Над руинами Иллайи сгущались тяжёлые, ржавые сумерки. Воздух здесь всегда был на вкус как старая медь и дешёвое синтетическое масло — горький, пыльный, насквозь пропитанный гарью и безнадёгой. Гаг сидел на корточках у костра, разведённого прямо в корпусе старого, избитого осколками и изъеденного коррозией бронетранспорта. Машина, чудом пережившая три генеральных наступления и две волны «жёлтой смерти», давно умерла своей смертью и тихо остывала в ночи, пощёлкивая остывающим железом, словно жаловалась на бесконечную усталость.
Гаг лениво подбрасывал в огонь обломки лакированного дерева — остатки дорогого паркета, вытащенные из развалин чьего-то особняка. Зург и ещё двое «дикобразов» — бывших ополченцев, которые за эти пять лет превратились из пушечного мяса в молчаливых санитаров и охранников лазарета, — жадно вгрызались в чёрствые сухари. Они запивали их пустой, едва подкрашенной бурдой, которую по старой привычке гордо именовали чаем.
— Командир, — подал голос Зург, вытирая рот засаленным рукавом. — Вот вы всё в небо смотрите. Ждёте, что ли, кого? Парни в госпитале, когда в бреду валяются, болтают, мол, видели вы «призраков». И что будто вы сами из этих, из «призрачных»... Врут, небось? Какие там «призраки»?
Гаг усмехнулся, не отрывая взгляда от пляшущих углей. Пять лет назад он бы за такую дерзость сбросил Зурга с подножки грузовика, а то и всадил бы пулю в колено для острастки. Тогда он был капралом Гагом, элитным Боевым Котом Алайского Герцогства, стальной деталью великой машины Его Высочества. Тогда мир для него был прост и ясен: он делился на сектора обстрела, на приказы, которые не обсуждаются, и на мишени, которые не имеют имён.
Теперь он лишь поправил воротник своей выцветшей пятнистой куртки. На ней давно не было ни нашивок, ни блестящих пуговиц, ни имперских орлов — только въевшаяся соль пота и пятна от хлора.
— Ты, Зург, думаешь, что мир — это большая помойка, где одни крысы жрут других под присмотром Герцога, — тихо, почти шёпотом произнёс Гаг. Его голос звучал странно, словно он переводил мысли с языка, на котором здесь никто не говорил. — Я ведь тоже так думал. Верил, что за пределами устава — только хаос и враги. А потом я... побывал в одном месте. Там люди не знают, что такое замок на двери. Там не запирают дома, потому что воровать — это так же глупо, как пытаться украсть воздух.
Солдаты замерли. Зург перестал жевать, недоверчиво прищурившись.
— Это где же такое? — буркнул один из ополченцев. — За океаном, что ли? У этих... у «жёлтых»? Так у них, говорят, вообще людоедство.
— Дальше, — Гаг качнул головой, глядя на проступающие сквозь дым звёзды. — Настолько дальше, что вам и во сне не приснится. Там солнце не жжёт кожу, оно её ласкает. Там дома строят не из гнилых брёвен и холодного бетона, а из света и чистого стекла. И люди там... — он запнулся, мучительно подбирая слова. — Они не боятся. Понимаешь, Зург? Совсем. Они ходят по траве босиком, и им не нужно смотреть под ноги, чтобы не наступить на «прыгалку». Я сам в это не верил. Я злился, я плевался, я думал — это хитрая ловушка, декорации для допроса, психологическая обработка «призраков». А это была правда. Такая невыносимая, сияющая правда, от которой зубы сводит. Потому что я понял: здесь, у нас, её никогда не будет, если мы будем только стрелять.
— Сказки это, командир, — вздохнул Зург, зябко ёжась от ночного сквозняка. — Красивые, но сказки. У нас вон — вонь от лазарета, вши размером с кулак и сыворотка просроченная, которую мы у мародёров вымениваем на бензин. Вот это — жизнь. А остальное... эхо какое-то. Галлюцинация от голода.
— Вот именно, Зург. Эхо, — Гаг вдруг выпрямился, и его взгляд мгновенно утратил мечтательность. Он стал колючим и холодным, как сталь десантного ножа. — Ладно, доедайте. Сказки кончились.
Он поднял руку, призывая к тишине. Далеко, у имперской магистрали, еле слышался тяжёлый, надсадный, захлёбывающийся рокот мощных дизелей. Это был характерный, ни с чем не сравнимый звук — так рычали только тяжёлые имперские броневики, спроектированные для прорыва укреплений. «Чёрная лига». Самые жестокие из выживших, те, кто превратил остатки верности Герцогу в оправдание для грабежей и убийств.
— По коням, — скомандовал Гаг, легко спрыгивая на землю. — К нам едут те, кто сказок не любит. Зург — к детонатору! Остальным — рассредоточиться в руинах. Огонь не открывать, пока я не дам отмашку. Если начнётся мясорубка — подрывайте фугас под дорогой и «тарелки» в кустах вдоль обочин, впрочем… вы всё знаете.
Колонна из шести машин появилась через сорок минут. На бортах — облупившиеся головы котов, на антеннах — грязные ленты. Головной броневик, изрыгая сизый дым, замер перед завалом. Из люка по пояс высунулся тощий офицер. Его шинель была в жирных пятнах, на носу сидело треснувшее пенсне, а в руках он сжимал кавалерийский хлыст — нелепая попытка сохранить аристократический лоск среди всеобщего разложения.
— Эй, на помойке! — закричал он визгливо. — Именем Его Высочества! Нам нужно топливо, жратва и медикаменты! И баб выводите на осмотр, не злите, иначе сравняем тут всё с землёй!
Гаг вышел из тени туши бронетранспорта на середину дороги. Он шёл спокойно, не прячась, без бронежилета и автомата. В кармане его пальцы сжимали маленькую чёрную коробочку, похожую на дорогую зажигалку — бесценный дар Корнея. На Земле это называли «блокиратором агрессии». Здесь это было отличным способом остановить бойню, не умножая смерти.
— Разворачивайся, майор, — громко сказал Гаг. Его голос перекрыл шум работающих двигателей. — Здесь нет ни баб, ни лишней еды. Здесь лазарет Иллайи. Две сотни больных чумой и раненых. Уходи, пока я прошу по-хорошему.
Офицер на броневике замер. Он долго всматривался в Гага через свои стёклышки, а потом его лицо перекосило от злобного узнавания.
— Капрал Гаг? — прошипел он. — Герой «Огненного мешка»? Так ты жив, котяра! Ты теперь штатская падаль, пригревшаяся у помойки?!
Солдаты на броневиках зашевелились, кое-где лязгнули затворы, донесся звук изготовки к бою башенного пулемета. Гаг почувствовал знакомый, почти родной холодок в животе. Пять лет назад он бы уже сделал кувырок в кювет, вырывая чеку из гранаты. Но сейчас он просто нажал переключатель на торце коробочки.
Воздух вокруг колонны вдруг стал густым и тяжёлым, как кисель. Наступила странная, давящая тишина, в которой звук двигателей стал казаться далёким и неважным. На солдат «Лиги» накатило облако беспричинного, животного, ледяного ужаса. Офицер вцепился в драгоценный хлыст, его лицо посерело, он осел на края люка, пытаясь вдохнуть, но страх сковал его лёгкие. Солдаты начали оседать на броню, закрывая головы руками и скуля, как избитые псы. Это не была физическая боль — это было прямое воздействие на центры мозга, «земной способ» сказать человеческому зверю: «Всё. Хватит.»…
…Зург смотрел в проём дорогой двери, которую вчера порубил на дрова, как колонна, захлёбываясь глохнущими моторами, начала неуклюже разворачиваться прямо на узкой дороге. Офицер, всё ещё дрожа от пережитого шока, скрылся внутри люка. Броневики уходили, виляя из стороны в сторону, лишь бы поскорее оказаться подальше от этого «проклятого» места.
Гаг выключил прибор. Его ладони были мокрыми от пота, а колени предательски подрагивали. Каждый раз это стоило ему огромных сил — прикасаться к технологиям того, светлого мира, находясь в этой грязи. Через полчаса звуки моторов стихли там же, где и появились.
Он вернулся к костру, где его ждали ошеломлённые Зург и ополченцы. Этот фокус всегда вызывал в них ужас и восторг. Гаг сел на своё место, помолчал, достал из пачки мятую сигарету, пачку пихнул обратно в карман куртки, наткнулся пальцами на старую, помятую фотографию. Достал её, затянулся сигаретой. На нереально чёткой и яркой фотокарточке, залитые немыслимым, чистым светом, стояли двое: Корней, улыбающийся своей спокойной, мудрой улыбкой, и сам Гаг — тогда ещё ершистый, испуганный и злой. А за их спинами возвышалась неподвижная стальная глыба — Драмба.
Гаг провёл пальцем по изображению робота, задержавшись на его массивном, тупом манипуляторе.
— Эх, рядовой Драмба... — негромко, с горькой иронией проговорил он. — Самый лучший солдат, которого я когда-либо знал. Ни одной лишней мысли в железной башке, ни одного возражения на самый глупый приказ. Идеальный подчинённый, мечта любого генерала, если бы у генералов хватило ума делать армию из честной стали, а не из живых людей.
Он вспомнил, как на Земле пытался муштровать этого гиганта, как орал на него, требуя идеальной выправки, а Драмба лишь беззвучно исполнял его капризы, не чувствуя ни страха, ни злобы. Тогда Гагу казалось, что он командует тупой железкой. Теперь же, глядя на Зурга и вспоминая перекошенное лицо лейтенанта, он понимал: Драмба был бы человечнее многих на этой планете. В его программе не было ненависти. Он просто служил жизни — подавал полотенца, убирал мусор и никогда не спрашивал, за кого воюют те, кому он помогает.
— Знаешь, Зург, — Гаг аккуратно спрятал фотографию обратно. — У меня был один подчиненный… рядовой Драмба. Он умел молчать так мудро, что нам всем стоило бы поучиться. Мы тут всё делим эти кучи щебня, рвём друг другу глотки за лишний глоток воды... А другие люди строят города из света и летают к звёздам просто потому, что им интересно. Им нас жалко, Зург. Понимаешь? Жалко, как неразумных блохастых щенков, которые вцепились от скуки друг другу в горло в тёмном подвале.
Он замолчал, глядя на угасающие угли.
— Но я вот что подумал... Пока мы здесь, в этом аду, хоть одну ампулу сыворотки довезли.., пока мы не дали всяким ублюдкам сжечь лазарет — мы ещё не вши. Мы ещё люди.
Гаг лёг на жёсткие доски кузова, подложив под голову чью-то свернутую шинель, и закрыл глаза. Ему снова снилось море. Бесконечная, синяя-синяя вода, которая пахнет солью, озоном и абсолютной свободой. И в этом сне по ослепительно золотому песку, забавно переставляя свои огромные механические ноги, шагал Драмба. Скрип песка под его большими тяжелыми подошвами приближался. Он нёс в манипуляторе белоснежное чистое пляжное полотенце, словно знамя великой победы над всей грязью, болью и кровью Гиганды. Лазурные волны рокотали низким, успокаивающим эхом и бесконечно перемывали чистый золотой песок. И Гаг во сне знал: пока это эхо звучит в его голове, преисподняя не сможет его забрать.
