FiammInga

Кошка исчезла, но вернулась очень быстро и выглядела непривычно смущенной.

— Знаешь, тебе все-таки лучше самой посмотреть. И в следующий раз, когда будешь сверять планы на день с Ежедневником, не спорь с ним, пожалуйста.

Ведьма вздохнула и отправилась посмотреть сама, по-прежнему не выпуская из рук сковородку с последним блином. Просто на всякий случай.

В комнате все было в порядке. Непорядок обнаружился на балконе. Прежде аккуратно расставленные ящики с кучей очень важных вещей валялись на полу, а между ними, запутавшись в порванной бельевой веревке, сидел Дракон и смотрел на ведьму сквозь верхнюю, стеклянную половину двери.

Ведьма покрепче сжала в правой руке сковородку, а левой потянулась к дверной ручке.

— Ты уверена, что это хорошая идея — впустить его в дом? — уточнила Кошка.

— Нет, — ответила ведьма и открыла дверь.

Дракон протиснулся в комнату через балконный порог, отряхивая обрывки веревок. Опасливо покосился на сковородку и неуверенно поздоровался.

— А сквозь стены ты проходить не умеешь? — поинтересовалась Кошка.

— Умею! — с готовностью ответил Дракон. — Только их потом придется перекладывать.

— Давай ближе к делу, — не слишком приветливо сказала ведьма, с грустью думая о стремительно остывающих на кухне блинчиках. — На всякий случай сразу предупреждаю: здесь не башня, и принцесс тут нет.

— Да это, в общем, заметно, — ехидно заметил Дракон, но тут же вспомнил о сковородке и потупился.

— Тогда какого черта тебе тут надо?

— Черта мне не надо. Мне ведьма нужна.

— Я, что ли? Зачем?

— Очень надеюсь, что ты. Я уже дюжину обошел, ни одна не справилась. А я устал, между прочим.

— Видимо, у них в списках дел тоже не было пункта «Приручить дракона», — вполголоса фыркнула ведьма.

— Да не надо меня приручать! — возмутился Дракон и сердито шевельнул хвостом. — Мне наоборот надо!

— Что — наоборот?

— Одичать!

Дракон и правда не выглядел диким. Не пытался ничего поджечь, ни на кого напасть, сидел себе спокойно на ковре посреди комнаты, как будто всегда так жил.

— Ладно. Похоже, это надолго. Пойдемте, что ли, на кухню, расскажешь все с начала, — предложила ведьма.

В конце концов, блинчики можно и разогреть.

И Дракон принялся рассказывать.

— Я, видишь, прирученный. Наполовину.

— Как это — наполовину?

— А ты драконов когда-нибудь целиком приручала? Мы ж не собаки. И нам это все не то чтобы сильно нравилось — ритуалы ваши, приручения, обязанности всякие… Служба навязанная: когда ничего не хочешь делать, а отказаться нельзя, тебя ж приручили, ритуал провели, жареной рыбой накормили…

— Будешь блинчик? — предложила ведьма, пододвинув тарелку.

— Да, спасибо. Так вот. Надоела мне такая жизнь хуже горькой редьки. Я решил обратно одичать и жить свободным. Только самому как-то не получается. Рано или поздно начинает чего-то не хватать. Тогда я пошел к одной ведьме, к другой: они-то должны знать какое-то обратное заклинание…

Дракон вздохнул и тщательно прожевал блинчик.

— И что? — поинтересовалась Кошка, внимательно слушавшая рассказ.

— Да ничего. Все ведьмы как меня видят — так и радуются: ручной дракон сам в руки идет. Всем чего-то от меня надо, все чего-то то просят, то одно, то другое. Как тут одичаешь? И ругаться с ними без толку. Я выполняю, чего просят, и ухожу, ищу следующую. А там все по кругу. Вот, наконец тебя случайно нашел. Так что — можно ты меня снова одичаешь, а? На правах редкой магической сущности прошу твоей защиты и помощи, — добавил Дракон и аккуратно взял с блюда еще один блинчик.

Ведьма неуверенно взглянула на Кошку, по обыкновению улегшуюся на подоконник.

— Соглашайся. Ручные драконы в хозяйстве полезны, — усмехнулась Кошка и облизнула сметану с кончиков усов.

— Я так не умею, — честно призналась ведьма и стряхнула себе в тарелку последний блин — тот самый, в виде паутинки. Лишние капли пролившегося на сковородку теста бросились в глаза. У ведьмы испортилось настроение. — Сам дичай.

— Красивая паутина, — заметил Дракон, помолчав. — Тебе даже удалось сделать капли росы!

— Что?

— Ну вот эти кружочки. Похоже на капли росы в паутине на восходе солнца. Очень красиво. Не замечала?

Ведьма усмехнулась и протянула Дракону половину последнего блинчика.

— Ладно. Давай попробуем что-то придумать. Я поищу в книгах. А пока что будешь дичать под кроватью, там просторно, пыльно, темно и при желании можно представить, что ты в заброшенной берлоге. Я тебя трогать не буду, ты — меня. Глядишь, так и одичаешь. Идет?

И Дракон честно принялся дичать под кроватью — а что ему оставалось делать? По ночам уходил погулять через балконную дверь. По четвергам ведьма подсовывала ему под кровать миску с рыбными котлетками. Иногда он слышал, как она беседует с Кошкой, или с Ежедневником, или еще с кем-то незнакомым — с ним самим она, конечно, не разговаривала, строго придерживаясь плана одичания. Зато до него часто долетал шелест книжных страниц и разочарованное бормотание. Было от чего разочаровываться: среди множества книг про то, как приручать и укрощать драконов, не находилось ни слова об их обратном одичании, естественном или магически индуцированном.

Но все-таки ведьма старалась, и это вселяло надежду.

Однажды дракон настолько увлекся прогулкой, что гулял всю ночь и весь день. Очень уж погода была хорошая — сырая, дождливая, и ветер задорно свистел под крыльями. Дракон даже задумался, не начал ли он в самом деле дичать и стоит ли ему вообще возвращаться, как вдруг заметил в траве что-то маленькое и блестящее. Он спустился посмотреть — и понюхать, конечно! — и узнал запах. И решил, что вернуться все-таки стоит.

Ведьма сидела на кухне и почему-то горько плакала.

— Что это с ней? — шепотом спросил Дракон у Черной Кошки.

— Она потеряла свой амулет и считает, что это плохая примета. К тому же она теперь боится, что у нее больше нет магии. А еще она заболела — может быть, от расстройства, а может, от простуды, — вздохнула Кошка.

— От простуды надо выпить горячий чай со смородиной. Он помогает даже без всякой магии, — возразил Дракон.

— Да. Только у нас, оказывается, как раз закончились спички, и ей нечем разжечь плиту, чтобы согреть чайник. А идти в магазин в такой дождь и холод она не хочет, хотя все равно придется: я не могу ничего купить, у меня лапки.

Дракон подошел к плите и зажег огонь: уж ему-то не нужны были спички. Затем протянул робко улыбнувшейся ведьме ее амулет.

— Спасибо! — воскликнула ведьма и смущенно чихнула. — А я думала, ты все-таки одичал и улетел.

Дракон покачал головой.

— Что-то пошло не так, да? Ты не дичаешь? — виновато вздохнула ведьма.

— Пожалуй, даже наоборот.

— Как это — наоборот?

— Кажется, тебе удалось меня приручить по-настоящему. Но, может, это не так уж плохо? Знаешь, домашние драконы в хозяйстве очень полезны. Мало ли, у тебя опять спички кончатся?

— Это же семена Случайностей. Ты ничего не сможешь с ними сделать, на то они и Случайности.

Городская ведьма недовольно покосилась на Кошку:

— Хочешь сказать, я не смогу их посадить?

Кошка не успела ответить: ее вниманием завладела маленькая златоглазка, нечаянно залетевшая в комнату.

— Не трогай. Я ее сейчас выпущу, — сказала ведьма и приоткрыла окно. Кошка изящно перепрыгнула на столик, уклоняясь от оконной створки, и в прыжке слегка задела хвостом коробочку с семенами.

Коробочка вдруг распалась. Ведьма вскрикнула, наблюдая, как вслед за златоглазкой в приоткрытое окно вылетели пять махоньких семян на белых пушинках. Ветер закружил их и понес прочь.

— Я случайно! — воскликнула Кошка (хотя ведьма явственно услышала «Я же говорила!»). Надеюсь, ты хорошо ухаживала за цветком?

***

Семена Случайностей летели над городом.

Вот одно семечко опустилось на шляпку молодой девушки. Она нервно вглядывалась в экран телефона сквозь пелену слез, не желая смиряться с очевидным: билетов на поезд не было и не предвиделось, и на конкурс она завтра не попадет. На конкурс, который в одно мгновение перевернул все ее представления о собственной жизни — но о котором она узнала вот буквально только что.

До отправления поезда оставалось полтора часа, когда телефон пиликнул смс-кой от РЖД: кто-то только что отказался от билета.

Пожилая женщина тяжело опустилась на кухонную табуретку.

У нее с утра кололо в сердце, и какие-то смутные, тревожные мысли не давали покоя. Старческое. В таком возрасте это нормально. Выйти бы прогуляться, подышать воздухом. Или лучше не надо — еще упадешь, не ровен час… В дверь неожиданно позвонили. Хозяйка, охая и ахая, пошла открывать и радостно замерла, увидев на пороге любимого внука-старшеклассника.

— Дениска! Ты как тут? Чего не позвонил, что едешь, я б пирогов напекла… Или случилось чего?

— Привет, бабуль. Да ничего не случилось. Я, представляешь, случайно автобус перепутал, — легкомысленно ответил парнишка, протискиваясь в прихожую. В молнии школьного рюкзака запуталась пушинка. — У него сейчас какой-то объездной маршрут, а я не знал. Ну и решил, раз уж недалеко оказался, зайду, проведаю.

Старушка улыбнулась полубеззубой улыбкой. Сердце больше не кололо.

Мужчина и женщина, колеся по городу каждый по каким-то своим случайным делам, одновременно зашли в кафе, где восхитительно пахло кофе, витрина манила свежими пирожными, а свободный столик оставался всего один. Они сели выпить кофе вместе — и вышли тоже вместе, не заметив, конечно, что в их волосах запутались белые пушинки семян Случайностей.

***

— Я всегда и за всем хорошо ухаживаю. Что еще за намеки? — возмутилась городская ведьма.

— Нет-нет. Никаких намеков. Если ты хорошо ухаживала за цветком, значит, в этих семенах вызрели только добрые Случайности.

И Кошка снова улеглась на подоконнике, поджав перед собой передние лапки.

Между прочим, пятое семечко не успело улететь далеко и упало прямо под балконом городской ведьмы. Но она об этом еще не знала…

— У нас по списку купить курицу и сварить ее с лавровым листом. Отнести в ателье новые джинсы, чтобы подогнули на оверлоке. Помыть пол. И пыль протереть, — вздохнул ежедневник.

— А драконы?!

— Драконов нет. Можно кошку вычесать.

— И бури нет? И никаких трудных героических подвигов?! Напоить пустыню? Осушить болото?

— Эти болота триста лет уже осушают, оставь их, пожалуйста, в покое. Тем более в ноябре. Первой в списке стоит курица.

— Я что, первый день Новой Жизни должна тратить на какую-то курицу?! Я для этого ритуал проводила? Чтобы курицу варить?!

— А что, в Новой Жизни ты обедать не планируешь?

— Ну, знаете… Нет уж. Я спать пойду. Так от меня вреда меньше.

Кожаный ежедневник укоризненно вздохнул.

— Ничего, — шепнула Черная Кошка, тщательно укладывая вокруг себя длинный хвост . — Скоро она поймет, где на самом деле живут драконы и как их укрощать…

Черная Кошка была мудра. К тому же она тоже любила вареную курицу.

– Я просто снова ошибся. Но ведь ошибку можно найти и исправить. И потом – смотри, один, может быть, ещё вызреет!
Мальчик говорил тихо, но настойчиво.
– Неужели ты думаешь, что до тебя никто не пробовал? Думаешь, ты первый такой догадливый во всем племени?
– Я не думал. Никто никогда не говорил мне...
– Об этом не говорят. Ясно же, что Боги не велели им расти в нашей земле, а нашему племени – быть привязанным к милости грязи под нашими ногами. Богам было угодно сотворить нас сильными воинами, сделать так, чтобы мы владели не семенами, а тем, что из них получается!
«И поливали кровью», – подумал Иту, но вслух спросил совсем другое:
– И что случилось с теми, кто пробовал раньше меня?
– У них ничего не вышло. Нельзя спорить с Богами.
– А что именно они делали? Сажали они все одинаково, или каждый пытался по-своему? В один день или в разные? И как добывали семена? – жадно спросил Иту. Но Теру только рассердился, видя, что упрямый мальчишка слышит в его словах совсем не то, ради чего они были сказаны.
– Тебе уже сравнялось пять вёсен после десяти! Пришло время занять своё место в племени и стать воином! – рявкнул Теру. И добавил, с неприязнью покосившись на колоски:
– Это всё брось, не гневи Богов.

Когда Теру ушел, Иту нежно провел пальцем по шершавому колоску. Он мечтал приручить эту странную своенравную траву, как мужчины его племени приручали диких лошадей. Таким лошадям давали потом имена. Трава же оставалась безымянной, потому что не принадлежала племени Альвору. У племени было много, очень много земли, Иту точно не знал, сколько именно, но ни в одном её уголке эта трава упорно не желала расти. Зато она прекрасно жила на землях Чуждых племён, которые умели добывать из ее колосков драгоценные Плоды Жизни. Особым образом приготовленные в очагах домов, эти Плоды насыщали, давали силу, к тому же были невероятно вкусны и ароматны, а в высушенном виде могли храниться в мешках годами.

Племя Альвору не имело ни травы, ни настоящих очагов. Люди кочевали по своим бескрайним землям и охотились, а когда испытывали нужду в пропитании — нападали на Чуждые племена и забирали Плоды Жизни. Те племена были слабы, они не умели сражаться. Когда-то давно, говорят, они пробовали, но нынешние лишь трусливо прятались, пытаясь сохранить свои жалкие жизни. Боги создали их, чтобы они растили плодоносную траву, и только. Теру говорил, что в тех племенах часто болеют и даже умирают от болезни — вот доказательство никчемности их жизней! В племени Настоящих людей болезней почти не знали, а умирали в основном от ран, полученных на охоте или в бою.
Иту не нравилось многое в том, что люди Альвору полагали правильным и справедливым. Но он, конечно, даже не помышлял изменить весь миропорядок, основанный Богами. Один маленький и слабый человек ничего изменить не может. Иту хотел всего лишь приручить траву и научиться добывать самому Плоды Жизни…

Когда луна пошла на убыль, племя Альвору снова напало на Чуждые племена. Но в этот раз те, Чуждые, не ушли прятаться, а затаились в засаде. Теру вернулся весь израненный, а несколько воинов не вернулись вовсе. Когда мешки с сушёными Плодами Жизни легли на пол хижины, Иту увидел на них пятна крови.
– Мы научили их убивать,– сказал мальчик, – А куда лучше было бы научиться у них сажать семена…
– Ты дурак. Они всегда умели убивать. Если человек придёт к ним один, они убьют его и выпотрошат, пытаясь понять, почему мы не болеем их болезнями. Они не люди, они как звери, на которых мы охотимся. Звери дают нам мясо, Чуждые – Плоды Жизни. Запомни это.

Ещё через луну племя Альвору решило откочевать вслед за дикими животными, которые в эту пору снимались с места. Но последний, пятый колосок был ещё жив, он был уже не зелёным, а золотистым, и Иту отказался покидать стоянку.
– Ты дурак! Ты не выживешь один! – закричал Теру.
Мать стояла, испуганно прижав руки в груди. Один из братьев куда-то убежал, и скоро у хижины собралось почти всё племя. Люди кричали всё громче, они были очень злы.
– Я выживу. Я умею охотиться и разводить огонь. Всё будет хорошо, – упрямо твердил Иту.
– Боги проклянут тебя! – выкрикнул один из старейшин. – Племя больше не признает тебя! Оставайся один!
С этими словами старейшина провёл рукой перед Иту, рассекая воздух от его правого плеча к левому бедру: «ты здесь теперь чужой». А затем, проследив взгляд мальчика (Иту то и дело поглядывал на свой колосок), в ярости пнул хрупкий стебелёк.

***
Иту жил один уже две луны.
Каждый новый день становился холоднее предыдущего. Всё меньше еды удавалось раздобыть. Да, конечно, одному нужно меньше, чем целому племени – но один и сделать может намного меньше… С чего он взял тогда, что сможет выжить? И ради чего? Ради сломанного колоска?
Когда племя ушло, он осторожно выковырял шершавые усатые зёрна. Иту не знал, что с ними теперь надо делать. На всякий случай несколько штук он снова посадил, а остальные ссыпал в мешочек и спрятал в хижине. Теперь, когда хижина уже плохо защищала от холода, Иту перевесил мешочек себе за пазуху, чтобы зёрна не замёрзли.

Однажды, подстёгиваемый голодом, Иту ушёл в поисках хоть какой-то добычи намного дальше, чем когда-либо ходил. В конце концов он окончательно обессилел и лёг на землю, чужую и незнакомую.
Он очнулся в чьём-то доме – настоящем доме с очагом! Вокруг толпились незнакомые люди, а ближе всех стояла молодая светловолосая девушка, и глаза ее были синими, как весеннее небо. Она держала в руках его мешочек с семенами и удивлённо их разглядывала.
«Чуждые племена… которые убивают приходящих одиночек...», – вспомнил Иту. Речь стоявших вокруг была ему непонятна.
– Это Дикий, – между тем переговаривались люди в доме. – Из тех, которые постоянно нападают на нас, грабят наши припасы, ведь священные колосья Лонга не растут у них…
Но у Иту в мешочке лежали те самые семена. И племя решило принять его.

За пронизывающими ветрами пришло темное северное дыхание, жадно обнимая всякого встречного. Цена этих объятий для каждого была своей. Кто-то отделывался обожженными щеками да руками, кому-то до самых оттепелей стискивало горло или грудь. Иным же вовсе не хватало сил перешагнуть порог весны. Говорили — это тьма севера выбирает себе жертв в обмен на поспевающие летом колосья — и значит, в обмен на жизни всех остальных. По крайней мере, так старались утешиться умирающие, надеясь, что умирают не напрасно, потому что в племени не умели их спасти.

Когда синеглазая Айно начала слабеть, Иту не пожелал довольствоваться утешениями. Убедившись, что все местные лекарские ухищрения оказались бесполезны, он надолго задумался — а потом вынул из своего мешочка зернышко и отдал его больной. Колосок, давший это зерно, вырос на земле, которая не знала хворей. Он не признавал никаких договоров с северной тьмой и не нуждался в жертвах.
***
Минули десятки лун. От добытых когда-то мешков с Плодами Жизни давно ничего не осталось, а удача в охоте совсем покинула Настоящих людей. Племя Альвору вернулось к той самой хижине, где когда-то оставило своего строптивого сына, замыслившего невозможное. Но вместо плетёной хижины там стоял дом, похожий на те, что были у Чуждых племён, а вокруг раскинулось огромное поле золотистых колосьев.
На порог дома вышел Иту, а за ним – молодая женщина с синими глазами. У неё в руках было то, что люди Альвору называли Плодом Жизни. Иту давно не произносил имя своего племени. Теперь он знал: все люди – Настоящие.

Иту оторвал кусок теплого хлеба и протянул его Теру.

— Да я сама не знаю, как это вышло! Вечером с сыном поругалась, не выспалась. Утром свою остановку и проехала, видать, от нервов. Ну, вышла на следующей. Обратную электричку ждать полтора часа. Я рассудила, что пешочком-то быстрее будет, через лесок по тропинкам срежу. Только в этом лесочке чуть не заблудилась. И тут девушка навстречу выходит, хорошенькая такая, как вот в детских книжках добрых фей рисуют. И спрашивает, может, помочь чем? Ну, а потом как-то слово за слово... Ой, не помню уже. Ерунда какая-то, честное слово!

Судачили, конечно, про пластику, но в эту версию Маша категорически не верила.

Во-первых, вы видели женщин сразу после пластики? Да там отеки две недели сходить будут! Во-вторых, ну откуда у Ольги Васильевны такая сумма, чтобы вот р-р-раз – и сделать операцию у хорошего специалиста? Она же все деньги тратит на своего раздолбая-сыночка, от которого вечно одни проблемы. А в-третьих: ровно с того дня раздолбай-сыночек внезапно взялся за ум. Ольга Васильевна сама со слезами умиления рассказала, что Пашенька ее на работу устроился и в институте восстановился. Так ведь люди слушать совсем не умеют...

Но для Маши, тщательно собиравшей по крупицам подробности, все было ясно. Лесная рощица, восход солнца, прелестная девушка – раз. Много ли таких девушек ранним утром бродит по лесам и никуда не торопится? А у несчастной Ольги сбываются все заветные желания – это два. Наверное, было еще и третье, что именно – Маше уже не важно. Ей было важно другое: как долго чудесная гостья пробудет в здешних местах? И как скоро о ней узнает кто-то еще? В любом случае следовало поторопиться.

Маша вышла на той же станции и решительно направилась в сторону леса. Очень скоро она заметила, что за ней увязался какой-то парень. Поначалу он еще пытался делать вид, что шагает сам по себе, но дорожка дальше была только одна, а парень все не отставал.

Маша набралась храбрости, развернулась и выпалила:

— Эй! Не надо за мной ходить!

— Я не за тобой. Хочешь — пропусти меня вперед, обгоню.

Парень тоже выглядел как будто раздосадованным, что он здесь не один.

Маша шагнула в сторону, освобождая дорогу. Теперь уже она шла за ним следом, почти не отставая, потому что и сама спешила.

Незнакомец пару раз обернулся и наконец не выдержал.

— А ты куда направляешься?

— Да так... Тут через лес... А ты?

— И я... через лес, – он неопределенно махнул рукой и пошуршал в кармане каким-то пакетом. — Я... ну, типа... Грибы посмотреть. Грибы, знаешь, лучше рано утром собирать…

Ага. Грибы, как же. С тем же успехом он мог их «посмотреть» прямо из окна электрички. Впрочем, у самой Маши вообще никакой легенды не было: как-то в голову не пришло придумать. Но в своих модно-рваных джинсах она за грибника точно не сойдет, это еще хуже пакета вместо корзинки. Интересно все-таки, куда это он так уверенно шагает в такую рань?

Деваться было некуда, пришлось идти вместе. Парень представился Ваней и косился на Машу с подозрением, но расспрашивать не решался.

Наконец впереди раскинулась приветливая полянка, а на ней стояла...

— Ой, – растерянно шепнула Маша, бросившаяся было навстречу женской фигуре, но в нерешительности замерев на половине шага.

Поджидавшая их на полянке женщина отнюдь не напоминала прелестную девушку из книжки про фей. Скорее она походила на школьную директрису. Волосы уложены в аккуратный тугой узел, строгое темное платье украшал кружевной воротничок.

Дама взглянула на пришедших сурово и без малейшего удивления.

— З... здравствуйте! – выдавила Маша, а за ней и Ваня тоже промямлил смущенное «Здрасьте!».

— Утро доброе, — невозмутимо ответила волшебница. — Вы, я так понимаю, ко мне? За желаниями?

Маша, тщательно готовившая речь, окончательно растерялась и только кивнула.

— Ну что ж, барышню положено пропускать вперед. Поди-ка сюда, девица. Итак, первое желание: прорехи твои безобразные заштопать надобно. А то ровно ты неумеха какая ходишь.

Дама махнула рукой, и Машины джинсы на местах прорезей покрылись пестрыми заплатками.

— Что?! – Маша задохнулась от возмущения. – Зачем?! Это же специально! Это же... Нет, верните, пожалуйста, как было! Я совсем не о том хотела попросить...

— Ничего я не верну, – отрезала волшебница. – Так намного лучше. И теплее. А просить меня незачем, мне виднее, что тебе на самом деле нужно. Второе желание — из волосьев твоих куцых косу до пояса отрастить!

Взмах — и Машино асимметричное каре, которое она каждые два месяца обновляла в любимом салоне, превратилось в толстую длиннющую косу.

— Нет... Пожалуйста, дайте мне сказать! Вы все не то делаете! – попробовала протестовать Маша, у которой на глаза уже навернулись слезы.

— Я не то делаю? Ах, я не то делаю? Кто это тут волшебница – я или ты? Вот тебе третье желание!

Дама протянула Маше красивый хрустальный флакон с изящной крышечкой.

— Это что... духи? – удивилась та.

— Духи, духи. Очень модные, буквально писк сезона.

Маша отвинтила крышечку, понюхала. В нос ударил резкий запах.

— От комаров это, – фыркнула волшебница. — А то вон, облепили всю... Ну, с барышней мы закончили. Теперь юноша…

Дама сурово оглядела Ваню с ног до головы и заметила:

— Тощий-то какой, ужас просто. Ну-ка...

Взмах руки – и перед Ваней появилась скатерть, уставленная мисками и тарелками точь-в-точь как из школьной столовой. Суп, салат с морковкой, рис, котлета...

—Э-э... Спасибо, но я не хочу...

— Чего это не хочешь? Мужчина всегда должен хотеть есть! Вот, садись и угощайся.

— Да я вообще такое не ем! – Ваня попытался отойти назад, но не вышло.

— Так-то лучше. Теперь, добрый молодец, можно и в баньке попариться. Баньки у меня, правда, тут нет. Но вот веничек волшебный подарю: с ним и пар легкий, и не угоришь, и…

— Да не хожу я ни в какие бани! — попятился Ваня, уворачиваясь от пышного дубового веника, появившегося в руке волшебницы. — Пожалуйста, можно я лучше сам вам желание загадаю?

— Ах сам? Ах, опять я не угодила? Да что ж за народ-то неблагодарный пошел! Им делаешь, как лучше, а они! Вот когда сами свои желания исполнить сумеете, тогда и умничайте, сколько влезет! А сейчас слушай меня: доброму молодцу невеста хорошая нужна. Третье желание…

— Бежим! — Не на шутку перепугавшийся Ваня схватил Машу за рукав и бросился бежать обратно по тропинке, прочь от полянки и волшебницы со всеми ее желаниями.

Они бежали, пока лес не остался позади, и только у самой станции решились перевести дух.

— А неплохо ты от хорошей невесты деру дал, — хихикнула Маша. — Что, не готов к серьезным отношениям?

— Да ну ее. Эта ненормальная, чего доброго, и в самом деле какую-нибудь кикимору вызвала бы... Один взмах рукой — и я уже того... И не деться от нее никуда потом. Брр.

— Я-то думала, она тебе корзинку подосиновиков даст. Ты ж типа за грибами приехал, — съехидничала Маша.

Ваня вздохнул.

— Мне однокурсник один наплел черт знает чего, ну я и решил проверить. Мало ли...

— Однокурсника, случайно, не Пашей зовут?

— Ну да. А ты откуда знаешь? Ты же тоже тут не просто так погулять вышла?

— Да его мама, Ольга Васильевна, — соседка наша…

***
На лесной полянке от души хохотала дама в темном платье. Наконец отсмеялась и крикнула:

— Все! Выходи, ушли они!

— Совсем ушли? Не вернутся?

На полянку вышла миловидная девушка и боязливо огляделась.

— Что ты с ними сделала?

— Как договаривались — желания за тебя исполняла! Надоели они мне, я их третьим желанием и припугнула — только пятки засверкали! Да не боись, не будет тебя больше никто искать. Погости спокойно, отдохни.

Дама махнула дубовым веником, который по-прежнему держала в руке. На краю полянки расступились густые заросли, открыв дорожку к маленькой покосившейся избушке.

— Спасибо, тетушка! Выручила! Я той бедняжке не могла отказать, сама понимаешь... Но слухи...

— Больно жалостливая ты, — проворчала хозяйка избы. Ее строгое платье превратилось в пестрые лохмотья, аккуратная прическа рассыпалась косматыми прядями, а в руке вместо веника появилась клюка. — Но теперь чего уж. Ну и я повеселилась на славу. Давно мечтала, да никто к бабе Яге почему-то с просьбами не ходит …

— А я, тетушка, с котом твоим поругалась, — виновато призналась гостья.

— Да ну?!

— Он мне такого наговорил... Что вечно я не то делаю, желания не те исполняю, и за меня потом все исправлять приходится... И что из-за моей глупости у этих двоих, которые меня искали, ничего теперь не сбудется...

— Они со своими желаниями сами разберутся, молодые да проворные. Зуб даю! Да и нехорошо такое — чудеса арканом ловить. Это уж мой котик так, из вредности... Характер у него стал на старости лет — жуть... А ты ему что?

— А я сказала, что ты, тетушка, меня научила своей мудрости. Сперва ему вместо молока банановый смузи налила в миску — он же наверняка мечтал городское лакомство попробовать! Вторым желанием на выставку его записала. Мало ли что ты его на задворках подобрала. Так-то, он вылитый мейн-кун! Вот, в субботу выставлять его поеду. Будет лежать весь день в клетке в толпе народа, молчать и думать над своим характером. Пусть хоть славу приносит, если пользы от него нет.

— Ах ты ж ведьмища! Этак мой бедный котик и вовсе разговаривать престанет. А третье что?

— Посмотрю на его поведение, — мило улыбнулась гостья, заваривая чай со смородиной.

***
Соседки во все глаза пялились на Машину косу. Наконец не выдержали:

— Ты, что, парик купила?

— Не, это я наращивание сделала. В салоне акция была, — небрежно ответила Маша, перекидывая волосы за плечо.

Ну и ладно, что с настоящими желаниями не вышло. Может, она и сама справится, без волшебства всякого!

Зато с Ваней познакомились — тоже ведь неплохо. Он ее, между прочим, на выходных гулять позвал. И не абы куда! «Ты, — говорит, — кошек ведь любишь? Давай, может, на кошачью выставку сходим?»

https://dzen.ru/fiamminga

— Вот привязался на мою голову, как репей! Не простой это волк, понял? — буркнул хозяин. На деньги я не стану его менять!

— Не простят тебе Боги, любезный хозяин, недобрую волшбу, — покачал головой Баюн. — А однажды, глядишь, цепь-то порвется... Простой волк бы тогда в лес убежал, а непростой что, по-твоему, делать будет? А коли освободишь, люди узнают, как ты могуч: спас его от чужого колдовства да на волю отпустил, стало быть, вовсе ничего не боишься...

Семиног хмуро поглядел на парня, точно что-то прикидывая. Как будто слова Баюна, сказанные наугад, породили некую прежде не думанную мысль.

— Я не герой-богатырь, чтоб ничего не бояться. Я человек, которому многое открыто. Недаром меня и называют знающим! Какое сокровенное знание ты мне предложишь в обмен на волка? Вот кабы ты, скажем, сон грядущий растолковал, да упредил, вещий он аль нет...

— А что? И растолкую! Твой, что ли, сон-то?

Жаль, конечно, что приходилось задерживаться, но поющего волка было жальче.

«Дух мой Ведогонь, — подумал Баюн, засыпая, — слетай нынче ночью, посмотри, что Семиногу приснится, да вещим ли сон окажется!»

***

— Снилась тебе немолодая женщина, не из местных. И грозила злыми карами, и требовала вернуть отнятое, и ты ее — прости, почтенный хозяин! — вроде как испугался. А растолковать это можно так, что...

— Я сам растолкую, — буркнул Семиног. Лицо у него было таким же невыразительным, как обычно, но все равно было видно, как он старается скрыть растерянность. — А ты мне завтра поутру расскажи, что снилось бабке Графене, да сбудется ли. Коль не ошибешься — так и быть, забирай волка.

Этой ночью Баюн спал под надзором: Семиног мало того, что все двери на замки позапирал, так еще и сам с ним в одной клети остался. Боялся, видать, что гость на рассвете первым к бабке сбежит да про сон вызнает.

Но Баюну бежать никуда и не надо было.

«Дух мой Ведогонь...»

— А верно ли, почтенная, что нынче ночью ты во сне видала покойного батюшку, мир ему по обе стороны Небес?

Старая Графена, не далее как третьего дня на все село хулившая Семинога «кичливым пустобрехом», испуганно вытаращила глаза.

— А верно ли, что он угощал тебя во сне сладкими яблоками?

— Да ты... Я же никому... Ты откуда это?!

— Мне многое ведомо. А яблоки у тебя в этом году хорошие уродятся.

К середине дня вся Торопынь судачила о том, что Семиног-то и впрямь колдун. Уже и сны читать может. Уж на что сварливая Графена его хаяла, а вот поди ж ты, и она признала!

***

— Что ж, забирай, как уговаривались.

Семиног отпер неприметную калитку в заборе и показал на волка. Тот по-прежнему сидел на цепи: один конец примыкал к железному ошейнику, другой — к вбитому в землю столбу.

— Только ни цепь, ни столб портить не смей! Да и ошейник мне еще пригодится.

— Как скажешь, добрый хозяин. Скажи тогда, как его расстегнуть?

— Известно как: ключом!

— А ключик этот где? — чуя недобрую каверзу, покорно спросил Баюн.

— Да там же, где и ошейник! — усмехнулся Семиног. — Отсюда, может, и не видать, больно кудлатая тварь-то, но ежели шерсть раздвинуть — там под ошейником шнурок висит, а на нем и ключик. Коли тебе этот волк так нужен — иди и сними с него шнурок, со шнурка ключ, а ключом уж ошейник отомкни… Да и уводи его как знаешь! И на мою помощь не рассчитывай.

Баюн покосился на волка. Тот стоял поодаль от столба, опустив хвост и слегка прижав уши, и угрюмо смотрел на людей. «Да, сил у меня сейчас нет, и цепь коротка. Но ты подойди поближе, и посмотрим, на что ты годишься...»

— Или отступись и иди спокойно своей дорогой, она и без того будет нелегка, — договаривал Семиног уже вслед Баюну, неуверенно ступившему на задний двор.

Волк стоял, не шевелясь. Баюн сделал еще шаг, и верхняя губа волка приподнялась. Следующий шаг. Из волчьего горла раздалось низкое рычание, не нуждающееся в пояснениях.

За калиткой насмешливо хихикнул Семиног.

«Сожрет ведь и не подавится, глупая скотина», — размышлял Баюн. Третий раз он шагнул не к волку, а вбок по кругу. Зверь опустил уши еще чуть ниже: ни одно движение не останется незамеченным.

«Пакость ты серая! Ну и оставался бы здесь сидеть, раз такой злой. Что ж по ночам плачешь так, что сердце разрывается? Или сам не помнишь?»

Еще один маленький шажок. Волк ощерился сильнее и рычал, уже не умолкая.

«Отхватит мне руки, и незачем станет в Волынь идти. Какие гусли без рук-то… Так же вот сяду где-нибудь и буду жальные петь. Подайте монетку, люди добрые, а то я, бедный, как с березы упал, так умишко весь и вылетел… Ну нет уж! Зря меня, что ли, Баюном кличут? Меня сам князь слушать желал! А он поразборчивей тебя будет, морда серая!»

И Баюн запел. Он пел все подряд: и обрядовые песни на хороший урожай, и свадебные, и застольные здравницы, и печальные сказания про несчастливую любовь… и по шажочку, по шажочку придвигался все ближе к зверю. Когда до него оставалось шагов десять — а цепь-то все еще была не до конца натянута! — Баюн перешел с песен на уговоры.

— Ты ж мой серенький волчок, дай поглажу за бочок… Ай ты славный… Кто ж тебя петь учил, волчок? Я давеча ночью слышал. Красиво поешь! Как я тебя освобожу, да ты побежишь домой в леса свои родные… А покуда послушай, как я из родного своего села да в сам Златогорск отправился, и там на торговой площади самому князю пел! Там чудес видимо-невидимо…

Диво! Волк сперва рычать перестал. Затем сел. Потом и вовсе лег, и Баюну смотрел прямо в лицо, уже не щерился. Как будто и правда слушал! Тут Баюн, осмелев, вынул из поясного кошеля гребешок — серебряный, княгиней подаренный.

— Негоже тебе такому лохматому ходить. Расчешу я тебя, причешу…

Когда гребешок коснулся волчьей шерсти, зверь вздрогнул и вдруг вздохнул всей грудью. Даже взгляд, прежде злобный, потом настороженный, стал вдруг осмысленным и почти приветливым, но Баюну недосуг было вникать. У него на самом-то деле поджилки тряслись от страха. И все-таки рука, точно жившая сама по себе, отдельно от всего тела, продолжала касаться гребешком серой жесткой шерсти. Потом пальцы осторожно нащупали шнурок…

Баюн еще нес какую-то околесицу, поворачивая ключик в железном замке. Придержать ошейник он не догадался, и тот, расстегнувшись, звякнул вместе с цепью об землю. На мгновение повисла тишина — и волк наконец понял, что свободен. Он неуловимым движением вскочил, глянул было на оторопевшего Семинога, вжавшегося в калитку… и, легко перемахнув забор, исчез в дорожной пыли.

— Ты… Ты! Ступай-ка отсюда прочь! — хрипло сказал Семиног, все еще прижимаясь к деревянному забору, точно пытаясь полностью с ним слиться. Лицо у него было серым от страха.

Баюну стало смешно.

— Я-то уже ухожу. А только, знаешь, видал я колдунов и получше…

***

К вечеру Баюн сбавил шаг и задумался о ночлеге. На этот раз ночевать придется в лесу. Не беда: время стоит теплое, пышных елей вокруг пруд пруди… Надо только от дороги подальше отойти. Но так, чтобы поутру не заблудиться…

Только вот далеко уйти он не успел. Из сгущающихся сумерек вдруг выросло трое здоровенных мужиков, да таких, что сразу делалось ясно: шутки шутить они не любят. Эх, правду, видать, Семиног говорил… или сам с шайкой сговорился — за волка отомстить? Кто ж его теперь разберет…

— Ты, парень, глазами-то не зыркай. Мешок давай, чего у тебя там?

— Чего-ничего, а чем богаты, тем и рады. Вот, люди добрые, свистульки-птички, надобно? Берите, я себе еще наделаю, звонких да… — зачастил Баюн, подражая скоморохам на торгах. Но публика нынче подобралась неподходящая. Его грубо тряхнули, нащупали припрятанный поясной кошель. Удар кулака под дых — не очень-то сильный, надо заметить! — согнул Баюна в три погибели. Скрючившись, он отшатнулся в сторону, пытаясь уклониться от следующего пинка, но никакого пинка не последовало. Трое лиходеев вдруг побросали и мешок, и сорванный уже кошель и сбились в кучу, отчаянно озираясь. Баюн кое-как прокашлялся, разогнулся… Рядом с ним стоял давешний волк. Стоял, смотрел на тех троих и улыбался.

Тот, что приказал Баюну отдать мешок, ловко выхватил из сапога длинный охотничий нож. Баюн хотел крикнуть, предупредить, но не успел даже открыть рот. Волк метнулся прямо с места. Что там дальше произошло, Баюн не разглядел даже краем глаза, но через мгновение двое людей с криками бежали прочь, третий — со стонами и руганью — ковылял следом, прижимая на бегу искалеченную руку. Похоже, боль еще не догнала его сознание. Ничего, потом догонит.

Зверь подошел, заглянул в глаза.

— Э… Спасибо тебе, волчок. Век помнить буду. Верно Семиног сказал — непростой ты…

Тот в ответ обжег таким взглядом, что стало ясно: имени Семинога произносить не нужно. Никогда.

— Вещи-то собери, певец, — прозвучал вдруг хоть и хрипловатый, но определенно женский голос.

Баюн открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Присмотрелся к зверю в лунном свете.

— Во дела! Волколачья девка! Первый раз такое диво вижу.

— А будешь грубыми словами разбрасываться, то и последний, — фыркнула волчица.

— Прости дурака. Не со зла я… Ты кто такая, скажи? Как величать-то?

Волчица помолчала, затем неохотно ответила:

— Нет у меня больше того имени, что отец с матерью дали. Зови Быстрицей — не ошибешься. Меня только ветер обогнать может…

Баюн наскоро устроил шалаш под елью, развел костер — Быстрица не возражала против огня. Он хотел поделиться с ней остатками обеда, а то и вовсе предлагал перекинуться в человека, но волчица наотрез отказалась.

— Но ты и вправду… оборотень?

— Вправду. Не такой, как у вас рассказывают, ну да это не важно. И спасибо тебе, Баюн-певец: если б ты меня тогда не спас, никто бы уже не сумел спасти. Месяц на исходе был, как я на железной цепи сидела. Человеческий разум во мне помутился, железо сил лишило, а лесные духи мне ничем помочь не могли: они меня в этом ошейнике даже не видели. Только твой голос добрый и пробудил, да еще…

Волчица осеклась, не договорила.

— Как же он тебя поймать сумел? Неужто взаправду колдун?

— Кое-что умеет, это правда. Приметил меня да подсыпал травы-белокрылки — она для нас как сон-трава у людей, а я и сама не знала… Вот и попалась.

— Приметил, говоришь… Дом-то есть у тебя? Не пойдешь туда?

Быстрица понуро смотрела в огонь.

— Есть у меня тайный схрон. А дом… Не вернуться мне домой, пока кто-то из прежних родичей меня сам не найдет да не позовет. Либо если кто заново породниться не захочет, — совсем тихо добавила волчица.

— А знают они, где тебя искать-то?

— Знали, да, верно, позабыли. Как ты меня освободил — я перво-наперво туда пустилась… Никто не звал меня там, никто не ждал. Горлица только летала… Ну а коль там я не нужна, останусь лесу служить, как прежде служила.

— Это как же? — удивился Баюн. Вот уж действительно, не так у них в деревне о волколаках сказывали.

— Людей лихих прогоняю, от пожаров лес берегу, детенышей осиротевших выхаживаю… Мало ли дел! Ты-то, Баюн-певец, куда собрался один?

— В Волынь. У старого гусляра мастерству учиться.

— Поближе-то гусляров не нашлось, что ли? — насмешливо фыркнула волчица. — Почитай, в каждой деревне как-то играют…

— Так то «как-то», а я хочу так, чтобы душа в гуслях пела… Слыхал я твою песню, Быстрица-волчица. Думаю, ты меня понимаешь…

***

Не так уж далек был оставшийся путь до славной Волыни. Быстрица, однако, решила пройти его вместе с Баюном.

— Провожу тебя до ворот, там уж распрощаемся.

Солнце еще высоко стояло на небе, когда показались городские стены. Скоро, скоро можно будет пообедать, отдохнуть и найти старого Словишу, и начнется у Баюна — помогите, Боги! — новая жизнь…

Жаль было прощаться с Быстрицей, но куда волку в городе? А человеческий облик она принимать по-прежнему наотрез отказывалась. Что ж, такова, видно, судьба. Ничего. Из города выйти, в лесу ее позвать — придет ведь, услышит…

— Стой. Что это? Слышишь, никак тревога! — волчица замерла посреди тропы. Шерсть вздыбилась у нее на холке.

Баюн прислушался. Что-то… Что-то, кажется, слышно…

— Пойдем поближе. Здесь мы ничего не узнаем.

— Куда уж ближе-то, и так почти к самой стене подошли, — прошептала Быстрица. Баюн смотрел на нее с беспокойством: отчего так взволновалась? Что почуяла?

— Обожди здесь, я схожу, разузнаю и вернусь, — предложил он. Бегать туда-сюда не хотелось совершенно, но выбора, кажется не оставалось. Если только…

— Закрой глаза и поклянись всеми Богами, которых чтишь, что не будешь смотреть. Клянешься?

— Клянусь, — вздохнул Баюн и зажмурился.

Волчица метнулась в сторону — он почувствовал ветерок и услышал шорох листьев — и почти сразу же его ладони коснулась маленькая рука.

— Смотри перед собой. Идем, ну же! — проговорил знакомый голос.

Нельзя совсем уж не видеть человека, если он идет рядом, да еще держится за твою руку. Баюн и видел — нарочно, конечно, не смотрел — что подле него, чуть позади, идет девушка ростом ему по плечо, поверх платья вся закутанная в широкую шаль. Его так и подмывало скосить глаза и чуточку замедлить шаг, но обижать волчицу заради пустого любопытства не хотелось.

Вот уже не надо стало прислушиваться, чтобы расслышать тяжелый, тревожный гул била. Наконец и ворота впереди…

— Скажите, добрые люди, что за беда случилась в городе? — спросил Баюн у сновавших возле ворот горожан.

— Как же! Прибыл гонец из Златогорска. Напало вражеское войско, князь подмогу кличет!

Быстрица за плечами Баюна испуганно охнула и чуть не сползла по стене.

— Ты чего? — удивился тот. — Сюда никто не сунется. Видишь, Серебрянка тут совсем сумасшедшей делается. А мост убрать — дело нехитрое. Да и войско, говорят, у князя хорошее, отстоит Златогорск!

— Прощай, Баюн-певец. Ты птица вольная, ни князю не служишь, ни другому кому. Ступай, ищи своего мастера-гусляра, и пусть… пусть не умолкает твой голос долгие годы. А мое место там. Пригожусь я еще Златогорску. Прощай!

Только что стояла, держала за руку — и вот уж платье мелькнуло за воротами, а миг спустя серая тень помчалась по дороге обратно в лес.

***

Баюн ошеломленно озирался, не очень понимая, что происходит. Куда, зачем она? Какое дело волчице-лесному оборотню до людской свары? Да и как же она там? А если железо в нее попадет?

Ноги тем временем несли вперед, к быстро пустевшему постоялому двору. Служанки вынесли Баюну миску похлебки да яичницу с овощами, хороший ломоть хлеба, стакан кваса…

— Суровы Боги к златогорскому князю Володару, что и говорить. Сперва дочь потерял, теперь вот войско вражье пришло, — заметил словоохотливый хозяин двора.

— А что, почтенный, случилось с его дочерью? — удивился Баюн, слыхом не слыхивавший о поисках пропавшей княжны.

— Как же! Постигло Дарину Володаровну несчастье: потерялась, говорят, в лесу, и многие отважные витязи отправились ее искать, да только пока никто не сыскал. А еще, — продолжил он шепотом, — сказывают, будто девять лет назад сам он ее отвел в лес, потому как довелось ему в священной роще убить волчонка, и таково было наказание. А нынче должна была княжна воротиться, но не воротилась… Но тут уж, любезный гость, не поручусь — может, злые языки болтают попусту…

Волчонок. Княжна. Златогорск. Быстрица, которая не может вернуться домой, пока ее не найдут и не позовут. Или заново не породнятся.
Вот почему она бросилась назад — там не просто людская свара, там ее родной город, ее отец и мать…

— А еще ты спрашивал, любезный гость, где найти старого Словишу, гусляра. Живет он в самом дальнем доме по улице, что от ворот прямо-прямо, никуда не сворачивая. Ты бы поспешил к нему, потому что он, говорят, стал совсем стар и выживает потихоньку из ума…

Верно сказано: близок локоть, да не укусишь. После всех пройденных дорог осталась самая малость — всего-то по прямой улочке до последнего дома. И то правда, что Баюн никому не служит, да и воин из него никудышный. Да и как ему до Златогорска-то? Снова седмицу в пути терять? Это Быстрица серой молнией по лесу носится. И сейчас, наверное, несется. Туда, в гущу, одна, и думает, что ее все покинули. Она не видала князя, не слыхала печального голоса княгини и не знает, что все ее ищут — только не догадываются, кого следует искать…

— Так что, любезный гость, нужна ли тебе комната для ночлега? Или ты прямо сейчас отправишься на розыски?

Баюн расстегнул поясной кошель и нащупал единственную ценную вещь, которая там была.

— Прямо сейчас отправляюсь, почтенный. Скажи, нет ли у тебя хоть какой-нибудь лошади?

На стол лег тяжелый серебряный гребень, украшенный самоцветами.

Трактирщик помолчал, переводя взгляд с гребня на Баюна и обратно.

— Я дам тебе лошадь. Ежели князю на подмогу собираются даже певчие птицы вроде тебя — верно, он стоит того. Надеюсь, парень, что ты вернешься оттуда живым.

***

О той битве рассказывают до сих пор. Говорят, князь был ранен, и его воины начали терять веру. Говорят, старый мастер Словиша одним из первых, как услышал про беду, попросил отвезти его в Златогорск и в бою пытался воодушевить людей своей игрой. Но скоро рожок выпал из его ослабевших рук. Люди же сочли это плохим знамением, и страх закрался во многие души.

Бой кипел у самых городских стен. И вдруг из леса выскочила огромная волчица и бросилась на защиту Златогорска. Как заколдованная, носилась она грозной молнией, успевая и нападать, и уворачиваться от стрел. Княжеское войско получило передышку, но на волчицу обрушилась вся мощь врага. Все же недолго бы она продержалась — и тут-то случилось главное чудо.

Добрый гнедой конь принес всадника. Этот всадник не трогал поводья: он встал на стременах и заиграл на своей двойнице, и — хотите верьте, хотите — нет, но звучала она так, будто в ней слились голоса всех рожков и свирелей в мире. Столько силы было в этой песне, что отчаявшиеся было воины поднялись, как один, и ринулись в бой.

Выстояли люди, выстоял город. А на стягах Златогорска с тех пор часто изображают волчицу и рядом с ней — свирель.

***

Баюн едва нашел ее после битвы. Волчица лежала на берегу ручья, в котором отражалось заходящее солнце, положив голову на лапы. Она не пожелала обернуться на звук шагов.

— Твой отец искал тебя. Да ты тогда была в плену, сидела на цепи. Он отправил на поиски витязей — но они не ведали, кого ищут. А я тебя и не искал, случайно повстречал, а потерять не хочу. Пойдешь ли за меня, Дарина-волчица?

Вздохнул лес, качнул еловыми лапами.

Баюн сморгнул: у ручья стояла девушка, милая и пригожая. А глаза знакомые, зеленые, хитрыми искорками посверкивают.

— Коли пойду — волчицей мне уже не бывать. Обычной девкой стану, не волколачьей. По нраву ли тебе такая жена будет? Аль, может, заскучаешь?

— Я-то не заскучаю, — в тон ей ухмыльнулся Баюн. — А только жаль, соседке моей не похвастаться будет. Очень уж Гроза Неждановна переживала, хотела, чтоб я девку хорошую нашел. То-то бы она обрадовалась! Любая ты мне по нраву, Даринушка, — совсем другим голосом, мягким и ласковым, продолжил Баюн. — Я, вишь, не князь и не боярин, не витязь знатный. Но...

— Но не князья и не витязи меня спасли. С тобой и счастье мне, — улыбнулась Дарина. — Пойду за тебя, Баюн-певец!

Среди елей вдали неслышно пронеслась сизая горлица.

Инга Фельтен https://dzen.ru/fiamminga