А рядом, будто две обезумевших мельницы, танцуют два меча двух суровых воинов. Один высокий, в белой тунике и с несуразно огромным золотым ключом на поясе. Второй маленький и тщедушный, в монашеской рясе из грубого льна. Кажется, этот небесный отряд способен сдерживать бесчисленные полчища неограниченно долго. Но тут по земле проходит ощутимая дрожь. Под ногами адских тварей возникают и расходятся в стороны глубокие трещины и служители сатаны с визгами валятся вниз, в жерло возникающего каньона. Огромная когтистая лапа появляется из пылающей пучины и хватается за край трещины, за ней поднимаются два рога размером со слоноподобное существо, только что казавшееся таким огромным, а за ними и голова обладателя исполинских рогов тоже показывается над землей. Пылающие огнем, криво посаженные глаза, провалы ноздрей на безносой морде, глубокие морщины, полная кривых зубов пасть - монстр вселяет в нападающих даже больший ужас, чем в защитников. Приспешники Люцифера разбегаются кто куда, многие оканчивают свой путь в продолжающих расходится в стороны трещинах. Существо с громогласным рыком лезет из провала. Его тело и широкие шипастые крылья покрыты спутанной и грязной козлиной шерстью, на груди в неопрятных проплешинах проглядывает дряблая, сухая кожа. Защитники замерли в изумлении. Монстр, пользуясь их замешательством, с размаху накрывает высокого и низкого воина огромной пятерней. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Я сижу на белой траве, по небу плывут белые облака, с белых берез легкий ветерок срывает белые листья и несет их к высокой золотой ограде, украшенной помпезными вензелями. В воздухе разлиты звуки арфы, хотя никто не играет. Так, стоп! Это же уже было! Откуда-то сбоку доносятся звуки битвы: звон клинков, крики боли, взрывы. Снова иду в ту сторону. Знакомая сцена начинается с того же момента - бескрайняя толпа монстров, небольшой отряд защитников, как бывалые работники мясокомбината, нарезают противников на стейки. Нужно помочь! Со всех ног бегу к ним. Земля уже начинает дрожать, а до ворот еще метров сто. Начинают расходится трещины, когда я преодолеваю половину оставшегося пути по белой, будто выкрашенной известкой, траве. Из пропасти поднимается рогатая голова и в этот момент я хватаю высокую золотую створку. Дергаю на себя, раздается мелодичный звон, створка трясется, но не открывается. Массивный навесной замок переливается золотом и не дает воротам открыться. Со всей возможной скоростью лезу вверх, чтобы перемахнуть высокие ворота. Уже касаюсь верхушки, остается только подтянуться и перемахнуть на другую сторону. Поток воздуха обдает меня вонью козлиной шерсти, это огромная лапа опустилась на землю, раздавив двоих защитников. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Я сижу на белой траве, по небу плывут белые облака, с белых берез легкий ветерок срывает белые листья и несет их к высокой золотой ограде, украшенной помпезными вензелями. В воздухе разлиты звуки арфы, хотя никто не играет. Вскакиваю на ноги и бегу. Полчища монстров, битва, золотые ворота в форме арфы. Ору изо всех сил:
Высокий оборачивается на крик. Это старик с аккуратно подстриженной бородой и седыми, волнистыми локонами. Он смотрит с удивлением, но не торопится мне навстречу.
-Вас убьют! Откройте скорее!-бегу и ору. Высокий, после недолгого колебания, делает шаг навстречу. Но тут начинает дрожать земля и он оборачивается на звук. Я подбегаю к воротам и продолжаю орать, но ему не до меня - он вместе со своим маленьким напарником, задрав голову, смотрит на поднимающегося из расколовшейся земли гиганта. Продолжаю кричать и трясти ворота. Огромная лапа опускается на двух защитников. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Вскакиваю с белой травы и бегу на звуки битвы. Что есть силы ору:
-Ради бога, откройте! Откройте, бога ради! Я послан богом! Меня послал бог!
На эти отчаянные вопли высокий реагирует быстрее. Разворачивается и идет к ограде. Мелкий тоже оборачивается. Это ребенок лет десяти со строгим и воинственным взглядом. Глянув на меня полсекунды, он отворачивается и возвращается к битве. Задыхаюсь и хриплю, пытаясь бежать и орать:
Бодрый старик с некоторым сомнением, но все же начинает возиться с замком, не реагируя на происходящее за его спиной. А там уже снова поднимается отвратительная рогатая морда. Когда я подбегаю к воротам, замок уже лежит на земле. Толкаю створку, она с мелодичным скрипом распахивается. Бросаюсь к маленькой фигуре, на которую уже падает огромная лапища. Отталкиваю маленького монаха, он кубарем отлетает в сторону, такой неожиданно легкий. Лапа монстра опускается на меня. Тело взрывается болью. Мое угасающее сознание успевает увидеть, как вторая лапа монстра опускается на ребенка в монашеской рясе. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Я сижу на белой траве, по небу плывут белые облака, с белых берез легкий ветерок срывает белые листья и несет их к высокой золотой ограде, украшенной помпезными вензелями. В воздухе разлиты звуки арфы, хотя никто не играет. Наслаждаюсь ощущениями в собственном теле. Трава мягкая, на ощупь похожа на бархат. Воздух свеж и наполнен легким цветочным ароматом. Где-то далеко слышны звуки битвы, но мне не до них. Падаю спиной на мягкую землю, любуюсь белым небом и плывущими по нему облаками. Прекрасная лебедь, миленький котик. А вот там, сбоку, будто бы табун лошадей резвится на лугу. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Вскакиваю, бегу, кричу. Распахиваю створку, прыгаю к маленькому монаху, хватаю его в охапку и отскакиваю в сторону. Лапа монстра с грохотом опускается в нескольких сантиметров от нас. Вскакиваю на впечатавшуюся в землю лапу, рядом с грохотом бьет о землю вторая. Отбираю у ошалевшего ребенка меч, отталкиваю его в сторону, бегу по кисти к запястью, потом к локтю. Монстр поднимает руку, опора уходит из-под ног, лечу вниз. Сверху меня накрывает другая лапа с такой силой, что даже не успеваю почувствовать боль. Какое-то время падаю в пустоте, затем пустота рассыпается на части и схлопывается.
Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, подхватываю, отбираю, отталкиваю, бегу по кисти, запястью, локтю. Монстр трясет одной лапой, второй пытаясь меня прихлопнуть. В шаге от локтя прыгаю, монстр бьет одной лапой по другой и воет от боли. Приземляюсь на локоть второй руки монстра, подтягиваюсь, ползу. Монстр взмахивает лапой вверх, в верхней точке взмаха отталкиваюсь, лечу к отвратительной голове адского отродья. Метко залетаю прямо в пасть чудовища, огромные острые зубы под аккомпанимент довольного урчания разжевывают мое умирающее тело. Чудовищными спазмами невыносимой боли мир рассыпается на части и схлопывается.
Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, спотыкаюсь, падаю, умираю под гигантской лапой. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Вскакиваю, бегу, кричу, толкаю не ту створку, не успеваю, лапа прихлопывает маленького монаха. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, подхватываю, отбираю, отталкиваю, бегу по руке, перепрыгиваю на другую, отталкиваюсь в верхней точке немного под другим углом, лечу ко лбу монстра, он задирает голову и у меня получается удержаться, ухватившись за его вонючую шерсть. Взмахиваю мечом и со всей накопленной за бессчетное количество попыток злобой вонзаю его в глаз твари. Рев. Монстр раздирает лицо когтистыми лапами, но я уже отскакиваю в сторону и вонзаю меч во второй глаз. Монстр валится на спину, бьется головой об острый край образовавшейся в земле трещины и падает в пылающую бездну. В последний момент успеваю ухватиться за край обрыва, подтягиваюсь, вылезаю. С довольной улыбкой машу рукой старику с ребенком и сгрудившимся вокруг них ангелам. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Сижу на белой траве, по небу плывут белые облака, с белых берез легкий ветерок срывает белые листья и несет их к высокой золотой ограде, украшенной помпезными вензелями. В воздухе разлиты звуки арфы, хотя никто не играет. Сколько еще оборотов сделает эта странная карусель? И почему победа над монстром не разорвала это кольцо? “Отрок Геннадий”-так сказал настоятель. Здесь райские врата, а дед с ключом - это, видимо, апостол Петр. А мальчишка в балахоне - мой Генка? Мир рассыпается на части и схлопывается.
Вскакиваю с белой травы, по многократно повторенному маршруту распахиваю ворота и выдергиваю мальца из-под лапы монстра, трясу его:
-Гена, что происходит?
Голубоглазый малец смотрит с удивлением:
-Гена?
Тяжелая когтистая лапа накрывает нас. Мириадой осколков страдания мир рассыпается на части и схлопывается.
Новая попытка. Трясу мальца:
-Как тебя зовут?
-Афанасссмотри!
Мне незачем смотреть на падающую сверху лапищу. В этот раз уже не успею отпрыгнуть. Вулканом боли, к которому невозможно привыкнуть, мир рассыпается на части и схлопывается.
Я сижу на белой траве. Значит, Афанас или Афанасий. Может быть, это по-прежнему мое сознание и мои демоны? Встаю и иду в противоположную от поля битвы сторону. Рай, если это он, пуст. Безмятежный и мелодичный шелест березок от дуновения легкого ветерка, мелодичные звуки арфы, изысканные ароматы цветов, фруктов, трав. И никого живого. Метрах в ста впереди сквозь клубящуюся белую дымку очертания деревьев и травы постепенно блекнут и сливаются в сплошной молочный туман. Я подхожу ближе, но от этого не становится видно лучше. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Вскакиваю и бегу в сторону белого тумана. На этот раз удается подбежать почти к самой границе видимости - деревья здесь не имеют плотности, они, как облака в небе, состоят из белесой дымки, просто более плотной, чем та, что их окружает. Рука спокойно проходит насквозь. А еще чуть дальше пространство собирается в сплошную упругую молочную стену. Не успеваю толком поиграться с ней, мир рассыпается на части и схлопывается.
Значит, центр этого ожившего куска мятущегося подсознания там, среди битвы. Там и нужно искать ответы. Но там нет Геннадия. Или все-таки есть? В задумчивости дожидаюсь очередного витка.
Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, пытаюсь рассмотреть оружие ангелов. У них почти одинаковые мечи с крупной золотой гардой и широким золотым навершием, клинки с ребром посередине. Геннадий не такой, он с маленькой иконки в нашей деревенской церквушке. На потемневшей от времени и копоти свечей доске в простой оправе слабо проступала крылатая фигура, занесшая меч над головой. Старенький батюшка Никон часто рассказывал, что это архангел Михаил зорко смотрит и решает, тьма или свет перевешивают у тебя внутри. Этот его меч, кое-где побледневший, кое-где потемневший, плоско и просто изображенный на иконе, я и вспомнил, когда распорядитель спросил, какое оружие я выбираю. Его мне и выдали в затхлом подвале, где я ошалело ощупывал грудь и живот, которые стали неуловимо и неизъяснимо легче. Простой и прямой стальной меч с аккуратными, начищенными до блеска гардой и навершием, обмотанной гладкой кожей рукояткой и неглубоким долом по центру клинка. Выдали в дополнение к деньгам, дворянству и свадьбе с Софией, о которой я так отчаянно мечтал.
Ни у ангелов, ни у старика с ребенком таких мечей нет. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Сижу на белой траве. Почему? Почему победа над демоном не разорвала цепь? Может, не добил? Мир рассыпается на части и схлопывается.
Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, подхватываю, отбираю, отталкиваю, бегу по руке, перепрыгиваю на другую, прыгаю на голову, пробиваю один глаз, потом второй. Монстр валится обратно в разошедшуюся трещину. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Сижу на белой траве. В этот раз точно добил. Тогда почему? Ни одной мысли. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Сижу на белой траве. Почему? Мир рассыпается на части и схлопывается.
Сижу на белой траве. Почему? Мир рассыпается на части и схлопывается.
Сижу на белой траве. Почему? Мир рассыпается на части и схлопывается.
Сижу на белой траве. Почему? Потому что это не демон! Монстр не тот демон, которого нужно победить. Демон - это что-то внутри. Что-то, что не дает жить. До этого были чувство вины, потери и, видимо, потребность в одобрении. Как-то так. Значит и здесь какая-то моя внутренняя заноза, которая не дает расслабиться и пройти фазу принятия. Или Геннадия. То, что не дает ему успокоиться и пустить меня. Монстр не демон… Мир рассыпается на части и схлопывается.
Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, бросаюсь к одному из ангелов. Он увлечен битвой, поэтому легко выдергиваю крест из его руки, прыгаю к монстру. Рубящий удар в спину невиданной силы косо делит меня на две неравные части. Сквозь боль и гаснущее сознание вижу, как нижняя часть делает еще несколько нелепых шагов и заваливается на бок. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, выхватываю крест, кувыркаюсь в бок, еще раз в другую сторону, отталкиваю маленького монаха, уворачиваюсь от лапы и бегу по лапе монстра. Перепрыгиваю на другую, соскакиваю на плечо монстра и прикладыааю крест к его виску. Дикий рев. Бугристая, морщинистая кожа сереет и осыпается пеплом. Вместе с распадающейся грудой серой пыли падаю вниз, успеваю уцепиться за край пропасти, откашливаясь и отплевываясь от серой взвеси. Мир рассыпается на части и схлопывается.
Вскакиваю, бегу, кричу, распахиваю, подбегаю к мальцу, отталкиваю его, но не трогаю меч. Прыгаю на лапу монстра без оружия, бегу, перепрыгиваю на другую, в верхней точки спрыгиваю, приземляюсь на плечу, подскакиваю к голове, обнимаю огромное ухо, с пробивающимися пучками воняющих козлятиной волос. Шепчу в покрытую зеленоватой серой дыру:
-Покайся, брат. Он простит.
Дрожь проходит по всему телу монстра. Он удивленно мычит. Повторяю:
-Покайся, брат. Тебе есть за что каяться.
Мир рассыпается на части и схлопывается.
Сижу на красной скале. Передо мной огромное плато, разделенное надвое золотым забором. За забором белая трава и белые деревья, перед забором замерли в пылу битвы ангелы, старый апостол, юный монах и бесчисленное море разномастных монстров. Рядом со мной сидит демоненок в монашеской рясе. Два крохотных рога еле-еле пробиваются у него на лбу, из-под рясы выглядывает кисточка хвоста. Его кожа не совсем кирпичная, скорее он мулат с легким оттенком ржавчины. И человеческие глаза - голубые, с белыми белками. У демонов часто зрачки красные, а белки пожелтевшие, будто от хронического гепатита.
Демоненок всхлипывает:
-Ты думаешь, я не каялся? Он не слышит.
Молчим. Я вспоминаю свои молитвы в родной деревне, демоненок тоже о чем-то думает. Говорю:
-Знаешь, это не всегда получается в одиночку. Даже самый лучший психолог не может лечить сам себя, методики просто не работают. Нельзя же, например, самого себя защекотать. Здесь тоже нужен второй. Кто-то, через кого бог увидит твое покаяние. Давай попробуем.
Демоненок недоверчиво смотрит на меня исподлобья, затем тихо произносит:
-Ты не священник, так нельзя. Я бы исповедался апостолу Петру, но он не станет меня слушать.
Смотрю на застывшего в боевой позе старца с огромным ключом на поясе. С такого расстояния он еле различим, маленькая белая фигурка вдали. Качаю головой:
-Это все морок. Настоящие здесь только мы с тобой. Так что я - лучшее, что у тебя сейчас есть.
Демоненок прикрывает рот руками, потом начинает пятиться от меня:
-Это ты, нечистый, сбил меня с праведного пути! Изыди! Изыди, дьявол!
Довольно странно видеть пятящегося от тебя демоненка, крестящего тебя и кричащего: “Изыди!” Мир вибрирует и идет трещинами.
Передо мной внутренний ребенок личности девятнадцатого века. Все должно быть проще. Встаю перед демоненком на колени:
-Прости меня, Геннадий, ибо не ведал я, что творил.
Демоненок застывает и мир застывает вместе с ним. Осторожно продолжаю:
-Я принимаю этот грех и на страшном суде засвидетельствую, что твоя душа невинна, а все зло на мне.
Кожа демоненка светлеет, рожки медленно рассыпаются забавными русыми копнами волос, кисточка хвоста куда-то пропала. Передо мной ребенок лет тринадцати, по его щекам текут слезы, он говорит дрожащим голосом:
-Мне есть за что каяться.
Киваю:
-Тебе есть за что каяться, но не за это. И ты сможешь покаяться, обещаю.
Мир рассыпается на части и собирается снова.
Мы сидим на твердых камнях колодца во дворе небольшого монастыря. Прохладный ветер со скрипом шевелит ставни узких окошек. Здесь никого, кроме нас. Геннадий, все еще в образе тринадцатилетнего монаха, задумчиво смотрит вперед. Рискую спросить:
-Почему Афанасий?
Геннадий слегка дергает головой, будто стряхивает какие-то мысли. Странно смотрит на меня:
-Ты кто?
Значит, обнулились. Ладно, начнем все сначала.
-Меня зовут Игорь и я продал душу дьяволу.
Звучит, как приветствие на собрании анонимных чертей. Геннадий молчит, ждет продолжения. И я продолжаю:
-А ты Геннадий, мой праведник. Твоя душа заключена в меч, которым я рублю разных адских тварей.
Геннадий улыбается:
-Как же я в мече, когда я здесь? И какой же ты черт, черти рогатые и с хвостами. А ты усталый и одет как паяц.
-Как паяц?
-Ну а кто еще напялит полуробу и синие портки и будет говорить то, чего нет? Только дурачок площадный.
Оглядываю свою толстовку и джинсы. Значит, дурачок площадный, ну-ну. Переспрашиваю:
-Ладно, паяц так паяц. А все-таки почему Афанасий?
Геннадий хмурится:
-Что, “почему Афанасий”?
-У райских врат битву с дьявольской ордой приняли ангелы, апостол Петр и отрок Афанасий. Ангелы и апостол понятно, а почему Афанасий?
Геннадий хмурится:
-Не может случится битвы у райских врат. Бог не допустит.
Ироничное “бог мертв” чуть было не срывается с моих губ, но я успеваю остановиться на кривой усмешке и говорю другое:
-Что это за место?
Геннадий оглядывается:
-Эта наша обитель, здесь отроки готовятся принять великую службу во имя господа.
Уточняю:
-И в чем она заключается?
-Нас пока не посвятили. Нужно усердно молиться, не пускать дьявола в душу и истово верить. Тогда самых достойных из нас примут в ряды посвященных.
Молчим. Я не могу понять, в чем здесь демон. Ну обитель, ну посвящение. Просто воспоминания?
Тихо шелестит листва, кружась по вымощенному кривыми булыжниками дворику. Солнце белеет размазанной кляксой за темно-серыми облаками. Неровно чернеющие деревянные стены обители нависают со всех сторон. Будто это не внутреннее пространство монастыря, а дворик для прогулок заключенных.
-Тебе не хочется быть посвященным, да?
Геннадий смотрит с удивлением:
-Как можно этого не хотеть? Служение господу есть высшее блаженство и наиболее достойный путь земной пред жизнью вечной.
Киваю:
-Значит, переживаешь, что тебя не сочтут достойным?
Геннадий поджимает губы:
-Сочтут.
-Тогда что?
Маленький монах смотрит немного раздраженно:
-Что “что”?
-Что тебя тревожит.
Геннадий молчит некоторое время, потом смотрит мне в глаза:
-Меня ничего не тревожит, я отдал себя воле господа.
Непробиваемый. Геннадий бросает:
-Славная беседа. Но мне пора.
Встает и уходит в одну из дверей монастыря, чтобы тут же выйти из соседней, подойти к колодцу и сесть рядом со мной. Произношу:
-И снова здравствуй, Гена.
Ребенок сурово смотрит мне в глаза:
-Отрок Геннадий. А ты кто?
Ну поехали по-новой.
-А я Игорь.
-Почему ты здесь?
Пожимаю плечами. Геннадий говорит задумчиво:
-Здесь никого нет даже из братии. А ты чужой. Кто тебя пустил?
Снова пожимаю плечами:
-Видимо, ты.
Геннадий отворачивается и смотрит в серое небо:
-Я не мог, у меня нет ключей.
Думаю, что еще сказать. Геннадий встает:
-Славная беседа, но мне пора.
Встает и идет к одной из дверей, я за ним. Он заходит в дверь, я вхожу следом и выхожу во внутренний двор монастыря. Посреди двора каменный колодец, на его краю сидит странный человек в черной полуробе и синих портках. Право слово, будто блаженный на ярмарке. И взгляд такой, с чудинкой. Сажусь рядом. Кем бы он ни был, его пустили в монастырь, а значит он мне брат. Проявлю смирение. Чудак вопрошает:
-Почему Афанасий?
Причем здесь отрок Афанасий? Тоска сжимает мое сердце, я не в силах ответить, даже несмотря на все свое смирение, а потому произношу иное:
-Ты кто?
Странный человек отвлекается и отвечает:
-Меня зовут Игорь и я продал душу дьяволу.
И правда, блаженный. Что еще чудного скажет? И он говорит:
-А ты Геннадий, мой праведник. Твоя душа заключена в меч, которым я рублю разных адских тварей.
Не могу сдержать улыбку:
-Как же я в мече, когда я здесь? И какой же ты черт, черти рогатые и с хвостами. А ты усталый и одет как паяц.
-Как паяц?
-Ну а кто еще напялит полуробу и синие портки и будет говорить то, чего нет? Только дурачок площадный.
Он взирает на свое облачение, будто впервые его увидел. А потом переспрашивает:
-Ладно, паяц так паяц. А все-таки почему Афанасий?
Больно, гоню образы прочь, держу себя в узде, как учили:
-Что, “почему Афанасий”?
-У райских врат битву с дьявольской ордой приняли ангелы, апостол Петр и отрок Афанасий. Ангелы и апостол понятно, а почему Афанасий?
Что он несет?! Отвечаю:
-Не может случится битвы у райских врат. Бог не допустит.
Он шевелит губами, осекается и переводит тему:
-Что это за место?
Я и сам рад сменить тему:
-Эта наша обитель, здесь отроки готовятся принять великую службу во имя господа.
Он продолжает задавать свои чудные вопросы:
-И в чем она заключается?
-Нас пока не посвятили. Нужно усердно молиться, не пускать дьявола в душу и истово верить. Тогда самых достойных из нас примут в ряды посвященных.
Молчим. Может быть, побольше поведать ему о служении? Это для братии все ясно как день, а чужаку нужно разъяснять, будто дитю малому. Подумываю, с чего начать, но он спрашивает первым:
-Тебе не хочется быть посвященным, да?
Опять несусветная глупость:
-Как можно этого не хотеть? Служение господу есть высшее блаженство и наиболее достойный путь земной перед жизнью вечной.
Он кивает:
-Значит, переживаешь, что тебя не сочтут достойным?
Оскорбление или глупость? Он глупец, значит глупость. Бросаю короткое:
-Сочтут.
-Тогда что?
Уже хочется нагрубить, сдерживаю порыв и играю в его игру:
-Что “что”?
-Что тебя тревожит?
Ну да, так я тебе все и выложил. Ты не батюшка, чтобы тебе раскрывать сокровенное:
-Меня ничего не тревожит, я отдал себя воли господа.
Пора это прекращать. Встаю:
-Славная беседа. Но мне пора.
Иду к двери в коридор с кельями, чтобы немного передохнуть и обдумать этот разговор. Распахиваю дверь и выхожу во внутренний двор монастыря. Посреди двора на камнях каменного колодца сидят двое - черт Игорь и отрок Геннадий. Подхожу к ним с приветствием, но мои легкие исторгают лишь порыв ветра, который колышет скрипучие ставни. Не желаю слушать их странный разговор, взмываю вверх призрачной тенью, оставляя внизу монастырь, колодец и двух таких непохожих друг на друга собеседников. А там, наверху, меня ждут белые облака, бесконечная синь неба, космическая чернота, отблески далекого света в темной и мокрой трубе, отполированные водой камни, звуки вращающегося ворота, кое-где подгнившее деревянное ведро, обтянутое узкой полоской металла, смех двух мальчишек лет десяти, их лица, серые и неразличимые из-за яркого диска солнца за их макушками. Я вода, булькающая и немного выплескающаяся от ударов ведра о стенки колодца. Ворот скрипит и крутится, меня несет все выше. Тоненькие руки ребенка тянутся ко мне, я ощущаю их мягкость своими капельками, стекающими по стенке ведра. Две слабые ручки не могут удержать ведро со мной и им на помощь приходят еще две, такие же мягкие. Детские. В четыре руки мальчишки вытаскивают ведро из колодца, отвязывают и с трудом тащат на монастырскую кухня. Под суровым взглядом какого-то монаха они пыаются спрятать смех, но не могут сдержаться и прыскают снова. Монах качает головой и неодобрительно цокает. Один из мальчишек на ходу поднимает маленький камушек с земли и прячет его в кулачке. Остатки влаги на его ладошки смачиват камушек и я становлюсь им. Долго лежу в мягкой, теплой ручке. А потом мной рисуют на деревянной стене кельи. Верхний слой дерева сходит и я становлюсь соавтором прекрасного пейзажа. Там солнце, там река уходит за горизонт, там шумит хвойный лес. Там сидит белка размером с волка и медведь размером с хомяка. А в небе парят резкие галочки, то ли чайки, то ли грачи.
Потом мной стучат о стену в странном ритме. И с другой стороны кто-то отвечает на стук. Это похоже на азбуку морзе, но не она. Как-то проще. А потом меня пинают на пыльных булыжниках детские ножки. И снова детский смех, будто звенят колокольчики. А потом я снова в маленьком теплом кулачке и соленая влага сочится по мне сквозь детские пальчики. Теперь я слезы, смочившие кожу от глаз до подбородка. Шиканье монаха, мальчишка сдерживается изо всех сил. Не ревет, не хнычет. Но меня не сдержать, я солеными струйками теку по его щекам и яркое солнце сушит меня, рассыпаясь во мне тысячами отражений. А в них другой ребенок гордо целует крест и уходит в центре торжественной процессии, которую возглавляет настоятель в голубом одеянии, а замыкают монахи в черных робах. А я все теку двумя речками слез, высыхаю, рассыпаюсь отражениями и снова теку. Целое море слез. Я испаряюсь под солнцем, оставляя после себя маленькие кристаллики соли, собираюсь в темную тучу и выпадаю дождем на двоих, сидящих на краю колодца. Один маленький, задумчивый, настороженный. Другой высокий, с тоской в глазах и пощербленным ожогами лицом. Буду им.
Я неловко обнимаю сидящего рядом на краю колодца ребенка, он не сопротивляется. Слабый укол ревности немного отвлекает - ведь я с Геннадием больше двухсот лет, а плачет он по давно забытому другу. Но я отгоняю эти глупые мысли. Он меня и не знает человеком, а тот мальчишка стал другом, когда он был живой.
-Скучаешь по нему?
Геннадий отрицательно качает головой, хочет что-то сказать, но его губы предательски дрожат, а глаза блестят от подступающей влаги. Он прячет голову у меня на груди и беззвучно трясется. Я аккуратно глажу его по русой макушке. Из глубины моей толстовки доносится сердитое:
-Мне нечего больше терять.
Улыбаюсь и глажу взъерошенную макушку:
-Конечно же есть. Память о нем.
Сквозь всхлипывания слышу:
-Лучше забыть. Эта память мешает служению.
Глажу ребенка по спине:
-Ну-ну, как же мешает. А вдруг вы еще встретитесь.
Геннадий отстраняется и внимательно смотрит мне в глаза:
-А это возможно?
Пожимаю плечами
-Не знаю. Но я тебе помогу, обещаю.
Маленький монах наивно и доверчиво обнимает меня. Повторяю:
-Тебе есть, что терять.
Коричневые стены, голубое небо, желтое солнце, серый булыжник. Цвета начинают перетекать друг в друга, образуя забавные узоры, и растекаются в стороны.
