плохо выводится почками.
Сегодня на повестке дня лекарство от ATTR — амилоидоза, вызванного накоплением белка транстиретина (TTR). В норме он как раз выполняет функцию пакета, перенося по крови тироксин (гормон щитовидной железы) и витамин А. Результатом отложения таких белковых пакетов становится полинейропатия — нарушение работы периферических нервов, потеря чувствительности, тремор и болевые синдромы.
Что мы можем сделать, чтобы остановить рост подобного снежного кома? Самый простой вариант — пересадить печень, чтобы она производила здоровый белок. Однако иногда хочется обойтись без хирургических вмешательств. Можно запретить белку изменять форму — так работали препараты-стабилизаторы TTR, лекарства предыдущего поколения. Но эффективнее было бы уничтожить причину и остановить образование белка в клетках. Производство белка состоит из множества этапов: переписывание информации с ДНК на матричную РНК (мРНК), выход РНК из ядра в цитоплазму клетки, связывание с рибосомой и, собственно, синтез белка — трансляция. Новые технологии предлагают заблокировать мРНК в цитоплазме, чтобы синтез стал невозможен.
Как работает РНК-интерференция
РНК-интерференция используется нашими клетками не только, впрочем, для того чтобы охотиться и «глушить» деятельность вирусов. Ее же клетки используют для блокировки работы некоторых своих генов. В нашем геноме есть участки, которые не кодируют белки. Некоторые из них вместо этого кодируют миРНК, которые затем помогают разрушать мРНК, останавливая производство белков. МиРНК работают эффективнее, чем антисмысловые РНК, потому что одна молекула миРНК может привести к разрушению множества молекул мРНК.
Кончается ли жизнь нашего тела со смертью? Ответ на этот вопрос не так однозначен, как кажется, – по крайней мере, в отношение генов. То, что в клетках крови и печени человека некоторые гены продолжают работать какое-то время после смерти, известно давно. А в последние годы в посмертных исследованиях на лабораторных животных было установлено, что в мертвом организме, вопреки ожиданиям, работа определенных генов не просто не замедляется, но даже активируется
Международная команда ученых под руководством П. А. Нобля из Университета штата Вашингтон еще в 2016 г. провела посмертную оценку активности более тысячи генов на примере домовой мыши и известной аквариумной рыбки данио рерио – популярных и хорошо изученных модельных объектов в генетике и биологии развития. Мышей наблюдали в течение двух суток после смерти животного, рыбок – в течение четырех суток.
К огромному удивлению исследователей, чуть ли не половина всех изученных генов после смерти животных усилила свою активность, оцененную по количеству транскриптов – «считанных» с последовательности генной ДНК молекул РНК, которые служат матрицами для синтеза белков. Большинство из них активизировалось в течение первого получаса после смерти, некоторые – через сутки, при этом у данио рерио некоторые гены оставались активными в течение всех дней посмертного наблюдения!
В число «рекордсменов» вошли гены, участвующие в активации иммунной системы и воспалительного процесса, вовлеченные в процесс «клеточного самоубийства» – апоптоза, и т.п. Поведение этой группы генов «быстрого реагирования» можно в какой-то мере счесть попыткой «реанимации» погибшего организма. Но этим нельзя объяснить, к примеру, активацию других генов – тех, что «работают» только на самой ранней, эмбриональной стадии развития. Наиболее важное значение имеет факт активации после смерти так называемых онкогенов, из-за которой, по-видимому, чаще заболевают раком люди, которым пересадили органы от недавно умерших доноров.
Закономерным продолжением этой работы стал поиск регуляторных механизмов, лежащих в основе посмертной активации генов. Для этого был проведен биоинформационный анализ контрольных и послесмертных пулов матричных РНК, который позволил сравнить число участков, где идет связывание регуляторных молекул.
Как известно, мРНК может регулироваться на разных этапах: либо непосредственно в процессе транскрпции (считывания с ДНК), либо на стадии «готовой» молекулы. Такая посттранскрипционная регуляция более выгодна энергетически, поэтому в стрессовых условиях до 90% мРНК регулируется именно таким способом. Осуществляется она с помощью особых РНК-связывающих белков, которые при присоединении к мРНК защищают ее от деградации. И, напротив, разнообразные некодирующие микроРНК могут блокировать активность мРНК и, соответственно, синтез белка. В своею очередь, некоторые РНК могут выступать в роли молекулярной «губки», блокируя уже сами регуляторные микроРНК.
Вариантов тут много, и исследователи предполагали, что в данном случае они смогут обнаружить единый механизм подобной посттранскрипционной регуляции. Однако однозначного ответа они не получили. И хотя разные группы животных действительно различались по регуляторным участкам молекул из пула мРНК, большое разнообразие этих различий скорее свидетельствовало в пользу существования нескольких путей регуляции. Ученые будут продолжать свои исследования, но для нас наиболее важны даже не сами эти механизмы, а тот факт, что они могут включаться не только после смерти, но и при жизни – в ситуации сверхсильного клеточного стресса. Например, при онкологических заболеваниях или длительном голодании. И результаты таких нетрадиционных работ могут в будущем быть полезны и для практической медицины. По крайней мере, уже сейчас они позволяют разработать подходы к оценке донорского материала, а также точного определения времени смерти человека при проведении судмедэкспертизы.
В любом случае, наблюдая за посмертной работой генов, мы сможем больше узнать и о смерти, и о жизни, граница между которыми оказалась более размытой, чем мы предполагали.
О том, как функционируют гены в течение нашей жизни, известно немало. А что происходит с ними после смерти? Ученые из университета штата Вашингтон, Сиэтл (США) исследовали экспрессию генов в тканях домовой мыши (Mus musculus) и рыбки данио рерио (Danio rerio) post mortem. Сделано это было, скорее, из любопытства – интересно, например, узнать, перестают ли гены работать сразу же после смерти или постепенно. Но неожиданно обнаружилось, что некоторые гены не только не сразу прекращают работу, но, напротив, активируются.
В более ранних исследованиях уже было установлено, что в крови и ткани печени человека некоторые гены продолжают работать какое-то время после его смерти. Международная команда ученых в недавней работе оценила активность более тысячи генов мыши в течение двух дней после смерти животного и рыбки данио рерио – в течение четырех дней после смерти. Исследователи ожидали увидеть постепенное прекращение работы генов, по аналогии с автомобилем, который едет все медленнее по мере того, как у него заканчивается топливо, и в конце концов останавливается. Но оказалось, что сотни генов, наоборот, усиливают свою активность: большинство – в течение первого получаса после смерти животного, но некоторые – через сутки, а у рыбки данио рерио некоторые гены остаются активными через четыре (!) дня после смерти.
Среди них оказались гены: стимулирующие воспалительный процесс; активирующие иммунную систему; вовлеченные в процесс апоптоза и реакцию на стресс. Активация этой группы генов, полезных в «чрезвычайных ситуациях», более-менее объяснима: возможно, это отражает попытки «реанимации» организма.
Удивительным является включение генов, обычно активных только при формировании эмбриона. Ученые предполагают, что либо «окружающая среда» в свежем трупе чем-то похожа на клеточное окружение эмбриона, либо эти гены включаются просто потому, что другие гены, которые держали их в неактивном состоянии, перестали работать.
Активируются и некоторые гены, способствующие развитию рака. Этот факт может объяснить печальную статистику, согласно которой люди, которым пересадили органы от недавно умершего донора, впоследствии чаще заболевают раком. Практическим следствием этого факта может стать разработка тест-системы для прогнозирования качества пересадки.
Вторым практическим применением может стать методика точной оценки времени смерти человека при судмедэкспертизе. Методы, которые используются для этого в настоящее время, – не слишком точны.
Мертвому животному уже все равно, какие гены включаются после его смерти, но мы, наблюдая за этими процессами, можем получить больше информации о работе генов. Например, можно посмотреть, что произойдет, если умирающим тканям предоставить питательные вещества и кислород – смогут ли клетки вернуться к «нормальной» жизни или они дифференцируются в какие-то другие типы клеток или вовсе потеряют дифференциацию как при раке? Таким образом, изучая смерть, мы можем больше узнать о жизни.
