Нуу, самый убогий бунт всех времён и народов =)

Ну вот представьте вы в жопе мира Некромунде, где на каждом шаге вас поджидает либо лицееды (тряпочки из плоти, которые прыгают на лицо и растворяют кожу как кислота) либо пауки размером от "с собаку" до "с город", гигантские аналоги всех насекомых и паразитов существующих, ну и конечно же бандиты всех видов.

И вот вы строите завод в столь неблагоприятном месте, зовёте огринов работать в нём - и те СЧАСТЛИВЫ работать. Вы их кормите (а прокормить огрина это как прокормить слона в зоопарке) при том что еды в подземелье некромунды не то что бы много. Охраняете их от флоры, фауны и бандитов. А они...

Всё начинается с того что у одного огрина едет кукуха, у него увеличивается мозг от мутации и он начинает думать что ему плохо живётся (бесплатное проживание, медицина, еда) и начинает убивать охранников с криками "Свободу". Охранники настолько не понимают что за хрень что толком и не сопротивляются. И так как охранники люди - огрин их конечно же убивает))

Так как остальные огрины с интелектом 3-х летнего ребёнка - ему легко удаётся убедить их что им живётся плохо и они продолжают убивать охраняющую их банду Голиафов попутно ломая завод (тут вообще парадокс, так как для всех огринов их завод был чуть ли не храмом, и они ОБОЖАЛИ работать). По сути весь бунт не более чем диверсия.

Тут больше жалко огринов которые потеряли рабочие места и бандитов, которые охраняли, кормили и и лечили их чем поехавшего кукухой "Лидера Революции".

Ратибор подошел к приказчику – толстому, бритоголовому мужику с лицом, красным от выпитой с утра браги и злости. Тот смерил Ратибора одним взглядом, оценивая его широкую спину и мощные руки.

– Мешки с солью таскать с ладьи на склад, – прохрипел приказчик. – За каждый десяток – медная деньга. Упустишь мешок в воду – вычту вдвойне. Убьешься – твои проблемы. Идет?

Ратибор молча кивнул.

И начался ад. Мешки были из грубой, колючей рогожи, каждый весом пуда в три, если не больше. Их нужно было поднять с шаткой палубы, взвалить на спину, пройти по узкому, скользкому трапу, который качался под ногами, и дотащить до темного, вонючего склада в полусотне шагов от берега. И так – снова, и снова, и снова.

Уже через час спина Ратибора превратилась в одну сплошную, горящую боль. Грубая рогожа натерла плечи до крови, несмотря на рубаху. Соляная пыль, просачивающаяся сквозь ткань, въедалась в раны, и они горели огнем. Пот заливал глаза, делая все вокруг расплывчатым. Его мускулы, привыкшие к другой нагрузке, кричали от напряжения. Он видел, как рядом с ним один из грузчиков, пожилой и изможденный, поскользнулся на трапе. Он упал в воду вместе с мешком, и его тут же увлекло течением под днище ладьи. Никто даже не бросился на помощь. Приказчик лишь выругался и крикнул, чтобы убирали тело, пока оно не мешает проходу.

К полудню Ратибор чувствовал себя так, словно его били палками несколько часов подряд. Он заработал всего пять медных монет. Пять монет ценой его выломанной спины и стертой в кровь кожи.

Он понял, что здесь он много не заработает – только сдохнет раньше времени. Он забрал свою жалкую плату и побрел дальше, искать другую работу.

Он нашел ее на стройке. Один из богатых бояр строил себе новый терем, высокий, в три этажа. Работа была не менее тяжелой, но платили чуть больше. Здесь нужно было таскать бревна. Огромные, просмоленные, весом в несколько человек. Их поднимали наверх с помощью простых воротов и веревок.

Ратибор встал в артель к таким же бедолагам. Они обхватывали скользкое от смолы бревно и, надрывая животы, по команде старшего тащили его к основанию строящегося сруба. Смола въедалась в руки, смешиваясь с грязью и потом. Занозы, большие, как иглы, впивались в ладони. Ругань стояла такая, что, казалось, от нее вянут уши. Рабочие подбадривали себя похабными песнями и злыми шутками.

Один раз веревка, которой поднимали бревно на второй этаж, лопнула. Огромная махина со свистом полетела вниз. Ратибор и еще один мужик успели отскочить в последнюю секунду. Бревно рухнуло на землю с таким грохотом, что, казалось, содрогнулась земля. Оно упало ровно на то место, где они только что стояли. Мужик рядом с Ратибором посерел, перекрестился дрожащей рукой и пошел к краю площадки, где его вырвало. Старший лишь обругал их за то, что плохо закрепили, и велел работать дальше. Никто не думал о том, что их только что чуть не раздавило насмерть. Их жизни стоили дешевле, чем испорченное бревно.

Вечером, когда солнце уже садилось, Ратибор получил свою плату – еще несколько медяков. Итого за день – меньше одной десятой гривны серебром. С такими темпами ему понадобится не два года, а двадцать лет, чтобы расплатиться с долгом. И то, если он не сдохнет раньше.

Он шел обратно, во двор гончара, и его тело было одной сплошной болью. Каждый шаг отдавался в натертой спине, в гудящих руках, в ноющих ногах. Он чувствовал себя старым, разбитым, выжатым до последней капли. Грязь и смола въелись в его кожу так, что их нельзя было отмыть.

Когда он вошел во двор, Зоряна как раз убирала последние горшки. Увидев его, она замерла. Она смотрела на его изможденное, грязное лицо, на его руки, покрытые ссадинами и занозами, на то, как он двигался, словно столетний старик. И в ее глазах стояли слезы.

Он прошел мимо, не поднимая головы, и скрылся в сарае. Он бросил на лавку заработанные монеты. Они глухо звякнули в тишине. Это был звук его бессилия. Он рухнул на сено и лежал, глядя в темный потолок. Он не чувствовал ни голода, ни жажды. Только бесконечную, черную усталость. И тихую, тлеющую ненависть. Ненависть к Горыне, к Люту, к своей судьбе. И к самому себе – за то, что он оказался таким слабым.

Глава 18: Неловкая близость

После адского дня на стройке тело Ратибора превратилось в сплошной, ноющий ушиб. Он спал тяжелым, липким сном без сновидений, а проснувшись, не сразу понял, где он и кто он. Каждая мышца протестовала, когда он попытался встать, и он рухнул обратно на сено с глухим стоном.

И тут он услышал ее голос, тихий, как шелест листьев.

– Я принесла тебе… – Зоряна стояла в дверях сарая, держа в руках деревянную миску, от которой шел пар, и чистую тряпицу. Утренний свет очерчивал ее силуэт, превращая простые льняные одежды в подобие сияния.

Она вошла, притворив за собой дверь, и села на сено рядом с ним. Ратибор попытался сесть, но резкая боль в спине заставила его поморщиться.

– Лежи, – мягко приказала она. – Я украла у матери горячей воды и отвара подорожника. Дай сюда руки.

Он подчинился, протянув ей свои ладони. Они были в ужасном состоянии: кожа потрескалась, покрылась кровавыми мозолями, а из нескольких мест торчали темные щепки заноз. Зоряна охнула, увидев их.

– Боги… Что они с тобой делают…

Она поставила миску, омочила тряпицу в горячем отваре и начала осторожно, нежно обмывать его руки. Ее прикосновения были легкими, как крылья бабочки, но каждый раз, когда она касалась особенно больного места, Ратибор вздрагивал. Она, закусив губу от сопереживания, тут же дула на ранку, и ее теплое дыхание на мгновение приносило облегчение.

Эта близость была невыносимой. Здесь, в тесном, пахнущем глиной и сеном сарае, она была слишком близко. Он чувствовал запах ее волос – свежий, травяной, не похожий ни на один из запахов его прошлой жизни. Он видел, как несколько светлых прядей выбились из-под повойника и щекотали ее щеку. Видел, как сосредоточенно она нахмурила брови, пытаясь иглой, которую принесла с собой, подцепить самую глубокую занозу.

Сердце его стучало тяжело, гулко. Он не привык к такой заботе. Его мать любила его, но ее любовь была суровой, практичной – накормить, научить драться, промыть рану грубой, проспиртованной тряпкой. Нежность Зоряны была чем-то иным. Она обезоруживала, делала его уязвимым.

– Зачем ты это делаешь? – хрипло спросил он, не выдержав.

Она подняла на него глаза. В них плескалось такое чистое, искреннее сочувствие, что ему стало стыдно.

– А как иначе? – просто ответила она. – Тебе же больно.

Она вытащила занозу. Маленькая капелька крови выступила на его ладони. Зоряна, не задумываясь, наклонилась и слизнула ее языком, как сделала бы это, порезав собственный палец.

Этот невинный, почти детский жест взорвал что-то внутри Ратибора. Его словно ударило молнией. Кровь бросилась ему в лицо, а ниже пояса предательски потежелело. Он резко отдернул руку.

– Не надо, – сказал он жестче, чем хотел. – Я сам.

Зоряна испуганно отпрянула, ее щеки залил румянец. Она не поняла его реакции. Она хотела помочь, а он… он ее оттолкнул.

– Я… я только хотела… – пролепетала она, опустив глаза.

– Я знаю, – сказал Ратибор, заставляя себя смягчить голос. Он сел, превозмогая боль. – Спасибо тебе. Но не нужно. Твои родители и так из-за нас… в беде. Они приютили нас с матерью, а я… не могу. Не могу, чтобы ты…

Он не мог договорить. Как объяснить ей, что каждое ее доброе слово, каждый взгляд, каждое прикосновение – это соль на его раны? Раны не телесные, а душевные. Они напоминали ему, что он – никто. Нищий бездомный калека, живущий на птичьих правах в чужом сарае. Он недостоин ее. А принимать ее заботу, зная, что не может дать ничего взамен, зная, что ее родители смотрят на него с плохо скрываемым страхом и неприязнью, – было верхом подлости.

Это было предательством их гостеприимства. Он не мог гулять с их дочерью. Он не мог позволить себе даже мечтать о ней. Это было бы так, словно обокрасть единственного человека, который подал тебе кусок хлеба.

– Уходи, пожалуйста, – сказал он, глядя в сторону, на пыльные доски стены. – Мне нужно собираться. Искать работу.

Зоряна сидела несколько мгновений, не двигаясь. Она видела его напряженную спину, слышала холод в его голосе. Она не понимала его сложного кодекса чести, она чувствовала лишь обиду и отвержение. Слезы навернулись ей на глаза.

Молча, оставив миску и тряпицу на сене, она встала и вышла из сарая, тихо притворив за собой дверь.

Ратибор остался один. Он со всей силы ударил кулаком по сену. Бессилие и ярость душили его. Он хотел ее. Хотел так, как никогда не хотел ничего в жизни. Хотел обнять ее, защитить, сказать, что все будет хорошо. Но он не мог. Он был пленником своей чести и своей нищеты. И, отталкивая ее, он наносил рану не только ей, но и себе. Рану, которая болела гораздо сильнее, чем разбитые в кровь руки.

Глава 19: Новый хозяин

Если Ратибору казалось, что боль и унижение достигли своего предела, он ошибался. Горыня и Лют еще не закончили свою месть. Им было мало изгнать его, мало обречь на нищету. Им нужно было растоптать его честь, втоптать его имя в грязь на глазах у всей слободы.

Через два дня после изгнания дом Ратибора ожил. Но это была чужая, уродливая жизнь. Лют въехал. И он сделал это так, чтобы видел каждый.

С утра к воротам подъехала телега, груженая нехитрым скарбом – перинами, дорогими тулупами, сундучком с одеждой. А следом, верхом на сытом, лоснящемся жеребце, ехал и сам Лют. Он был одет в новый кафтан, синий, как летнее небо, подпоясанный дорогим ремнем. Распухшая губа уже спала, оставив лишь некрасивый синяк, а дыру от зуба он, казалось, выставлял напоказ, как боевой трофей.

Он громко, на всю улицу, отдавал приказы своим слугам, куда нести вещи, смеялся, шутил со своими верными прихлебателями, которые уже крутились рядом, как шакалы. Весь этот шум был демонстративным, театральным. Он был рассчитан на одних единственных зрителей – тех, кто ютился в сарае на соседнем дворе.

Микула и Агафья в тот день работали молча, стараясь не смотреть в сторону соседнего двора, словно там разверзлась чумная яма. Зоряна металась по двору, роняя все из рук, ее лицо было бледным от гнева.

Велеслава, работавшая в своем углу, казалось, ничего не замечала. Она методично, удар за ударом, вбивала деревянные гвозди в подметку старого сапога, но Ратибор видел, как побелели костяшки на ее руке, сжимающей молоток.

Сам Ратибор не мог найти себе места. Каждый смешок, каждый громкий приказ Люта был как плевок ему в лицо. Он чувствовал себя привязанным к позорному столбу. Он был в шаге от своего дома, но не мог даже переступить порог. И этот дом на его глазах оскверняли.

Но самое страшное началось вечером.

Когда Ратибор вернулся с работы, измотанный и грязный, его встретила не тишина. Из окон его родного дома бил яркий свет множества свечей и лились звуки музыки. Лют устроил пирушку. Новоселье.

До Ратибора доносился звон кубков, громкий, пьяный смех, визг девок – судя по всему, портовых шлюх, которых Лют привел, чтобы окончательно осквернить память о его семье. Гусляр играл какую-то похабную, кабацкую песню. Из трубы валил густой дым – они жарили мясо. Запах жареного мяса, смешанный с запахом пролитого вина и пота, доносился до двора гончара, и это было хуже любой вони.

Ратибор стоял в темноте, забившись в самый дальний угол, и слушал. Каждая нота, каждый смешок впивались в его сердце, как раскаленные иглы. Он представлял, как эти пьяные, грязные люди сидят за его столом, как Лют, ухмыляясь, ставит свои сапоги на лавку, где спал его отец. Он представлял, как они блюют в его сенях, как лапают продажных девок в комнате его матери.

Ненависть душила его. Это была уже не просто злость, а черная, концентрированная, физически ощутимая субстанция, которая заполняла его изнутри. Он сжимал кулаки до боли, его тело дрожало. Он был готов пойти туда. Один. Против всех. Просто чтобы перерезать глотки. Чтобы заткнуть этот смех. Ему было все равно, что будет потом.

– Ратибор.

Голос матери, тихий, но твердый, как сталь, вырвал его из кровавого тумана. Она стояла рядом, в ее руке был тот самый чугунок с кашей.

– Ешь.

– Я не могу! – прохрипел он. – Я не могу это слушать!

– Можешь, – ответила она. – Ты будешь слушать. Будешь смотреть. Будешь запоминать. Каждое лицо. Каждый смех. Этим ты будешь питаться, когда не станет хлеба. Это будет согревать тебя, когда придет холод. Ненависть – это тоже сила, сынок. И сейчас это единственная сила, которая у нас осталась. Не трать ее на глупый порыв. Копи.

Она всунула ему в руку ложку и ушла в сарай. Ратибор остался стоять. Он посмотрел на чугунок, потом на светящиеся окна своего дома. И начал есть. Он ел медленно, механически, не чувствуя вкуса, заталкивая в себя пресную, остывшую кашу. А его глаза смотрели на вражеский пир. И он запоминал.

Поздно ночью, когда пирушка была в самом разгаре, дверь соседского дома с грохотом распахнулась. На крыльцо, шатаясь, вывалился Лют в сопровождении двух своих дружков. Он был пьян вдребезги.

– Эй, гончар! – заорал он, поворачиваясь к дому Микулы. – Знаю, что не спишь! И выродок твой кожевенный там же прячется!

Ратибор замер.

– Слышишь, вонючка? – продолжал орать Лют, обращаясь к темноте сарая. – Я сейчас сплю в твоем доме! Пью твое вино! А скоро и девку твою буду… под себя мять! Прямо на твоей кровати! Слышишь меня?!

Его дружки заржали. Лют постоял еще немного, выкрикивая пьяные оскорбления, потом развернулся, споткнулся и, поддерживаемый собутыльниками, убрался обратно в дом.

В сарае Ратибор медленно встал. Он подошел к узлу, в котором был спрятан топор, и запустил в него руку. Его пальцы нащупали холодное древко.

В эту ночь он не спал. Он просто сидел в темноте, сжимая в руке рукоять топора, и слушал, как за стеной умирает его прошлое. И рождается его будущее. Будущее, в котором не было места ничему, кроме мести.

Но Велеслава смотрела не на грамоту. Она смотрела в бесцветные, пустые глаза Горыни. В ее взгляде смешались недоверие, гнев и затаенный страх.

– Что это? – спросила она глухо.

– Ты что, грамоте не разумеешь, женщина? – проскрипел ростовщик с издевкой. – Хотя о чем я. Откуда тебе. Это – долговая расписка. Подписанная твоим покойным мужем, Радимом. Благослови его Перун в загробном мире.

Он шагнул вперед, почти ткнув пергаментом в лицо Велеславе.

– Ровно за три месяца до того, как его унесла моровая язва, твой муж пришел ко мне. На коленях почти стоял, умолял дать в долг. Деньги, говорил, нужны позарез, для важного дела. Обещал вернуть через полгода с добрым набегом. Я человек добрый, вошел в его положение. И дал. Вот, тут все записано. Десять гривен серебром.

Десять гривен.

При этих словах у Велеславы перехватило дыхание. Это была колоссальная сумма. За такие деньги можно было купить небольшой дом с двором или пару хороших тягловых лошадей. Всю свою жизнь они с Радимом не держали в руках и десятой доли такого богатства. Мысль, что ее муж, человек осторожный, прижимистый, мог взять в долг такие деньжищи, казалась чудовищной, абсурдной.

– Ты лжешь, – выдохнула она. В ее голосе зазвенела сталь. – Радим никогда бы не взял в долг такую сумму. Мы жили скромно, нам хватало. А если бы и взял – он бы сказал мне! Он ничего от меня не таил!

– Мужчины часто не делятся своими делами с бабами, – процедил Горыня. – Особенно когда дело рисковое. Видать, хотел тебе сюрприз сделать, озолотить. Да вот, не успел. Боги решили иначе.

Он свернул грамоту.

– Он ничего не говорил мне, – упрямо повторила Велеслава, ее лицо стало бледным, ноздри раздувались от гнева. Она посмотрела на Ратибора, словно ища поддержки. – Твой отец... он никогда... Он каждую монету считал. Мы копили на новую крышу, помнишь? Он бы не стал...

Она говорила это скорее себе, чем им. Пыталась убедить себя, что это какой-то злой, страшный сон. Она вспоминала последние месяцы жизни мужа. Был ли он задумчив? Да, пожалуй. Иногда уходил куда-то вечером. Она думала, к друзьям, в корчму. Неужели он в тайне от нее ввязался в какую-то авантюру, о которой она даже не подозревала?

Ратибор тоже пытался вспомнить. Отец в последние месяцы действительно был каким-то другим. Более молчаливым. Часто сидел дотемна, что-то чертил углем на дощечке, а когда Ратибор входил, быстро стирал. На все вопросы отвечал уклончиво: "Не твоего ума дело, сынок, вырастешь – поймешь". Тогда Ратибору казалось, что это просто от усталости. А теперь… теперь эти воспоминания обрели зловещий, страшный смысл.

– Ложь, – снова, уже не так уверенно, повторила Велеслава. – Это подлог. Ты мог сам написать эту бумажку.

– Мог, – согласился Горыня, и от этого его спокойствия по коже пробегал мороз. – Но я этого не делал. Вот, видишь кресты? Это свидетели. Тимофей-скорняк и Прохор-перевозчик. Оба готовы на Вече подтвердить, что Радим взял у меня деньги и поставил свою руку под этой грамотой. Если хочешь, можем прямо сейчас пойти к посаднику. Но боюсь, тебе это обойдется еще дороже.

Он знал, что делал. Он упоминал имена людей, которых Велеслава знала. Тимофей действительно был другом Радима. Неужели… неужели друг мог предать? Или же… все это правда?

Шок Велеславы был глубок и страшен. В один миг весь ее мир, все ее представления о муже, о их совместной жизни, пошатнулись. Горечь утраты смешалась с горечью обмана. Он не доверял ей. Он скрыл от нее что-то важное. Это ранило ее сильнее, чем любой удар.

Она смотрела на непроницаемое лицо Горыни, на торжествующую рожу его сына, и понимала – они в ловушке. Это было не просто требование денег. Это была месть. Месть, поданная холодной, как язык змеи. И зуб, выбитый Ратибором, был лишь предлогом, спусковым крючком для капкана, который был приготовлен для них уже давно.

Глава 12: Цена зуба

Горыня выдержал паузу, давая яду своего откровения проникнуть в кровь Велеславы и Ратибора. Он наслаждался их растерянностью, их бледными лицами, их сбитым дыханием. Это было слаще любого серебра.

– Срок возврата, – продолжил он своим ровным, скрипучим голосом, постукивая свитком по ладони, – должен был наступить через три месяца. Но есть в нашем новгородском законе, в Правде Ярославовой, одна занятная статья. Если должник умирает, не оставив наследства, долг прощается. Но если наследство есть – сын ли, дом ли, дело ли отцовское, – то и долг переходит на него.

Он медленно, с наслаждением обвел взглядом их двор: чаны с гниющей жижей, недоделанные шкуры, старый, покосившийся дом.

– У твоего мужа, женщина, есть наследство. Вот он, – он кивнул на Ратибора, – бугай, который уже умеет калечить людей. И дело его живет. И дом стоит. Значит, и долг теперь ваш.

Велеслава молчала. Шок сменялся холодной, трезвой яростью. Она поняла, что спорить бесполезно. Правда это или ложь, уже не имело значения. У Горыни была грамота, были свидетели, были деньги и власть. А у них не было ничего.

– У нас нет таких денег, Горыня, – сказала она твердо. Ее голос больше не дрожал. – Мы едва сводим концы с концами. Ты это знаешь лучше других.

– Знаю, – равнодушно подтвердил ростовщик. – И, по правде сказать, мне было бы вас даже жаль. Я бы подождал. Может быть. Если бы не одно обстоятельство.

Он положил костлявую руку на плечо Люта.

– Твой отпрыск вчера обезобразил моего сына. На глазах у всего города. Он унизил мой род. И теперь о милости речи быть не может. Долг должен быть уплачен. Немедленно. Все десять гривен. Плюс набег, как договаривались.

Он сделал шаг вперед, вторгаясь в их личное пространство, и от него пахнуло затхлой сыростью, как из склепа. Его бесцветные глаза впились в Ратибора.

– Это цена одного зуба, щенок. Запомни ее на всю жизнь. Каждый раз, когда будешь поднимать кулак на того, кто стоит выше тебя, вспоминай этот день.

Лют, почувствовав поддержку отца, осмелел. Он шагнул вперед, становясь рядом с Горыней.

– Они не заплатят, батя, – прошамкал он злорадно. – У них и мыши в доме от голода повесились. Я знаю, что нужно делать. Отдай их мне. Я… я заставлю его заплатить.

Он смотрел на Ратибора с такой неприкрытой ненавистью, что казалось, она обрела физическую плотность. Было ясно, о какой «плате» он говорит. Его руки сжимались в кулаки. Он жаждал крови, жаждал увидеть Ратибора на коленях, сломленным, униженным, истекающим кровью под палицами наемников. Он хотел не просто отмщения. Он хотел пытки.

Велеслава инстинктивно шагнула вперед, заслоняя собой сына. В этот момент она снова стала воительницей. Ее тело напряглось, готовое к прыжку, рука сама скользнула к ножу, оставленному на столе.

– Только тронь его, мразь, – прошипела она, и в ее голосе заклокотали такие низкие, звериные ноты, что даже наемники за спиной Горыни шевельнулись. – Я выпущу твои кишки прямо здесь, и мне плевать, что со мной потом будет. Ты хоть представляешь, падальщик, что я могу сделать с тобой и с твоим недомерком, пока твои псы добегут до меня?

Атмосфера во дворе стала густой, как смола. Пахло кровью. Лют отшатнулся от неожиданной ярости женщины, его лицо побледнело. Он видел, что она не шутит. Он видел в ее глазах смерть.

Но Горыня остался невозмутим. Он лишь поднял руку, останавливая сына.

– Тихо, Лют. Не нужно пачкать руки об эту грязь, – сказал он спокойно. Он снова обратился к Велеславе, и в его голосе появились новые, елейные нотки, которые были страшнее любой угрозы. – Не нужно угроз, женщина. Я же сказал, я – человек закона. Я не хочу крови. Я хочу свои деньги. Но раз у вас их нет… придется найти другой способ уплаты. У меня есть предложение. Очень… справедливое.

Глава 13: Изгнание

"Справедливое предложение" Горыни прозвучало тихо, почти буднично, но от этих слов в жилах стыла кровь.

– Ваш дом, – сказал он, обводя рукой их убогое жилище. – И двор со всем, что в нем есть. Я забираю его.

Велеслава застыла. Это было хуже, чем требование денег. Дом, доставшийся им от деда Радима, дом, где родился Ратибор, где умер ее муж, был единственным, что у них оставалось. Это были их корни, их последнее убежище в этом жестоком мире.

– Ты не можешь, – выдохнула она. – Закон не позволяет забирать единственное жилище.

– Закон, женщина, – криво усмехнулся Горыня, – как дышло: куда повернешь, туда и вышло. Я не забираю его навсегда. Пока. Я даю вам срок. Два года. Ровно столько, сколько нужно, чтобы твой щенок стал мужчиной и смог заработать на уплату долга. Найдите эти десять гривен серебром, принесите мне, и я верну вам вашу конуру.

Он сделал паузу, давая им осознать всю глубину его "милосердия".

– А если через два года денег не будет… что ж, тогда считайте, что дом перешел в мою собственность. Окончательно. Как плата за моральный ущерб и проценты, что набежали.

Это был не выход. Это была медленная, мучительная казнь. Горыня прекрасно понимал, что для нищих кожевников, лишившихся и дома, и мастерской, собрать такую сумму за два года – невозможно. Это было все равно что предложить утопающему выпить море. Он не давал им шанса. Он обрекал их на два года скитаний и унижений, после которых их ждала та же самая долговая яма.

– Мой сын Лют пока поживет здесь, – добавил Горыня, и это было последним, самым ядовитым плевком им в лицо. – Ему нужно прийти в себя после… инцидента. Свежий воздух слободы пойдет ему на пользу. Он присмотрит за вашим имуществом.

Лют осклабился, обнажив дыру на месте зуба. Торжество плескалось в его глазах. Он будет жить в доме своего врага, спать на его лавке, пользоваться его вещами, топтать его землю. Он будет каждый день проходить мимо соседей, мимо дома Зоряны, как новый хозяин. Это было унижение куда более изощренное, чем простое избиение.

Ратибор сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Он сделал шаг вперед, его тело было напряженной пружиной, готовой распрямиться. Ему было плевать на долг, на грамоту. Он хотел одного – стереть эту торжествующую ухмылку с лица Люта, даже если это будет последнее, что он сделает в своей жизни.

– Не смей! – голос Велеславы, резкий и властный, как щелчок кнута, остановил его. Она положила ему на плечо тяжелую руку. – Не сейчас. Не здесь.

Она смотрела не на сына. Она смотрела на Горыню, и во взгляде ее читалась вся та ненависть, на которую только была способна женщина, у которой отнимают ее ребенка и ее нору. Она была готова убить. Но она была и достаточно умна, чтобы понимать: сейчас любой опрометчивый шаг приведет лишь к тому, что их просто забьют здесь, во дворе, как бешеных собак. И никто не поможет.

Горыня все понял. Он едва заметно кивнул, словно признавая ее выдержку.

– Мудрое решение. Итак, решено. У вас есть время до заката, чтобы собрать свои пожитки и убраться отсюда.

– Куда мы пойдем? – глухо спросил Ратибор.

Горыня пожал плечами с преувеличенным равнодушием.

– Это меня не волнует. Можете пойти на паперть, просить милостыню. Или продать твою мать в рабство заезжим купцам. Говорят, на восточных рынках крепкие бабы в цене. Ее еще можно пустить по рукам раз десять, прежде чем она издохнет.

При этих словах что-то внутри Ратибора оборвалось. Ярость схлынула, оставив после себя ледяную, звенящую пустоту. Он посмотрел на свою мать, на ее гордую, несгибаемую спину, и представил ее в цепях, с клеймом на щеке, на невольничьем рынке…

Он не смог вынести этой мысли.

Горыня, видя, что дело сделано, повернулся.

– Собирайте свои тряпки. Я вернусь к вечеру, чтобы принять дом. И не вздумайте ничего ломать или портить. Это теперь моя собственность.

Он и его свита вышли со двора. Ворота за ними закрылись с глухим стуком.

Они остались одни посреди своего двора, который уже был им чужим. Тишина была оглушающей. Ратибор посмотрел на мать. Ее лицо было похоже на каменную маску, но он видел, как под кожей на ее скулах ходят желваки, видел, как дрожат ее пальцы. Она была на грани.

Не говоря ни слова, она пошла в дом. Он последовал за ней. Внутри пахло привычно: дымом, квашеной капустой, высохшими травами. Родной запах, который они должны были теперь покинуть.

Велеслава подошла к печи, запустила руку в щель между кирпичами и вытащила небольшой, завернутый в промасленную тряпицу сверток. Она развернула его на столе. Внутри лежал ее старый боевой топор. Небольшой, с узким лезвием, идеально сбалансированный. Оружие, с которым она прошла через огонь и кровь. Лезвие было тусклым, но по краю шла тонкая, все еще острая, как бритва, серебристая полоска.

– Собирай вещи, – сказала она глухо, проводя пальцем по лезвию. – Берем только самое нужное. Одежду. Инструменты. И это.

Она кивнула на топор.

– Мы уходим. Но мы еще вернемся. Клянусь тебе всеми богами, Ратибор, мы вернемся. И тогда они за все заплатят. Не серебром. Кровью.