Агроном. Железо и Известь
Белая Ворона (Глазами призрака)
Люди Леса боятся тьмы, ибо во тьме бродят волки и упыри. Но еще больше, животным и неконтролируемым ужасом, они боятся того, что невозможно скрыть во мраке. Того, что само по себе неестественно светится.
Для Руты белый цвет с рождения не был символом непорочности или божественного света, как учили пришедшие позже священники в каменных рясах. Для племени дреговичей белый был цветом мертвой кости.
Она родилась в глухой землянке у Змеиного омута: волосы как чесаный лен-сырец, не знающий краски; кожа, прозрачная до такой степени, что сплетение тонких голубых вен казалось сетью рек на бересте; и глаза. Эти глаза цвета водянистой малины в сумерках отражали пламя лучины так, что повитухи в ужасе отшатнулись. Печать Нави. Ребенок, родившийся в Мире Мертвых.
Обычно таких младенцев молча и быстро относили на мороз или топили в полынье. Родная мать Руты, молодая и сильная женщина, сделала другое. Она схватила вилы, отбила свое "проклятое дитя" от старейшин и ушла из общины, обрекая себя на вечное изгнание.
Так началась жизнь призрака.
Рута росла в чащобе, вдали от людского тепла и звона топоров. Мать научила её двум вещам: искусству прятаться быстрее вспугнутой рыси и Знанию трав. Растения, в отличие от дреговичей, не боялись белой кожи девочки.
Коварный дурман, способный наслать лихорадочный бред, целебная кровохлебка, закрывающая раны, жгучий чистотел и успокаивающая мать-и-мачеха стали для маленького альбиноса не просто кустами, а единственными собеседниками. Лес раскрывал ей свою химию, шепча рецепты через шелест листьев.
Она поняла главное правило пустоши: то, что лечит — убивает, а то, что убивает — может даровать жизнь. Разница только в капле сока.
Когда мать, иссушенная тяжелыми таежными зимами, умерла от лихорадки, которую Рута еще не умела побеждать, четырнадцатилетняя девочка осталась одна. Полное, беспросветное одиночество.
Но голодной смертью она не умерла. Слухи о "Белой Ведьме" в болотах разошлись по округе. Страх перед ней был велик, но отчаяние иногда бывает сильнее. Тёмными, безлунными ночами к покосившейся двери её землянки подкрадывались местные бабы. Они, дрожа и кутаясь в платки, умоляли дать им настой от резей в животе мужа, или, сгорая от стыда, просили терпкий, обжигающий нутро отвар корней, чтобы изгнать из утробы пригульный, нежеланный плод.
Женщины брали у Белой спасительную глиняную плошку с ядом или лекарством, торопливо бросали прямо в грязный снег краюху серого хлеба или кусок свиного сала, судорожно плевали через левое плечо, осеняя себя "от сглаза", и убегали, даже не сказав "спасибо".
И Рута брала этот хлеб. Потому что голод, в отличие от гордости, ощущался каждый день.
Она смирилась со статусом местного лесного Демона. "Так заведено, — рассуждала она. — У Леса есть деревья, а у людей должен быть Страх".
И именно поэтому она не удивилась, когда этот Страх решил от неё избавиться.
Выдался затяжной, неестественно засушливый летний месяц. Озера обмельчали, репа не росла, в хлевах начал дохнуть скот. Старый волхв Кудес, чувствуя, как недовольство селян перетекает с небес на него лично, сделал гениальный и жестокий политический маневр.
— Вода скисла, бо бесовская отродь на наших болотах шакалит! — завопил он на площади, потрясая посохом в сторону угодий Руты. — Ведьма с мертвыми глазами портит нам коренья! Отдадим скверну Перунову костру!
В ту ночь к её дому пришли не за лечением. Пришли убивать.
Крепкие мужики, залив глаза брагой для храбрости, вышибли хлипкую дверь и ввалились в хижину. Её повалили на пол, грубые мозолистые пальцы вцепились в белоснежные, никогда не стриженные волосы. Её волокли по лесным кочкам, через сухостой. Сучья распарывали нежную прозрачную кожу до глубоких кровоточащих ссадин, превращая её белое платье в кровавые лохмотья.
Рута не сопротивлялась и не плакала. Она не пыталась умолять о пощаде людей, которые неделю назад ночью выли под её порогом от зубной боли. Законы стаи логичны: тот, кто выделяется — заражает остальных. Тот, кто другой — должен гореть. Альбинос не отрывала прозрачных малиновых глаз от пылающих яростью и страхом лиц деревенщины. Она ждала удара факела. Изучала, как наливаются кровью лица людей от собственной безнаказанности.
Толпа закрутилась на окраине деревни. Жердей не искали, Кудес торопливо размахивал тлеющей головней, требуя заваливать белесую дрянь дровами прямо так, "шоб наверняка не упрыгнула". Смерть скалилась ей в лицо ухмылкой обезумевшего старосты Гостомысла, державшего рогатину...
Но Костер так и не загорелся.
На край утоптанной сельской площади тяжело и устало шагнул человек.
Для всех он был грязным "чужаком из ниоткуда" в синих прожженных тканях (джинсах) и странной куртке.
Этот высокий незнакомец остановился. В его серых глазах, обведенных черными кругами хронической усталости, не было страха ни перед жрецом, ни перед обезумевшим стадом с дрекольем.
Он услышал приговор ведьме и вдруг презрительно скривил рот. Точно так же он кривился на поле, обнаружив гниющую капусту. И Рута в первую же секунду увидела: этот человек считает стоящих здесь не грозным судом, а сборищем удручающе глупых и вредительски мыслящих кретинов.
— Убери руки от девочки, борода, — тихо, леденящим, машинным тоном приказал странник Кудесу, шагая в круг так стремительно, что опешивший смерд с рогатиной отскочил назад. И без малейшего пиетета перед авторитетом, Андрей рванул факел прямо из ослабевших пальцев "Великого Волхва" и швырнул его в глубокую грязную лужу. Пламя недовольно зашипело и погасло.
Толпа разинула рты.
— У девочки врожденно нарушена пигментация кожи, — отрезал Андрей так буднично, будто объяснял почему трава зеленая, используя непонятные для толпы корявые птичьи термины, но интонация "директора завода, ругающего уборщиков" прибивала к земле крепче проклятия. — Меланина у неё в крови не хватает, идиоты, а не проклятий и магии! Это банальнейшая генетическая мутация. Редкость, а не скверна Нави. Одно отклонение на тысячу родов!
Он обвел стаю обозленных баб с вилами ледяным взглядом хищника:
— Вы тут со своим долбаным знахарем до сих пор кровохлебку к открытым переломам грязными руками прикладываете! Она травы на молекулы читает лучше всех вас вместе взятых... — Он шагнул вплотную к Гостомыслу, нависнув над ним: — Значит, так. Она мне срочно нужна живая. Вы её закидывали камнями при свете дня... А сами, тупые курицы, ночью в слезах к ней на карачках ползали за настойками? Лицемеры проклятые. Сейчас все умоют руки, и вы пойдете пахать, а она пойдет в мой угол. А кто еще за ней сунется... Будет лично проклят мной через ваш поганый урожай ржи! Я сказал — "Пошли вон"!
Впервые в жизни "Белого Призрака" кто-то защищал. Да не просто физически — он обезоружил толпу логикой их же лицемерия.
Грубыми, но парадоксально осторожными руками этот диковинный пришелец в странной обуви поднял окровавленного белого подростка из грязи, накинул ей на худые побитые плечи свой воняющий костром плотный куртяк и увел её с проклятой площади. Забрал не в лесную кабалу — он ввел её прямо за частокол своего новообразованного Городища.
Для Андрея эта четырнадцатилетняя альбиноска-«демонша» быстро стала вовсе не изгоем, не диковинным зверьком. Она оказалась первым сотрудником с аналитическим мозгом. В новой светлой горнице (о которой она даже мечтать не смела, ночуя с лягушками), он оборудовал для нее рабочий кабинет. Тот самый "Лазарет".
Андрей (когда сам умудрился купить в Херсонесе медь у контрабандистов), подарил Руте перегонные аппараты (аламбики), несколько идеальных круглых тиглей производства талантливой Цветы, медные трубки-змеевики, и выгрузил на стол тяжеленные воняющие старым клеем византийские свитки Диоскорида. Римская и греческая фармакопея, полная домыслов, под критическим скальпелем разума Андрея и феноменальной эмпирической практики Руты рождала выверенные, стерильные "Обезболивающие спиртовые настойки", "Вытяжки из аконита" для парализации зверей, чистые йодовые мази (с золой морских водорослей). Рута превратилась в его личного "Завлаба" (заведующего лабораторией). У Андрея был проект спасения человечества от вшей и чумы, а она стала инструментом этого выживания.
Девочка с глазами цвета жидкой малины поняла одно: этот "Повелитель машин" был её первым и последним единственным Хозяином на планете. Ради этого ворчливого и временами ледяного мужчины Рута с наслаждением пошла бы не только в костер. Она сама с упоением швыряла бы других на костер. Но ее служение было бесшумным. В ней не горел жар отчаянно-прямолинейной женской борьбы амазонки Зарины; она не строила обиженный патрицианский облик римлянки Юлии, и в ней не кипел матерински-гнездовой, хозяйский патриархальный инстинкт Милады. Привязанность "Призрака" к "Колдуну" носила фанатичный, почти собаче-служительский характер бездонного уважения.
И когда вокруг Андрея собиралась стая интриг, когда надвигался новый военный совет князьков или разлад внутри разномастных спасенных Андреем народов — белая девушка неизменно скользила по изразцовым половицам горниц, безлико переставляя флаконы со своими антисептиками, растирая лепестки ступой в темном закутке... и абсолютно четко знала: В тяжелейшую секунду боя "белобрысая погань", которую когда-то плевали крестьяне, потребуется Владыке Очага куда нужнее, чем тысяча кольчуг наемных германцев Вульфа. Её химия побеждала смерть, не пачкая пола.
Так случилось и теперь. Местное варварство Леса предательским, диким ударом отомстило Иному человеку через самый отравленный снайперский дротик-поцелуй племени Меря.
Третий Всадник (Отравление)
Бледная Ведьма сидела над ступкой, с яростью растирая корни окопника, когда двери в "Лазарет" слетели с деревянных петель.
Две обезумевшие женские фигуры ворвались в проем, заполнив тихое царство баночек ледяным ужасом.
Зарина волокла Андрея. Самого Вдыхающего! В её глазах, обычно непроницаемо черных, плескалась первобытная паника сарматки, потерявшей управление над своей стальной машиной убийства. Рядом с нею, обхватив с другой стороны, инженера поддерживала замершая, мертвенно-спокойная Этери, чей крик оледенел внутри груди. Андрей висел меж ними мешком с глиной.
Рута не стала спрашивать. Для нее люди были не книгами, а механизмами плоти. Окинув бледнеющего с синевой вождя, она смахнула ступку, опрокидывая тигли.
— Кладите сюда. Быстрее, порвите эту кожаную кольчугу к демонам, я не доберусь до сердца!
Зарина судорожно распорола тесемки брони, стягивая Василисков доспех, спасший его от топора балтов, но не от иглы мерян. Глаза Андрея закатились, губы покрылись липкой пеной. Он еще не кричал от боли (паралич блокировал сигналы), но тело инженера свело дугой судороги, отбрасывая Руту к столу.
В дверях, тяжело перебирая мохнатые, залитые талым снегом сапоги, с виноватым рыком повисли братья-невры Зубр и Клык. Клык хныкал от того, что "Недосмотрели!" в лесу за этой тончайшей царапиной.
Знахарка склонилась над раной под ключицей. Там, глубоко, вошла обломанная с финно-угорского копья ядовитая дротиковая костяшка. Вокруг прокола разливалось ужасное сизое кольцо с омерзительно багровыми краями, похожее на туманность космоса.
Рута мгновенно припала к коже. Ноздри бледной колдуньи шумно, по-звериному втянули воздух у самой груди Андрея. Острый, терпкий, немного кислый дух разложения... Цикута и болотный болиголов. "Быстрая Тень", как называли этот яд старики Веси. Нейротоксин. Яд, который бьет не в печень, как те грибы Кудеса в общем котле, а бьет сразу по воздуху. Выключает сердце.
Обычные знахари молились в таком случае Роду или обкуривали умалишенного. Рута работала скальпелем, отточенным на уроках Гая.
— Свет. Поднеси огонь, дура косорукая! — без церемоний рявкнула белая колдунья, обращаясь не к рабыне, а к дочери грозного хана Фарзоя, Зарине. Амазонка без писка бросилась совать сальные лучины к топчану, служа бессловесной санитаркой. Ибо Рута сейчас была Главнокомандующей в битве.
Худыми, прозрачными как слюда, и до бела напряженными пальцами девчонка взяла выточенный римский короткий резак, стерилизованный в спиртовой ванне.
Одним широким, точным рывком крест-накрест располосовав мясо в ядовитом эпицентре под ключицей, так, что Этери брызгами окатила гнилостная синеватая сукровица. Альбиноска прижала губы к кровоточащему развороченному участку плоти своего Вождя, жестко и беспощадно всасывая зараженную дрянь прямо изо рта раны, мгновенно выплевывая темные кровавые куски в приготовленный Зариной серебряный таз.
Смешанная с кислотой, дьявольская вытяжка мерян резала ее собственные язык и нёбо, вызывая дикое онемение. Но она раз за разом тянула запекшиеся остатки в глотку, работая в диком темпе кровососущего вампира и медицинского отсоса, на который никто бы не решился в этом одуревшем от страха Городище. Для Руты яд был знакомым врагом; её иммунитет, сформировавшийся за десятилетие жизни среди травниц болот, умел бороться, хоть ее щеки и стали пепельно-серыми.
— Милада! Где угольный абсорбент, который вы насыпали всем? — сплевывая яд, просипела Рута в открытые сени, услышав крики и топот примчавшейся жены-хозяйки. — Его надо спасать иначе... То, что убивает этих... это другое! Тащите уксусные выпарки и толченный змеиный зуб. Этот финнский отвар "Цикуты"... Он сейчас разорвет его легкие на куски! Мне нужен раствор из костяной смолы, чтобы сдержать конвульсии!!
Горница наполнилась женщинами. Убеленная ужасом римлянка Юлия бросалась писать составы; Милуша тащила горячие чаны; Зарина давила судорожные, пытающиеся отбиться обморочным рефлексом ледяные руки Андрея; Милада задыхалась у колена, рыдая.
Но всё, что было нужно "колдунье Руте", это смотреть, как бьется вена на виске Владыки, пульс которого неумолимо рвался в нить. "Тот, кто спас меня из болота. Вымыл от смолы, дал статус Архивариуса Трав. Кто впустил в свой морозный северный домик изгоев — умирает", — стучало в висках юной девушки. Белесая ведьма взялась за грудную клетку, повторяя прием реанимации с ритмом ИВЛ, о котором "Странник Будущего" кричал в прошлую операцию над мальчиком Хана... Её глаза закрыла тусклая, оловянная пленка полной фаталистичной безысходности 5 века, пробиваясь к сердцу человека через сломанные грудные позвонки Времени.
Первак Перуна (Воспоминание Руты)
За окнами лазарета выл уже настоящий снежный буран, но руки Руты, сжимающие потертую, закопченную глиняную баклагу, обдавало жаром воспоминаний.
Для всех в Городище прозрачная, жгучая, как концентрат ярости, вода, хранящаяся в этой склянке, была "Дыханием Перуна". И только она, юная травница с белыми как снег волосами, знала, в каких диких, смехотворно-гениальных муках эта жидкость появилась на свет в самую первую, еще "полудикую" зиму их совместной жизни, задолго до того, как Андрей отбыл за золотом Скифии и мастерами Юга.
***
— Это будет вонять, девочка моя. Сильно. И если оно рванет — останемся без крыши, — сказал тогда Андрей, заходя в холодные, едва обустроенные сенцы первой её "Лекаренской избы".
На дворе тогда свирепствовал лютый крещенский мороз, ломавший сосновые ветви пополам. У Андрея не было ни стекла, ни меди. У него был только бочонок закисшей медовухи (остатки праздничной браги от свадьбы с одной из местных девок, щедро сдобренные подбродившим зерном), которую мужики уже собирались вылить в помои. И было знание школьной физики, звенящее в застуженной от мороза голове агронома.
Он выстроил аппарат не из хрусталя и римского серебра, а из самой грязной крестьянской реальности.
— Два корчага! Большой и поменьше. И дубовое корыто. Неждана мне сюда, пусть выковывает длинный полый железный лом или трубку, хотя бы с палец толщиной!
Пока Андрей гонял кузнеца, лепя из болотной руды корявый, но относительно прямой трубчатый сток (свищ-оглушитель, как называли его мужики), Рута, по указанию Андрея, умазывала густой синей жирной глиной швы огромного толстостенного горшка.
Это была "Монгольская система" дистилляции (принцип, которым столетия спустя гнали тарак кочевники, или древние египтяне гнали масла).
На каменный под они поставили большой горшок. Внутрь залили брагу — зловонную жижу, мутную от осадка и дрожжевых остатков. Сверху горшок накрыли вторым, широким керамическим куполом-миской, но вверх дном. Щели между горшком-куполом и чаном-котлом Рута по команде Вождя туго-натуго проконопатила льняной паклей, вываренной в глиняно-зольной каше. Замазала так, чтобы даже мышиный дух не проскочил.
Единственным выходом для пара оставалась та самая грубо откованная, ржавая железная труба, одним концом врезанная в макушку верхнего купола. Но магии изгибов Андрей сделать не мог — труба была прямой. Как охладить летящий по железу горячий спиртовой пар, чтобы он снова стал жидким? Змеевик? Спираль? У них не было инструментов это свернуть!
— А мы его не будем крутить, — Андрей злобно ухмыльнулся, растирая замерзшие красные щеки. Он посмотрел на улицу, где сугробы доставали до окон. — Зима! Холодная Русская зима, мать её!
Они пробили стену избы!
Труба-железка, как огромный хобот, торчала из раскаленного котла, выходила в дыру в стене на ледяной сорокаградусный уличный воздух, и там, над сугробом, заканчивалась прямо в подставленный снаружи горшочек, надежно закопанный в снег. Охлаждающий контур (водяная рубашка) здесь был не нужен. Мороз на улице вымораживал раскаленную железную трубку на лету, не оставляя спиртовым парам ни единого шанса сбежать.
— Разводи очаг. Нежно. Только лучинки! Не дай бог оно закипит как каша — весь отруб пойдет в трубу, и мы захлебнемся супом, а не Слезой!
Андрей уселся прямо на земляной пол, гипнотизируя огонь.
Варварская, костыльная установка загудела. Нижний горшок нагревался. Пар в браге заволновался, спирты начали отрываться от воды при своих 78 градусах, пошли вверх, ударились в глухой купол и ринулись в единственный путь спасения — ледяную ржавую железную трубу, выставленную в проем зимы.
Там, снаружи избы, прижав ухо к стене, на снегу корточилась Рута. Завернувшись в волчью доху, она до боли вслушивалась в звук внутри ледяного металла. Десять минут тишины. Двадцать. А затем…
Кап.
Глухой звук влажной, остывшей капли о донышко горшка в сугробе.
— Пошло! — сипло крикнула она внутрь через щель.
— Первую плошку вон!! — скомандовал из избы Андрей, по локоть в золе поддерживающий рівномерность огня. — Там сизый демон (метанол, "головная" ядовитая фракция брожения)! Это яд. Слей его в навоз!
Рута послушно откинула первый натек "Слезы", с замиранием сердца ощутив неимоверную, доводящую до спазма легких вонь дешевой растворительной смерти.
Позже, сменив тару, она увидела Это.
То, что капало по стылой трубе, больше не воняло гнилым зерном. Набираясь в подставленную чашу, оно было кристальным. Оно преломляло редкие отсветы морозной ночи и било в нос жесточайшим, хирургическим, обжигающим холодом концентрированного алкогольного спирта первого простейшего отжима — так называемого "сырца", высушенного естественным зимним холодильником!
Агроном и Девочка перегоняли партию несколько дней подряд, вновь смешивая сырец с талой водой и заправляя во второй раз (дробная перегонка) в новый, чистый отмытый горшок. На сей раз труба выплюнула концентрированное, восьмидесятиградусное безумие. Абсолютный этиловый яд. Экстракт для лекарств. Растворитель для антисептиков.
— Вот она. Наша малая аптечка, — улыбался, опершись на раму дверного проема Андрей, передавая ей, ведьме-альбиноске с расширенными зрачками, увесистую фляжку чистой Огненной влаги.
Жидкость была столь крепка, что когда Андрей швырнул промасленную каплями щепу в костер — она пыхнула сине-фиолетовым бешеным облаком чистого пламени. Местные затаили дыхание. Девочка спрятала «огненосную» тару в тайный сундук. Без стекла Касима, без сложной геометрии Рима — с помощью снега, дров и двух обмазанных говном и глиной горшков, Андрей из будущего обеспечил их спасение. Поставил мощнейший санитарный инструмент Темного Века за месяцы до первого тяжелого ранения в степях.
***
(Наше время у постели парализованного Вождя... Конец флешбэка).
Рута сжала ту самую памятную закопченную горластую плошку с "зимним перегоном". От её прозрачности веяло антисептикой.
Она щедро залила неразбавленный, очищенный "Вздох Мороза" в свежесодранный корень ядовитой мерийской стрелы на плече затухающего Вождя, прожигая органику, смывая мерянскую черную отраву добела, буквально обугливая разложившуюся от токсина кровеносную сумку спасительным химическим ожогом спирта... Жжение убивало разлагающий паралич там, на пороге вен, добираясь к сердцу! Это должно было спасти его и вернуть ей должок "Истины" из прошлого.
