Серия «Как умирала династия Романовых»

И внешнее впечатление действительно соответствовало характеру императрицы. Она очень любила увеселения и превратила свою жизнь в бесконечную череду праздников.
Балы следовали один за другим, иногда их разбавляла охота, к которой Елизавету ещё до восшествия на престол пристрастил юный племянник Петр II.

Распорядок дня императрицы был путанный. Складывалось впечатление, что его и вовсе не существовало.
Вот как писал о ней писатель и публицист Казимир Валишевский, известный автор биографических произведений про русских монархов:
«Беспорядочная, причудливая, не имеющая определённого времени ни для сна, ни для еды, ненавидящая всякое серьёзное занятие, чрезвычайно фамильярная и вслед затем гневающаяся за какой-нибудь пустяк, ругающая иногда придворных самыми скверными словами, но обыкновенно очень любезная и широко гостеприимная».

Легкомысленное отношение к жизни не могло не сказаться на здоровье государыни.
А на него до поры до времени Елизавета не обращала особого внимания.
От отца ей, помимо характера, достались ещё и наследственные болячки в виде склонности к простудам и, что главнее, – эпилепсии.
Припадки начались у неё ещё до коронации, но были они кратковременными, не тяжёлыми и проходили без последствий. Со временем Елизавета научилась просто игнорировать их.

Гораздо сильнее её волновала полнота, к которой она была предрасположена.
Тут государыня на помощь призывала врачей, которые составляли мудреные диеты и пичкали её порошками и микстурами. Но что толку в аптекарских снадобьях, если на масленицу Елизавета за раз поглощала по две дюжины блинов, наваристые щи, буженину и квас.
И всё же до поры до времени ей удавалось держать себя в теле и без устали веселиться на придворных балах и маскарадах.

Но, как говорит старая поговорка (верная для того времени): «Бабий век – сорок лет».
Едва перешагнув этот рубеж, Елизавета стала неотвратимо меняться. Распиравшую её полноту больше не удавалось сдерживать никакими снадобьями, диетами и тугими корсетами.
А главное, наружу вылезли все те болячки, которые до поры до времени дремали в организме.
Эпилептические припадки стали чаще и длиннее, иногда после них она не могла какое-то время внятно говорить. Участились носовые кровотечения, стало болеть сердце и опухать ноги.

Но всё это для неё было по-прежнему несерьёзно. Боль отступала, припадки заканчивались, кровь унималась, и вот Елизавета вновь была готова вести привычный образ жизни.
Это не значит, что она махнула рукой на здоровье – докторов при ней было множество. Проблема заключалась в другом – в характере Елизаветы. Сразу после приступов и болей она была прилежной пациенткой, исправно пила все порошки и микстуры и соблюдала диету.
Но стоило только ей почувствовать себя лучше, как все лекарства летели в ведро, бульоны сменяли кулебяки и щи, а место докторов занимали портные и цирюльники.

Но вечно так продолжаться не могло. Первый тревожный звоночек прозвенел в 1758 году.
Во время службы в царскосельской церкви на праздник Рождества Богородицы Елизавета почувствовала себя дурно, вышла на крыльцо и потеряла сознание. Рядом не оказалось никого из её свиты, а простые люди, собравшиеся вокруг, молча стояли рядом, боясь даже подойти к императрице. Когда, наконец, прибежали врачи, Елизавету подняли, уложили на принесённый срочно диван и пустили кровь.
Она долго не приходила в себя, а когда открыла глаза, никого не узнала и невнятно спросила: «Где я?».

После этого случая здоровье императрицы стало ухудшаться на глазах. Она всё чаще проводила время во дворце, стала игнорировать увеселительные мероприятия. Внешне Елизавета всё еще была хороша и даже привлекательна, но её организм представлял собой одну большую руину. Часто, и без видимой причины, шла носом кровь, а к концу 50-х к ней добавились ещё и кровотечения из пищевода.
Кожа на ногах покрывалась противной мелкой сеточкой вен (то, что сегодня называется целлюлитом) и незаживающими варикозными бляшками.
Её мучили головные боли, стало без видимой причины покалывать сердце.

1761 год – предпоследний в её жизни – она провела, не вставая с постели.
Там же в спальне принимала министров и портных. Первых – по государственной необходимости. Вторых – для радости и увеселения. Даже понимая, что ей уже не встать на ноги, Елизавета не могла себе отказать в слабости обладания новым нарядом.

В ноябре 1761-го болезни резко усилились. К кровотечениям добавился сильный кашель, с которым выходили сгустки крови. Это сопровождалось головными и сердечными болями.
В общем, Елизавета умирала, и она прекрасно это осознавала.
В новом 1762 году у неё случился сильнейший приступ эпилепсии, после которого она пролежала в беспамятстве целые сутки. 3-го января государыня пришла в себя, попрощалась с близкими, передала своему последнему фавориту, графу И.И. Шувалову, ключик от шкатулки с драгоценностями и ещё целые сутки медленно угасала в агонии.
5 января 1762 года у неё пошла горлом кровь, которая сопровождалась сильными судорогами. Этот приступ Елизавета Петровна пережить уже не смогла...

Её племянник Пётр, получивший по романовской традиции отчество Фёдорович, все эти дни дежурил в приемной, не желая входить в спальню к тётушке.
Когда из её покоев вышел фельдмаршал Никита Трубецкой и провозгласил, что отныне «государствует его величество император Петр III», тот немедленно умчался к себе, принимать долгожданную власть.

Если бы знал Пётр Фёдорович, как мало отмерила ему история...
Об этом – в следующей части цикла «Как умирала династия» Романовых».

Однако «благоверная» была женщиной крайне далёкой от политических интриг, лишённой каких бы-то не было властных амбиций. Да и к государственным делам внимания не проявляла, отдав их на откуп Христофору Миниху.
Анну Леопольдовну больше интересовал её первенец Иван – будущий император, которого она окружила заботой и любовью.

Её предупреждали, что «петрова дщерь» Елизавета готовит дворцовый переворот.
Но Анна Леопольдовна отказывалась верить в такое вероломство, ведь Елизавета клялась ей в верности и обожании.
Однако ночью 25 ноября 1741 года дочь Петра в чрезвычайно шедшем ей гвардейском мундире во главе роты гренадеров появилась в Зимнем дворце. Охрана ей не препятствовала, и Елизавета прошла в спальню Анны Леопольдовны.
– Сестрица, пора вставать! – разбудила она ничего не понимающую правительницу.
А та, по свидетельству очевидцев, совершенно не сопротивлялась перевороту, а лишь только попросила не делать зла ей и детям.

Зла и не было. Было непонимание – что делать со свергнутой регентшей, а главное, с некоронованным императором Иваном Антоновичем.
Елизавета была женщиной капризной, властной, но при этом добросердечной и набожной. Первоначально она собиралась выслать всю Брауншвейгскую семейку назад в Германию, да и забыть о них.
Но окружение убедило её, что такой поступок будет опасен не только лично для новой государыни, но и для всей Российской империи. А против интересов государства Елизавета пойти не могла. Поэтому Анна Леопольдовна, её муж Антон Ульрих, 2-летний Иван VI Антонович и малютка-дочь Екатерина после нескольких переездов (Дюнамюнде под Ригой, Ораниенбаум) оказались на Белом море, в Холмогорах, где и провели в заключении почти всю свою жизнь.

38 лет длилось заключение Брауншвейгского семейства. Условия то улучшались, то ухудшались, но неизменным было одно – Анна Леопольдовна, четверо её детей (дети у Анны с Антоном, невзирая на неволю, продолжали рождаться) и муж оставались пленниками императорской власти. Век «правительницы» Анны оказался недолог – после рождения пятого ребенка она скончалась от послеродовой горячки в 27-летнем возрасте.

Когда Ивану Антоновичу исполнилось 4 года, его отняли от матери и больше за свою короткую жизнь он её так и не увидел. Отца и братьев-сестёр тоже. Некоронованного императора-узника содержали под строгой охраной там же, но отдельно от остальных. Он жил на своей половине дома, разделённого глухой перегородкой на две части.
Дни его проходили однообразно – короткая прогулка за высокой изгородью да сидение в четырех стенах.

Несмотря на запрет общения, его выучили чтению и письму, а также нашлись доброхоты, которые рассказали Ивану правду о его происхождении. Но что ему было делать с этой информацией, если с детского возраста он видел подле себя только вооружённых солдат, да местного священника?
Так в тоске и печали проходили дни безымянного узника.

А в империи тем временем развернулась небывалая компания по стиранию памяти об императоре. Его имя отовсюду старательно вымарывалось, из учреждений убирали документы с упоминанием Ивана VI, а из денежного обращения – монеты с его изображением. Причём с 1745 года хранение таких денежных знаков приравнивалось к государственному преступлению.

По мере взросления Ивана режим его содержания становился строже. В 1756 году 16-летнего подростка под покровом ночи вывезли из Холмогор, где он жил хоть за стенкой, но рядом с семьей, и отправили в Шлиссельбург, в одиночную камеру. Она и стала его домом на 8 следующих лет. Елизавету сменил на престоле Петр III, его – Екатерина II, а в крепости всё томился самый высокородный узник Российской империи.

Круг его общения сводился только к двум стражникам – прапорщику Ивану Власьеву и сержанту Луке Чекину. Именно им Екатерина Вторая подтвердила данный ранее строжайший приказ – лишить высокородного узника жизни, если будут попытки его освободить. В 1764 году это произошло.

Историки до сих пор не знают, откуда подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Миро́вич узнал главную государственную тайну империи. Но став её обладателем, он задумал освободить «безымянного узника» и возвести его на трон вместо «узурпаторши» Екатерины.
Идея была бестолковой. И не по воплощению, а уже по своей сути. 23-летний Иван Антонович совсем не походил на человека, способного управлять страной. Мало того, были серьезные опасения в его психическом здоровье. И они не были беспочвенными – 21 год из 23 он провёл в заточении без общения с внешним миром.
Какое уж тут адекватное состояние...

Но для Мировича главным был результат «здесь и сейчас» – освободить из заточения Ивана, а потом воспользоваться им как неким знаменем, под сень которого начнут стекаться все недовольные правлением немки Екатерины.

4 июля 1764 года подпоручик Василий Мирович заступил в командование караулом Шлиссельбургской крепости. Ночью он поднял солдат в ружьё, приказал закрыть ворота, арестовал сонного коменданта и двинул свою немногочисленную команду на казарму, в которой содержался Иван Антонович.

Однако персональная охрана «безымянного узника» всё сделала согласно секретному указу. Власьев отворил дверь, а Чекин проткнул шпагой тело спящего Ивана. Убедившись, что пленник не дышит, стражники сдались Мировичу.

Так окончил свои дни самый несчастный император династии Романовых.
По трагичной иронии его смерть оказалась самой быстрой и безболезненной среди всех царственных особ.
И что самое печальное, она была закономерной – вряд ли Ивану VI позволили бы жить. Слишком явной была угроза в его существовании и слишком много оно давало соблазнов поменять ход истории.

Но вернемся на 20 лет назад. Легко и играючи взявшая власть Елизавета, так же легко с нею и справлялась. Но за суматохой праздников и чередой развлечений она как-то совершенно упустила вопрос своего здоровья. А оно у «дщери Петровой» было отнюдь не железным.
Смерть императрицы Елизаветы Петровны – тема следующей части цикла "Как умирала династия Романовых".

После Крещения молодожены собрались домой в Курляндию, но едва они выехали из Петербурга, как герцог Курляндский скоропостижно скончался прямо в карете.
Виной всему, как говорили, стала алкогольная интоксикация – юноша решил перепить на прощание самого Петра, что и привело к летальному исходу.

Вот так, с остывшим телом мужа в карете, герцогиня Курляндская Анна прибыла на свою новую родину, ставшую для неё золотой клеткой на 20 лет.
Видимо, тогда она и дала себе зарок по поводу алкоголя – никогда за всё свое правление императрица не выпила ни рюмки настойки или чего крепче. И даже изысканное французское вино Анна позволяла себе не больше половины стакана в день. А ещё она очень строго следила за диетой, что позволяло держать себя в форме. Стройная от природы, и к тому же высокого роста, Анна поражала курляндцев сдержанной величавой красотой.

Впрочем, от красоты ничего не осталось уже к сорока годам. Многие из нас знают, что современники называли её «царицей престрашного зраку».

В 37 лет неожиданно выпал «счастливый билет» – её позвали в Россию на царство.
Образ жизни у новой императрицы изменился не сильно, но на российском престоле она стала стремительно терять свою красоту. В чём была причина, Анна не понимала. И ведь не пойдешь же с этим к лекарям – здоровье нормальное, ничего не болит. Однако эта ненавистная полнота стала разносить тело, словно квашню́.
Плюс ещё и голос погрубел, и черты лица стали резче.

Изменения во внешности произошли не вдруг, они нарастали постепенно.
Анна Иоанновна, и прежде не жаловавшая балы и прочие увеселительные мероприятия, теперь вовсе замкнулась в себе. Она могла месяцами не выезжать из своего любимого Летнего дворца, а веселье ей создавала орава шутов, карликов и прочих уродцев, которых свозили для императрицы со всех концов огромной империи.

Напомним читателям, что Летний дворец был построен ещё при Петре Первом.  Он расположен в Летнем саду, на берегу реки Фонтанки, чуть ниже её ответвления от Невы. Дворец сохранился до наших дней. Сейчас это один из филиалов Русского музея.

Чтобы читатели лучше представили себе императрицу, покажем её примерный распорядок дня и то, чем она увлекалась:

Анна Иоанновна поднималась между семью и восемью часами, пила кофе, час или два занималась личными делами, например, рассматривала свои драгоценности. В девять часов начинался официальный приём. Императрица подписывала бумаги, большей частью не читая их, и отправлялась в манеж Биро́на. Она осматривала лошадей, давала аудиенции, потом стреляла в цель. Страсть к стрельбе и охоте была у неё чуть ли не главным «хобби» (даже во всех углах Летнего дворца у неё под рукой были заряженные ружья, из которых она палила в пролетавших мимо окон птиц).
Вернувшись в полдень из манежа, Анна обедала с Бироном. Выйдя из-за стола, она ложилась отдохнуть рядом с фаворитом, а г-жа Бирон скромно удалялась с детьми.
Проснувшись, императрица открывала дверь, за которой занимались рукоделием её фрейлины, и кричала им: «Ну, девки, пойте!». Фрейлины затягивали песню, потом другую, и так допевались порой до полного изнеможения.
Затем следовала очередь рассказчиц всевозможных приключений и сказочников. Императрица была большой охотницей до сплетен, переписка её очень характерна в этом отношении. Через близких людей Анна дознавалась о разного рода бойких болтушках и всех их старалась выписать к себе. В беспрестанной болтовне она находила огромное удовольствие.
Немало её фрейлин и ближайших наперсниц сделали карьеру благодаря своему языку. Такой была Анна Фёдоровна Юшкова, весёлая, остроумная любительница непристойных разговоров, прежде кухонная девушка. Анна сделала её главной статс-дамой и своей фавориткой.
Другая – судомойка Маргарита Федоровна Монахина – составляла с графиней Щербатовой, весёлой и изобретательной компаньонкой, наиболее интимный женский кружок императрицы.
О шутах и шутихах поговорим ниже.

Вернёмся к здоровью императрицы. Невзирая на изменения внешности, проблем со здоровьем у государыни не было. Да и откуда им взяться, если она строго соблюдала режим и была противницей излишеств.

Но абсолютно здоровых людей не бывает. Проблемы с самочувствием у неё начались в 43 года. А вернее сказать, разом повылезали наружу все болячки, таившиеся до этого в организме. Стала болеть поясница, опухать ноги, накатывали головные боли, участились приступы подагры. До поры до времени докторам удавалось справляться с букетом болезней, хотя делать это было крайне сложно.

Дело в том, что императрица в последние годы жизни сильно комплексовала по поводу внешности и докторов до своего тела не допускала. Живот давала щупать только через одеяло, и это был максимум, что она могла позволить, если речь шла о медицинском осмотре.

Врачам приходилось диагностировать болезни императрицы «по водам» в ночном горшке. Но этого им хватило, чтобы понять – у Анны Иоанновны не всё в порядке с мочеполовой системой. После её смерти диагноз подтвердился – из мочевого пузыря императрицы извлекли камень (тогда говорили «коралл») размером с палец взрослого человека. Неудивительно, что ей приходилось терпеть сильные боли, которые отдавали в поясницу, не позволяя не то, что ходить, а даже сидеть.
Недаром художник Якоби на своей картине изобразил государыню лежащей на царском ложе в окружении шутов – такое времяпровождение стало типичным для Анны Иоанновны в последние годы жизни.

При дворе карлики и карлицы, горбуны и калеки обоего пола в большом количестве жили рядом с шутами и шутихами, дураками и дурами, калмыками, черемисами и неграми. Все эти люди держали себя с большой развязностью. Одна из самых обычных проделок, пользовавшихся неизменным успехом у государыни, было сесть на корточки и кудахтать как курица, снёсшая яйцо. Другая забава состояла в том, что половина дураков становилась лицом к стене, а другая награждала их пинками.
Были и другие забавы, которым Анна предавалась с истинно Петровским азартом.
Одна из самых известных – женитьба в ледяном дворце её шута князя Михаила Голицына на шутихе, калмычке Бужениновой (фамилия была образована от буженины, большой любительницей которой была шутиха). Свадьба была сыграна с императорским размахом.

Впрочем, совсем немощной государыню назвать было нельзя. Она вставала, ходила и даже продолжала стрелять по пролетающим птицам с балкона Летнего дворца.

В 1740 году произошло событие, которое Анна Иоанновна посчитала роковым для себя. Легенда гласит, что охранявшие дворец гвардейцы увидели в тронном зале призрачную фигуру императрицы. Они сообщили Бирону, тот разбудил Анну и когда государыня узрела приведение, она уверенно сказала: «Это моя смерть!».
Ни слова более не говоря, Анна Иоанновна ушла к себе в спальню.

Так это было или нет, неизвестно. Но 16 октября 1740 года наступила развязка.
Обедая в покоях вдвоём с Бироном, Анна вдруг неожиданно почувствовала себя плохо.
Резкая боль в пояснице лишила её сознания. В себя она пришла довольно быстро, но уже больше не смогла встать на ноги. Доктора принялись пускать кровь, давать микстуры и порошки. Анна Иоанновна всё это мужественно глотала, но во взгляде её читалась обреченность. Состояние ухудшалось буквально на глазах. До наступления вечера государыня ещё два раза теряла сознание, а когда приходила в себя, не могла говорить от крутившей её боли.

Агония продолжалась всю ночь. Императрицу тошнило, рвало, её терзали судороги, она не чувствовала левую ногу. Иногда выплывала из омута беспамятства, общалась с Бироном и даже успела составить и собственноручно подписать завещание.

Доктора сомневались, что она доживёт до наступления следующего дня. Но утром 17 октября Анна Иоанновна ненадолго пришла в себя. Словно понимая, что сознание вернулось к ней для того, чтобы попрощаться, она сжала руку плачущего подле ложа Бирона и сказала ему одно лишь слово: «Небось!» (английский посол Финч передал его фразой «Никогда не бойся» – «never fear»).

Но последние слова императрицы были обращены не к любимчику, а к Христофору Миниху.
На фразе «Прощай, фельдмаршал!», она навсегда закрыла глаза.

Анна Иоанновна была первой из Романовых, кто воспользовался правом выбора наследника по петровскому указу. Новым императором России стал двухмесячный малыш Иван, сын племянницы государыни – Анны Леопольдовны (дочери сестры императрицы – Екатерины Иоанновны).
Его трагическая судьба заслуживает отдельного рассказа.
Об этом в следующей части цикла "Как умирала династия".

"Полудержавный властелин" Александр Данилович Меншиков не видел иной кандидатуры на трон после Екатерины Первой. С детских лет он опекал царевича, тот даже жил во дворце у Меншикова. В планах Меншикова был брак Петра с его дочерью Марией. Она даже была объявлена наречённой невестой царевича.
Пётр потерял обоих родителей ещё в раннем возрасте. Но то ли гены у Петра Алексеевича были плохие, то ли просто характер такой, но он категорически не хотел ни учиться, ни постигать все премудрости управления государством. Его страстью была охота. Но Меншиков крепко держал «в узде» Петра, заставляя его грызть гранит науки.

Но стоило Александру Даниловичу слечь на месяц с простудой, как всё изменилось.
У юного государя появился новый друг – сын князя Долгорукого, который был старше его на 7 лет. А с ним можно было забросить надоедливую учебу и носиться по полям, гоняя лис и зайцев. Официальные сообщения пестрели словами: «Царь на охоте», «Его Величество на ло́влях забавляться изволит».

Происками князей Долгоруких и других смертельных врагов Меншикова тот был отправлен в ссылку со всем семейством, в том числе и с дочерью Марией – той самой наречённой невестой государя.

Теперь у Петра была новая суженая, 17-летняя сестра Ивана Долгорукого, княжна Екатерина. Дело шло к свадьбе, которая была назначена на 19 января 1730 года.
Как раз после Крещения 14-летний государь должен был пойти под венец. Но именно это Крещение и стало началом его скоротечного конца.

Неизвестно, от кого он подцепил оспу. Меншиков-то государя берёг, зная, что подросток этой хворью не переболел, а. следовательно, находится в группе риска.
Долгоруковы об этом как-то не задумывались. От них ли, или ещё от кого передалась царственному отроку зараза, но после того, как 6 января Петр принял парад на Москве-реке, он почувствовал себя плохо.

Простуда была обычным делом, царь и раньше болел ею, но поправлялся довольно быстро. Но тут был другой случай. Уже на следующий день после того, как он слег в постель, на теле выступили красноватые пятна. Для прибывшего лекаря Ивана Блюментроста всё было ясно – оспа. Никакого лекарства от неё в то время  не существовало и врачам оставалось лишь уповать, что организм сам победит болезнь.

Но иммунитет у 14-летнего Петра был отнюдь не богатырским – при каждой перемене погоды он неделю валялся с простудой. Куда уж тут победить более страшную оспу? Однако всё оказалось не так плохо. Царю делали компрессы, пускали кровь, натирали мазями и всё ждали, когда вскроются оспины, вы́сыпавшие по всему телу. Обычно это говорило о том, что кризис миновал, и больной идёт на поправку.

16 января Петру на самом деле стало лучше. Высыпавшие по телу пузырьки вскрылись, стало легче дышать, появился аппетит и румянец на щёках. Долгоруковы воспряли духом – через 3 дня должна была состояться свадьба государя.
А это означало для них совершенно другое положение при дворе.

Но юный Пётр, сам того не желая, нарушил все планы. По своей отроческой живости он никогда не берёг себя от влияния температур. И в этот раз, только встав на ноги, он 17 января подбежал к окну, распахнул его и всей грудью вдохнул морозный московский воздух, радуясь выздоровлению. Тут же отдал приказ подготовить всё для вечерней охоты и послал за Иваном Долгоруковым. Но выезда не состоялось – через три часа царь вновь свалился с сильнейшим жаром. Медикам было ясно, что это означает – болезнь не миновала, а вернулась с новой силой.

Государь ещё целые сутки метался в горячечном бреду, отчаянно цепляясь за жизнь. Подле изголовья неотлучно дежурил его учитель, вице-канцлер Остерман, которого тот ещё мог различать. На всех остальных он смотрел мутным взглядом, не узнавая лиц. Был маленький шанс, что организм сумеет выкарабкаться. Врачеватели так и говорили – если горячка спадёт, и государь либо глаза откроет, либо просто уснёт, то ещё не все будет потеряно.

В ночь с 18 на 19 января так и произошло. В первом часу ночи Пётр неожиданно открыл глаза и обвёл присутствующих на удивление ясным взглядом. «Закладывайте лошадей. Я поеду к сестре Наталии», – громко крикнул он.
Все, кто был рядом, опешили – родная сестра императора Наталья уже год как лежала в могиле. А юный государь, произнеся эту фразу, откинулся на подушки и моментально испустил дух.
Произошло это 19 января 1730 года, в день, когда должна была состояться его свадьба.

На нём род Романовых прервался по прямой мужской линии, но не иссяк. Оставались «дщерь Петра» Елизавета Петровна, её двухлетний племянник (сын Анны Петровны) Пётр, дочери Ивана V. А ещё нареченная невеста умершего Петра II – Екатерина Долгорукова, которую рассчитывали возвести на престол Долгоруковы (и даже написали почерком Петра подложное «завещание»).

Но Верховный Тайный совет рассудил иначе, и российский престол на 10 лет заняла Анна Иоанновна – средняя из дочерей Ивана V.
Её уход из жизни будет темой следующей части цикла «Как умирала династия Романовых».

За те два года, пока она правила империей (а точнее позволяла это делать за неё Меншикову), в царских дворцах не прекращались балы и гуляния. И так не отличавшаяся богатырским здоровьем и стройными формами, Екатерина в свои 42 года превратилась в рыхлую, невероятно располневшую даму, страдающую при этом многочисленными хворями.

Однако они не удерживали Екатерину ни от обильных возлияний, ни от гастрономических излишеств, ни от странного образа жизни, который отличался тем, что государыня спала до обеда, а потом веселилась до четырех ночи или гуляла в одиночестве по Летнему саду.

Так продолжалось ровно год. А потом Екатерина все чаще стала проводить время в своих покоях, не почитая присутствием балы и ассамблеи. Всё потому, что у неё стали страшно опухать ноги и возникать давящая боль в груди. Иногда она неделями не вставала с постели, но при этом от алкоголя не отказывалась.

Блюментросту удавалось немного стабилизировать состояние излюбленным методом – кровопусканием. При избыточном давлении оно отчасти помогало, поэтому второй год своего царствования Екатерина Алексеевна провела ещё вполне сносно, хоть уже и не так активно.
Но окончательно угробила её здоровье весенняя простуда, которую она подхватила в апреле 1727 года, неосмотрительно выйдя на воздух после месяца сидения во дворце.

Незначительный вначале кашель, вскоре перетёк в сильнейшую лихорадку, которая вновь уложила императрицу в постель. На этот раз спасительные кровопускания не помогли. Да и не могли они вылечить государыню. Как потом диагностировал консилиум, причина крылась в нарыве на легком. По сути, это был туберкулез или чахотка, как её называли в то время. А это гораздо опаснее, чем привычные хвори в виде мигрени, одышки или опухших ног.

Слегла Екатерина 10 апреля 1727 года, а уже в конце месяца её было не узнать – лицо осунулось так, что бледная кожа пергаментом обтягивала острые скулы. Пропали ямочки на щеках, исчез блеск в глазах, которые всё чаще бессмысленно блуждали по комнате. Тело сотрясали сильнейшие приступы кашля, голова металась по подушке, а высохшее за три недели тело изгибалось дугой. Доктора ещё надеялись на выздоровление, пичкая Екатерину средствами от кашля, но всё было без толку.

Что конец близок, стало понятно 5 мая, когда после сильнейшего приступа кашля у императрицы началось кровохарканье с гноем. Меншиков, до этого не посещавший государыню, срочно прибыл во дворец. Ему хватило беглого взгляда, чтобы оценить состояние Екатерины. Было наспех составлено завещание. По нему власть после кончины самодержицы переходила внуку Петра Великого, сыну царевича Алексея – тоже Петру – подростку, который находился под покровительством Меншикова и жил в его дворце. Только вот незадача – императрица была уже так плоха, что не могла подписать ни одну из бумаг. Тогда это сделала её дочь Елизавета. Нарушение процедуры мало кого волновало, да и никто в тот момент не посмел бы возражать Александру Даниловичу, настолько прочно «полудержавный властелин» взял в свои руки все нити управления империей.

Екатерина мучилась всю ночь, то сотрясаясь в приступе кашля, то обессиленно затихая в забытье. Всем было ясно, что конец вот-вот настанет. Утром императрицу миропомазали и её дух, словно почувствовав, что все правила соблюдены, тут же покинул тело.
В девять утра 6 мая 1727 года 43-летняя Екатерина I Романова отдала Богу душу.

Причину её смерти современные медики видят в туберкулёзе, а его скоротечность объясняют образом жизни, который вела императрица. Алкоголь, малая подвижность, несоблюдение режима и отсутствие умеренности в еде – все это спровоцировало быстрое течение болезни.

Не много уступал Екатерине I по части гулянок и алкоголя новый российский император Петр II. Однако его 14-летний организм гораздо легче переносил эти излишества. А вот оспу перенести не смог.
Скоротечный уход из жизни внука великого Петра будет темой следующей части цикла «Как умирала династия Романовых»

Когда он стал взрослее, отчётливо стал проявляться нервный тик, причиной которого считают жуткий страх, испытанный Петром дважды:
– В 10 лет во время Первого стрелецкого бунта, когда на его глазах стрельцы убивали его родных и близких.
– Что касается второй причины для страха, то 30 мая 1689 года Петру I исполнилось 17 лет.
К этому времени он, по настоянию матери, женился на Евдокии Лопухиной, стал совершеннолетним и полновластным государем. Его брат – старший по возрасту – царь Иван тоже был женат.
Таким образом, больше не оставалось формальных оснований для дальнейшего регентства Софьи Алексеевны (бывшей регентом в связи с малолетством царей).
Но она продолжала удерживать в своих руках бразды правления. По-прежнему выполнялись только её распоряжения.
В ночь с 7 на 8 августа 1689 года в Преображенское прибыли несколько стрельцов и донесли царю, что стрельцы встали на сторону Софьи, что на него готовится покушение.
Пётр был очень напуган и верхом, в сопровождении лишь нескольких телохранителей (в том числе, Александра Меншикова), тут же ускакал в Троице-Сергиев монастырь.

При сильном волнении судорога гримасой искажала левую половину царского лица, глаза закатывались, да так, что становилось видно белки. Как правило, такие приступы заканчивались потерей сознания. Современные врачи считают это симптомами височной эпилепсии.
Но в могилу императора свело нечто другое.

По официальной версии Пётр умер, сильно простудившись. Однако за этими словами скрываются несколько лет нарастающего ухудшения здоровья самодержца.
В "Истории Петра", написанной А.С. Пушкиным, говорится о постоянных простудах, что сопровождали государя, о лихорадках и головных болях.
А в письмах жене Екатерине Пётр ближе к своим сорока годам стал часто жаловаться, что ему «мало можется» (проблемы с мочеиспусканием). Эти задержки начались у него с 1721 года.
Но они не валили императора с ног, как простуда, и не мешали делам, как головные боли. Поэтому Пётр до поры, до времени не обращал на симптомы серьёзного внимание.
А зря, так как корень болезни, по-видимому, крылся именно в этом.

Почему «по-видимому»? Потому что современные историки медицины диагностируют болезнь, что свела царя в могилу, основываясь исключительно на симптомах. А их так много, что каждый из них по отдельности мог быть тем самым – «роковым».

По общепринятой версии Пётр, возвращаясь из поездки на строившийся Ладожский канал,
5 ноября 1724 года увидел севший на мель бот, который солдаты безуспешно пытались с неё вытолкать. Пётр бросился им помогать и довольно долго находился по пояс в ледяной воде. После этого он свалился с простудой, но лечиться не стал, а как обычно, презрев симптомы, принялся вести обычную деятельную жизнь.

Но 10 января 1725 года у императора возникла сильнейшая боль внизу живота.
Вызванный срочно придворный медик Иван Блюментрост принялся лечить так, как он это делал до этого – кровопусканием и порошком из желудков и крыльев сороки.
Неизвестно, что помогло – шарлатанское снадобье или же приступ прошёл сам собой, но уже 15 января Пётр встал на ноги и принимал руководителей коллегий (министров).
Он чувствовал себя привычно и не собирался умирать. Обсудил массу дел, встретился с герцогом Голштинским, женихом его дочери Анны (будущей матери Петра III).

Однако уже на следующий день резкая боль вновь уложила его в постель. Царя опять лечат чем попало, втирают мази и пичкают обильным питьём, пытаясь сбить жар.
Он мечется по постели, не в силах терпеть резкие боли в области живота. Французский дипломат де Кампредон писал в своих записках, что в ночь с 20-го на 21-е с Петром случился жестокий приступ задержки мочи. Придворные лекари созвали консилиум, куда в числе прочих позвали весьма сведущего итальянца по имени Азарини.
Тот признал болезнь царя излечимой, если лекари извлекут из мочевого пузыря заключенную в нём гниющую урину (мочу). Блюментрост отверг совет и продолжал пичкать императора травками и снадобьями.

Операцию всё же провели 25 января. Трудно даже представить, какие боли при этом испытывал Пётр. Ведь никакого наркоза тогда не было. Стакан водки и палка в зубы – вот и все приготовления. А между тем ему в мочевой канал загнали длинный металлический катетер – от дикой боли тут не спасла бы ни палка, ни водка.
К чему такие подробности? А к тому, что после этой операции у Петра отнялась левая половина тела. Современные медики полагают, что это был инсульт, вызванный болевым шоком.

Поэтому проведённая операция принесла мало пользы. Петра фактически парализовало, а вдобавок боли в районе мочевого пузыря никуда не делись. Кратковременное облегчение сменилось ещё большим кошмаром. Петр кричал, да так сильно, что крики было слышно за пределами Зимнего дворца. Доктора, собравшиеся у его изголовья, понимали, что конец уже близок, и единственное, что они делали – это пытались облегчить боль умирающего.

По Пушкину, 26-го января Петра миропомазали и с ним начали прощаться присутствующие.
27 января болезнь ненадолго отпустила, и царь смог с большим усилием произнести: «После...». Что он имел в виду, никто не понял, но все, кроме жены Екатерины, поспешили покинуть опочивальню.
Ещё 15 часов после этого государь беспрерывно стонал, дергал правой рукой (левая парализована). Его дыхание остановилось в 6 часов утра 28 января 1725 года.

А вот немецкий дипломат Бассевич в своих записках пишет о завещании, которое будто бы Пётр начал писать здоровой правой рукой, да сумел только вывести «Отдайте всё…». Заметив, что пишет неясно, он велел позвать принцессу Анну, чтобы надиктовать завещание ей. Но пока она бежала к отцу, Пётр лишился языка и сознания, и в таком состоянии провёл ещё 36 часов до своей кончины.

Находившаяся при нём почти неотлучно Екатерина сама закрыла мужу глаза.
.
В результате короткой, но интенсивной борьбы за власть она и получила корону Российской империи.
Вместе с новой императрицей в страну пришли интриги, перевороты, бабьи хвори и внезапные смерти.
Об этом в следующей части цикла «Как умирала династия Романовых».