Командир БЧ-2 с соседнего БДРа был существом коварным, как донная мина. В один прекрасный полярный день он нацарапал левой пяткой заявку на получение околохимического ЗИПа. Вручил эту филькину грамоту мичману-химику, который как раз собирался по своим делам на склады, придал ему для мышечной массы матроса из пятого отсека, выдал флягу «шила» в качестве твердой валюты и отправил на эти особо секретные базы в Снежногорск. Экипажный «скотовоз» высадил их у проходной, а сам водила Вовчик умотал куда-то в гаражи решать свои стратегические тыловые задачи.

Снежногорские складские крысы на заявку посмотрели с брезгливостью лондонских аристократов. ЗИПа не было. Юмора командира БЧ-2 они тоже не поняли — на складах вообще смеются только во время инвентаризации, и то нервно.

Наши герои вышли на мороз с пустыми руками.

— Ну что, Сань, — вздохнул мичман-химик, которого в отсеке звали просто дядя Паша. — Родина нам газоанализаторов не дала. Зато валюту сэкономили. Ты сам-то, кстати, откуда призывался, горемыка?

— Из Шарыпово, Павел Иваныч, — шмыгнул носом матрос.

Дядя Паша аж споткнулся на ровном месте. Глаза его округлились.

— Да ладно?! Земляк! Едрить-колотить, а я с Красноярска!

Новость требовала немедленного осмысления. Дядя Паша посмотрел на расписание облезлого местного ПАЗика, который должен был добросить их обратно к ждущему где-то «скотовозу».

— Автобус только через два часа, Сань. Чего мы тут, как сироты казанские, мерзнуть будем? Я тут все козьи тропы знаю! Пошли напрямки, через сопки. Двадцать минут легкой рысцой — и мы прямо на крышу нашего КамАЗа спрыгнем. Но для бодрости шага и во славу сибирского землячества — надо принять!

Они зашли за ближайший сугроб. Булькнуло сэкономленное командирское «шило». Полярный день сразу заиграл новыми, теплыми красками. Сопки показались не такими уж крутыми, а расстояние — смешным.

Двадцать минут плавно перетекли в сорок. Козьи тропы дяди Паши вывели их не к «скотовозу», а прямиком на лед замерзшего безымянного озера.

Посреди белой пустыни сидел одинокий, нахохлившийся местный хрен и медитировал над лункой. Флотские подошли, развернули извлеченный из мичманского портфеля стратегический паек: горбушку свежеукраденного батона и банку изысканной красной рыбы — кильки в томатном соусе. Рыбак был немедленно взят в оборот, ассимилирован и выкушан вместе с остатками спирта до состояния полного духовного братания.

Спирт, помноженный на сибирскую генетику, потребовал выхода в стратосферу. Чтобы у нового друга «лучше клевало», красноярско-шарыповская делегация решила применить инновационный метод подледного лова. Два балбеса в черных шинелях начали с размаху топтать лед: мичман — хромачами, матрос — пудовыми гадами. Они создавали мощнейший гидроакустический удар и благим матом орали на всю снежногорскую тундру:

— Славное мо-о-о-ре, священный Байка-а-а-л! Славный кора-а-а-бль, омулевая бочка-а-а-а!

Рыба подо льдом, вероятно, массово всплывала кверху брюхом от инфаркта.

На этот акустический кошмар, как медведь на запах сгущенки, вышел местный комендант. Оказалось, топографический кретинизм, подогретый спиртом, сотворил чудо: наши ходуны никуда не ушли. Они описали идеальную циркуляцию и вышли аккурат к окраине Снежногорска.

Комендант был классическим армейским «сапогом» в скучной мышиной шинели. Для него вызывающий флотский черный цвет на белом снегу уже был эстетической травмой и пощечиной гарнизонному Уставу. Увидев двух пьяных подводников, шаманствующих на льду, комендант не стал вникать в тонкости подледной рыбалки. Он сгреб их в охапку и поволок на гауптвахту.

Масштаб репрессий оказался таков, что комендантский патруль по пути зацепил и мирно спящего в «скотовозе» водилу Вовчика, припарковав арестованный КамАЗ прямо у ворот гарнизонной «губы». Просто за компанию и неправильный цвет формы.

Камера сомкнулась за сибиряками. Но разве можно запереть сибирскую душу, в которой плещется «шило» и килька в томате?

Дядя Паша и Саня вцепились в решетку. Тишину армейской гауптвахты разорвал стройный пионерский хор:

— Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы пионеры, дети рабочих! — орали подводники так, что с потолка сыпалась штукатурка.

Когда пионерский запал иссяк, они перешли к тяжелой крестьянской лирике, выводя с надрывом:

— Отец мой был природный па-а-а-харь! А я работал вместе с ни-и-и-им!..

Измученный армейский караул затыкал уши. А когда в коридоре появлялся сам комендант, красноярско-шарыповский дуэт припадал к форточке и, подражая царю Иоанну Васильевичу, скорбно и громогласно резюмировал:

— Замуровали! Замуровали, демоны сапоговские!

Но сибирской душе одного протеста было мало. Душа требовала лютого арестантского надрыва, рваной на груди тельняшки, снежной пурги, колючей проволоки и женских слез. И тогда дядя Паша, прижав пудовый кулак к груди, затянул нечто совершенно новое, рожденное прямо тут, в парах казенного «шила» и гарнизонной безысходности.

— А-а-а-х, по шпа-а-алам, эта-а-апом от Военной Ва-а-аенги!.. — завыл он так, что задрожали обледеневшие стекла гауптвахты.

— Мы хера-а-ачим в три шеренги-и-и! И нас жде-е-ет Сиби-и-ирь! — с надрывом подхватил Саня, выбивая кандальный блатняковый ритм алюминиевой кружкой по чугунной решетке. — Тайга да пурга-а-а! И жизнь моя, как тельняшка полоса-а-атая!.. Куришь, начальник?! Ну и кури-и-и!..

А снаружи, под самыми окнами гауптвахты, злорадно чадил сизым выхлопом арестованный КамАЗ. Околевший Вовчик завел движок и методично давил на пневматический тифон, добавляя этому первобытному прото-шансону тяжелых, хрипящих индустриальных басов.

Именно в эту секунду мимо высоких зарешеченных окон, кутаясь в пуховик от колючего северного ветра, шла юная снежногорская школьница Леночка Хрулёва. Услышав этот акустический катаклизм, она остановилась как вкопанная.

Этот утробный вой, этот звенящий блатняк, эта невероятная смесь кабацкой тоски, тюремной лирики и флотской обреченности пронзили ее прямо в сердце. Леночка слушала, как ревет КамАЗ, как рыдают про североморский этап и курящего начальника два пьяных сибиряка, и по ее щекам текли слезы очищения. Она вдруг поняла: вот оно! Вот так надо петь! Чтобы душа разворачивалась, выходила из берегов и сносила всё на своем пути!

А странное, суровое слово из арестантской песни навсегда врезалось ей в память. Прямо там, у обшарпанных стен Снежногорской «губы», юная Лена твердо решила стать великой певицей. А чтобы запечатлеть этот момент северного катарсиса, она решила взять себе сценический псевдоним. Суровый, как Баренцево море, и древний, как старое название Североморска. Ваенга.

Армия терпела бедствие. Снежногорск стремительно капитулировал перед сибирской душой. А отечественная эстрада в тот морозный день обрела новую королеву.

Интервью 2013 года (до #крымнаш). В той же беседе спросил её – считает ли себя русской певицей? Ответ предсказуем (Я обожаю город Ужгород. Это навсегда останется моим домом. Самым родным местом на Земле):

Певица Ёлка – за Ваенгу может без проблем.

Друзья, я записала кавер на потрясающую песню Елены Ваенги — "Шопен". Это трек о любви, которая болит, о воспоминаниях, которые не отпускают, и о музыке, которая становится отражением души.

Почему именно "Шопен"? Потому что эта песня — как рояль, который играет в тишине ночи, заставляя сердце биться чаще. Я постаралась передать всю её глубину и эмоции, добавив немного своего настроения.

Если вам близка тема неразделённой любви, если вы хоть раз чувствовали, что "мира мало, хоть мир во мне", — этот кавер для вас.

Делитесь своими впечатлениями в комментариях! Что вы чувствуете, слушая эту песню? И, если вам понравилось, поставьте плюсик — пусть этот кавер попадёт в горячее и найдёт своих ценителей.

Спасибо за вашу поддержку!
Ваша кудряшка из Curly People