[это продолжение первой части]

Урслинген превратил военное дело в откровенный грабёж, методично опустошая Тоскану и Умбрию, атакуя территории Флоренции, Сиены и Перуджи в хорошо организованной кампании террора, целью которых было вынудить города платить отступные за избавление от разорения. Именно в эти годы родился тот девиз, который навсегда связал имя Вернера с образом абсолютного зла: на серебряной пластине, прикреплённой к его кирасе, красовалась надпись «Duca Guarnieri, signore della gran compagnia, nimico di Dio, di pietà e di misericordia» – «Герцог Гварнери, синьор Великой компании, враг Бога, милосердия и сострадания», декларация, превращавшая его в воплощение ужаса, в живую угрозу, перед которой дрожали целые города.

В начале 1343 года Таддео Пеполи, синьор Болоньи, заключил с Урслингеном соглашение, по которому «Великая компания» поступала на службу коалиции городов – Болоньи, Феррары, Вероны, Имолы, Фаэнцы, Равенны и Римини – в обмен на огромные суммы, причём особый пункт договора обязывал компанию не наносить ущерба территориям, где она располагалась, и для обеспечения исполнения этого условия даже лошади наёмников были заклеймены специальными метками. Попытка приручить чудовище провалилась: несмотря на все договорённости, войска Урслингена продолжали творить насилие на территориях Модены и Реджиано, в марте выступили против Мантуи, а затем Падуи, где Убертино да Каррара сумел остановить их наступление. Но уже в апреле 1343 года маркиз Феррары, решив избавиться от опасных постояльцев, провёл их к реке По, где «Великая компания» была разделена: десять отрядов направились в Тоскану через Фриньяно, где понесли тяжёлые потери, восемь двинулись на Карпи, а остальные переправились через По и вернулись в Германию. Сам Урслинген был захвачен в плен в Ферраре. Освобождение обошлось ему в солидный выкуп, и, получив свободу, он отправился домой через Фриульские Альпы, где его наёмники в последний раз «отметились» грабежами и насилием над местным населением.

Ноябрь 1347 года привёл Вернера обратно в Италию на службу венгерскому королю Людовику I в его войне против неаполитанской королевы Джованны I Анжуйской, обвинённой в убийстве мужа Андрея Венгерского. Во главе 1500 барбут швабский кондотьер столкнулся с войсками принца Людовика Тарентского в восьмидесятидневной битве, защитил Л’Акуилу и развил успех настолько, что дошёл почти до столицы, вынудив принца и королеву бежать в Прованс. Но в январе 1348 года Ульрих фон Вольфарт обвинил Урслингена в измене и тайном сговоре с королевой Джованной, швабский кондотьер был арестован и изгнан венгерским королём вместе со всей своей компанией. Вскоре Урслинген перешёл на службу к Никколо Каэтани, графу Фонди, собрал в Террачине новое войско из 3000 всадников и по приказу графа обрушился на территории римской Кампаньи, при этом Ананьи, виновная в убийстве двенадцати послов графа, была сожжена, а её население истреблено. Столкнувшись со свирепостью и крайней жестокостью наемников и её лидера, города Флоренция, Сиена, Перуджа и Ареццо объединили силы и создали армию из 3000 рыцарей под командованием Аламанно дельи Обицци. Компания понесла тяжёлые потери, как в боях, так и от чумы, после чего Урслинген в апреле 1348 года перешёл на службу к Святому престолу, для которого завоевал несколько городов. Однако в августе того же года королева Джованна и её супруг, заключив соглашение в Авиньоне с папой Климентом VI, наняли Урслингена, и 1500 его барбут. Это позволило Вернеру вернуться в Неаполь в совершенно другом статусе. Здесь во время празднеств он посвятил в рыцари Людовика Тарентского. Это был момент триумфа швабского кондотьера, ещё недавно названного предателем и изгнанного, теперь стоявшего в центре церемонии, даруя рыцарское звание принцу королевской крови. Триумф, впрочем, оказался недолгим. В сентябре Урслинген, отправленный на штурм крепости Лучера в Апульи, потерпел поражение от войск Конрада фон Вольфарта, известного под италианизированным именем Коррадо Лупо, а затем при отступлении попал в засаду. Израненная и поредевшая компания Вернера была направлена для охраны Корнето, который был разрушен войсками Вольфарта и Стефена (Иштвана) I Лакфи, воеводы Трансильвании, и где Урслинген попал в плен и перешёл на жалование к воеводе.

В 1349 году отряды Лакфи, состоявшие преимущественно из венгерских и немецких всадников, опустошили Принципат Цитра и Терру ди Лаворо в Неаполитанском королевстве, совершая грабежи, разбой, насилие и убийства беззащитного населения, после чего двинулись на Неаполь. Когда в январе 1350 года у воеводы закончились деньги для оплаты наёмников, Урслинген вместе с Конрадом фон Вольфартом и графом Конрадом фон Ландау составили заговор с целью убить его. Воевода со своими венгерскими солдатами бежал и укрылся в Манфредонии. От гибели воеводу спасло вмешательство папы, направившего в качестве посла кардинала Аннибальдо Каэтани, который передал трём капитанам 130000 флоринов, вынудив их оставить Аверсу, Капую и другие занятые города. Урслинген с Вольфартом и Ландау разделил добычу, оценивавшуюся примерно в 500000 флоринов, после чего вместе с 500 всадниками направился в Романью. Там в мае его наняли Джованни Манфреди, синьор Фаэнцы и Франческо Орделаффи, синьор Форли, воевавшие против папского ректора Романьи Асторджо ди Дурафорте. Несколькими месяцами позже Урслинген поступил на службу к Джакомо Пеполи. Продолжая действовать против папских легатов, он захватил Болонью и подверг её полному разграблению. Когда Пеполи продал Болонью Висконти, Урслинген с 1200 всадников покинул город и вновь перешёл на жалованье к Папскому государству. Болонья вновь была осаждена его войсками, но в этот раз неудачно, так как он был остановлен силами Галеаццо II Висконти. В 1351 году завершилась и эта страница его жизни. Святой престол не в состоянии платить компании фон Урслингена, отказался от его услуг. Более не получая жалования, люди Вернера познали период бездействия и нищеты. В марте того же года он перешёл на службу к Мастино II делла Скала и Висконти, но, вероятно, одно из наиболее важных решений в его жизни уже было принято, и он вернулся в родную Швабию, где 5 февраля 1354 года скончался, передав командование «Великой компанией» фра Мориале.

Подписывайтесь на меня и вступайте в сообщество "Лига военных историков".

Читайте больше о капитанах средневековых наемников и кондотьерах в моей новой книге "Два века кондотьеров"

7 апреля – 5 мая 1432 года. Венеция.

Мир, заключенный после сокрушительной победы при Маклодио в 1427 году, принес Венеции Бергамо и часть Кремонского округа – территории, о которых республика мечтала десятилетиями. Но герцог Миланский Филиппо Мария Висконти не мог смириться с унижением. Уже в 1430 году он снова взялся за оружие, и Италия вновь погрузилась в войну, которая истощала казну, опустошала поля и множила вдов.

В том же проклятом 1430 году дож Франческо Фоскари чудом избежал смерти – кинжал наемного убийцы Андреа Контарини, венецианского патриция, оставил на его лице шрам, который он носил до конца жизни как напоминание о том, что даже в республике Святого Марка власть покоится на острие ножа. Причина покушения была проста: венецианская знать устала от войны. Устала от бесконечных налогов, от призывов, от потерь. К 1430 году республика уже потратила на войну с Висконти астрономические два миллиона дукатов – десятки миллиардов евро в современном исчислении.

Казна трещала по швам. Генуэзцы – практически подданные того же миланского герцога – грабили венецианские острова в Эгейском море. Венгры императора Сигизмунда вторглись в Фриуль, разоряя земли республики, пока та увязла в Ломбардии. И в этот момент, когда Венеция истекала кровью и золотом, граф Карманьола, капитан-генерал республики, победитель при Маклодио, тот, кому доверили судьбу государства, подозрительно медлил в Брешии, не предпринимая никаких решительных действий.

Так началась трагическая нисходящая парабола, которая привела пьемонтского графа на эшафот.

Подозрения зародились как тень, еле заметная, но неотступная. После триумфа при Маклодио, когда вся Венеция славила его имя, Карманьола необъяснимо отпустил тысячи пленных, задержался в Брешии и Бергамо. Хуже того – он упустил легчайшую возможность захватить Кремону, когда победа была у него в руках, когда город мог пасть от одного удара. Еще хуже – он дважды отказался, дважды уклонился от предложения венецианского правительства сделать его герцогом Миланским, если он завершит завоевание и окончательно устранит самого Висконти.

Был 1431 год, и в этот момент Совет Десяти, грозный трибунал, который за двадцать лет окутал всю республику своей сетью соглядатаев и агентов, чье имя внушало ужас всем, постановил установить за графом строжайшее наблюдение. Все его письма вскрывались в тени дворцовых покоев, каждый гонец допрашивался, каждое слово анализировалось и скрупулёзно записывалось. И из перехваченной корреспонденции, как утверждалось, были получены неопровержимые доказательства его предательства – доказательства сближения Карманьолы с его бывшим господином, миланским герцогом.

Венецианский сенат должен был любой ценой – и как можно менее подозрительным образом – вернуть графа в город. Следовало избежать распространения слухов, чтобы Карманьола не бежал. Действовать нужно было через обман. С этой целью в Брешию был отправлен секретарь Джованни д’Империо с официальным приглашением для Карманьолы немедленно прибыть в Венецию, где в присутствии маркиза Мантуи должны были быть определены линии новой кампании против Филиппо Марии Висконти. Карманьола не почуял западни. Он отправился в путь из Бреши, даже не подозревая, что каждый шаг приближает его к гибели. В Падуе правитель города встретил его с королевскими почестями – последний триумф перед неизбежным. 7 апреля 1432 года кондотьер переступил ворота Венеции, не ведая, что это порог его судьбы.

У Дворца дожей Карманьолу встретили 8 знатных патрициев, назначенных для его торжественного сопровождения. Они проводили его через величественные залы, где каждый шаг отдавался эхом по мраморным плитам. Они отвели его в Палаццо Дукале под предлогом, что дож желает немедленно его принять. Карманьола вошел в зал, где его ждали не застольные речи, не почести, но алебарды стражников. Когда он увидел их, когда услышал скрип тяжелых дверей, запиравшихся за спиной, он понял все сразу, и слова вырвались из его груди сами собой: «Vedo ben che son morto!» – Вижу ясно, что я мертв!

Его повели вниз – в подземелья Дворца дожей, в те самые «колодцы» (pozzi), где сырые каменные стены источали вечный холод, где вода просачивалась сквозь камень, покрывая пол склизкой плесенью, и где факелы едва разгоняли вечную тьму. Карманьола, еще недавно командовавший армиями, принимавший почести от королей и пап, теперь оказался в каземате глубоко под дворцом, закованный в цепи, лишенный света, воздуха и надежды. Здесь хранили тех, кого Совет Десяти решил стереть из памяти живых.

Одновременно в Брешии арестовали канцлера Джованни де Мориса, конфисковали всю переписку и имущество. Жену и дочерей Карманьолы взяли под стражу и поместили сначала в Вероне, а затем переправили в Венецию. Сети республики затянулись вокруг всех, кто был дорог опальному генералу.

11 апреля Карманьола предстал перед Зонта (Zonta), расширенной следственной комиссии при Совете, учрежденной для ведения процесса. Граф отчаянно опровергал обвинения, отрицая связи с Висконти, отрицая измену, призывая в свидетели свои победы, свою кровь, пролитую за Венецию. Но его слова были лишь эхом в пустоте. Тогда его подвергли пыткам.

Дыба растягивала суставы до хруста костей, веревки врезались в запястья, пока не проступала кровь, вода заливала горло, создавая ощущение утопления. Карманьола терпел – закаленный десятилетиями войн, шрамами от мечей и копий, ранами, которые должны были убить, но не убили. Он ещё не знал, что Джованни де Морис под пытками дал признательные показания против своего господина. Но даже его железная воля сломалась в адской боли tormento del fuoco – пытки огнём. Измученный, он наконец признал обоснованность обвинений – признание, вырванное мучениями, но достаточное для тех, кто уже решил его судьбу задолго до первого вопроса.

В начале мая, после перерыва на Страстную неделю и Пасху – когда весь христианский мир молился о воскресении и прощении, – следственная комиссия представила подробный отчёт с признанием Карманьолы в предательстве. Обсуждение оказалось недолгим. Судьба графа была предрешена. Суд признал его виновным 26 голосами против одного. Один голос – один-единственный среди всех патрициев Венеции – голос того, кто, быть может, еще помнил о чести, или просто усомнился в справедливости происходящего. При вынесении приговора мнения разделились: дож и трое его советников предложили пожизненное заключение. Их поддержали лишь восемь судей. Но девятнадцать проголосовали за смертную казнь. Республика жаждала крови, а не милосердия.

В тот же день три члена Совета явились в камеру Карманьолы, чтобы сообщить ему вынесенный приговор. Он выслушал их стоя, молча, не выказывая ни страха, ни отчаяния. Что оставалось говорить? Всё уже было решено. Всё уже было кончено.

Вечером того же дня, перед вечерней молитвой – когда над лагуной начинали сгущаться сумерки и колокола Сан-Марко призывали верующих к службе, – Карманьолу привели на эшафот на пьяццетте, между колоннами Святого Марка и Святого Теодора. Это место было проклято веками казней, и венецианцы избегали проходить между колоннами, боясь дурной приметы.

Карманьолу облачили, по обычаю знатных приговорённых, в алые штаны, бархатную шапку-берет в его собственном стиле, малиновый камзол-дуплет и алое верхнее платье с рукавами. Эти пышные одежды превращали его казнь в театральное представление власти – яркое, запоминающееся, устрашающее. Республика хотела, чтобы все видели: даже великие падают, даже героев казнят, даже слава не защитит от топора палача. Алый цвет – цвет крови, которая скоро прольется, цвет власти, которая не прощает непокорных.

В рот ему вставили кляп – железную распорку (spranga), чтобы он не мог обратиться к народу с последним словом. Даже умирая, он оставался опасен для республики. Его голос мог всколыхнуть толпу, его слова могли посеять сомнения. Поэтому Венеция лишила его последнего права – права говорить.

Вечер был холодным и сырым. Туман уже стал рассеиваться над лагуной, окутывая город призрачной пеленой. Толпа молчала – не было криков, не было проклятий, только тяжелое, давящее молчание, нарушаемое лишь плеском воды о каменные ступени набережной и карканьем воронов над собором. Площадь была заполнена людьми – те самые венецианцы, что когда-то приветствовали его после победы при Маклодио, теперь пришли смотреть, как он умирает. По одной из версий, среди толпы стояли его жена Антониетта и дочери. Неподвижные, словно каменные изваяния святых, лица их были застывшими масками безмолвного горя, в которых не осталось ни слез, ни надежды. Республика заставила их присутствовать при казни – жестокий урок, который должен был запечатлеться в памяти всех, кто осмелится усомниться в её правосудии. Даже семья предателя должна нести бремя его вины, стоя среди равнодушной толпы и наблюдая, как его ведут на смерть. Они смотрели, как его вели на эшафот – облаченного в алое, словно жертвенного агнца, с кляпом во рту, лишенного последнего человеческого права говорить, прощаться, молиться вслух.

Карманьола поднялся на эшафот медленно, мучительно медленно – ноги, искалеченные пытками в «колодцах», едва держали его, каждая ступень давалась с трудом. Его лицо было бледным, почти восковым, изможденным неделями заточения в сырости и темноте, но он шел с достоинством – спина прямая, голова поднята, взгляд устремлен вперед, не оглядываясь на толпу, не ища сочувствия в тысячах чужих глаз, которые жадно впивались в каждое его движение. Он преклонил колени перед палачом – безымянным исполнителем приговора, чье лицо скрывала черная маска, превращая его в бесплотную тень смерти.

Палач поднял топор. Не меч – топор. Тяжелый, грубый, беспощадный инструмент мясника, а не благородное оружие воина. Первый удар обрушился на шею Карманьолы с глухим, мокрым звуком – но не отсек голову. Граф вздрогнул всем телом, содрогнулся в конвульсии боли, но не издал ни звука – кляп превратил его крик в приглушенный стон, который утонул в тишине площади. Второй удар – снова неудачный, снова этот ужасный звук стали, вгрызающейся в плоть и кость. Кровь хлынула на помост густым потоком, окрасив алые одежды еще более темным, почти черным багрянцем, растекаясь по деревянным доскам и капая между щелей на мраморную мостовую. Толпа застыла в ужасе – кто-то отвернулся, кто-то прикрыл рот рукой, но никто не ушел, все продолжали смотреть, зачарованные этим страшным зрелищем.

Тело казненного немедленно унесли с помоста – двадцать четыре факела освещали процессию, пробиравшуюся сквозь сумеречные улицы Венеции. Его отнесли в церковь Сан-Франческо делла Винья для временного погребения. По последнему желанию Карманьолы, он должен был быть похоронен в церкви Санта-Мария-деи-Фрари, но сначала его останки поместили в монастыре Кастеллана при церкви – еще одна отсрочка, еще одна неопределенность даже после смерти.

Позже прах кондотьера был перевезён его вдовой Антониеттой в Милан и захоронен в фамильной усыпальнице в церкви Сан-Франческо Гранде. Она хотела, чтобы он был рядом, на ломбардской земле, откуда он когда-то ушел и куда вернулся в гробу, лишенный славы и чести. Но даже этот последний покой оказался не вечным. Церковь Сан-Франческо Гранде была снесена в 1813 году, и место его последнего упокоения, равно как и Антониетты, похороненной рядом с ним, было утрачено навсегда. Существуют предположения, что останки были вновь возвращены в Венецию и помещены в деревянный саркофаг у южных ворот клуатра. Однако при вскрытии гробницы в 1874 году на найденных костях не было обнаружено следов казни. Тайна осталась нераскрытой – словно сама история отказалась хранить память о том, где лежит тот, кто был слишком велик для своего времени и слишком опасен для тех, кому служил.

Был ли Карманьола виновен или нет? К сожалению, сказать это наверняка невозможно, поскольку материалы процесса вскоре сгорели в одном из многочисленных пожаров, регулярно вспыхивавших в Дворце дожей. Декады правления Фоскари вообще отметились огромным количеством трагических событий, обрушившихся как на республику, так и семью дожа. Практически единогласный вердикт заставляет думать о действительно сокрушительных уликах, но остается признание вины, вырванное под пытками...

Читайте больше о капитанах средневековых наемников и кондотьерах в моей новой книге "Два века кондотьеров"

Жан Монреаль дю Бар (Jean Montréal du Bar), родившийся в Бар-сюр-Лу близ Грасса и приходившийся племянником госпитальеру Изнару дю Бару, приору Капуи и командору Экс-ан-Прованса, последовал примеру своего дяди и вступил в орден Святого Иоанна Иерусалимского, прибыв в Италию около 1345 года, чтобы сражаться за венгерского короля Людовика I Великого в войне за Неаполитанское наследство. Король назначил его приором Венгрии вопреки воле ордена, который в 1348 или 1349 году избрал на эту должность брата Бодуэна Корнути, и фра Мориале, воспользовавшись ситуацией, похитил печать приора и присвоил многочисленные владения ордена, положив начало карьере, которая превратит его из рыцаря-госпитальера в одного из самых безжалостных кондотьеров эпохи.

В 1349 году, когда Вернер фон Урслинген, уже переживший множество предательств и смен хозяев, вернулся в Италию после изгнания из Неаполя и вновь собрал «Великую компанию», к нему присоединился и Жан Монреаль дю Бар, принеся с собой не только военный опыт венгерских кампаний, но и очевидный организаторский талант, который впоследствии позволит ему возглавить 7000 всадников, 1500 пехотинцев и целую армию из 2000 женщин и слуг, некоторые из которых участвовали в боях или добивали раненых после их ограбления. Под командованием Урслингена фра Мориале долгое время служил Папскому государству, совершенствуя ту систему управления наёмным войском, которая включала административные службы, юридический отдел с нотариусами для регистрации долгов и займов, юристами для оформления клятв верности, казначеем и бухгалтерами, распределявшими добычу и выкупы, – систему, превращавшую компанию из банды разбойников в подобие государства на колёсах.

В 1352 году Галеотто Малатеста осадил Мориале в Аверсе, где тот хранил своё огромное состояние накопленное за многие годы грабежа и вымогательства. Вынужденный сдаться, кондотьер был отпущен живым только в обмен на всё своё богатство, что, однако, не остановило его – во время кампании в Марке в 1353 году бесчинства его компании достигли такого размаха, что епископ Камерино в проповеди сравнил его с Антихристом. После смерти фон Урслингена в 1354 году Мориале возглавил «Великую компанию», собрав германских, итальянских и провансальских наёмников. Ему помогали его двоюродный брат Бертран де Ла Мот, вместе с которым он сражался в Тоскане и Романье, мечтая создать собственное государство.

Однако конец фра Мориале был неожиданным и бесславным. В 1354 году, оставив компанию в Читта-ди-Кастелло под командованием Конрада Ландау, он отправился в Рим с небольшим эскортом, чтобы помочь своим братьям Аннебальду и Бретону, таким же кондотьерам, как и он, конфликтовавшим с Кола ди Риенцо, которому они одолжили крупную сумму. Самопровозглашённый трибун римского народа, сын трактирщика и прачки Никола Габрини, известный как Кола ди Риенцо, пытавшийся воссоздать Римскую республику и называвший себя «Nicholaus, severus et clemens, libertatis, pacis justiciaeque tribunus, et sacræ Romanæ Reipublicæ liberator» («Николаус, суровый и благоразумный, трибун свободы, мира и справедливости, освободитель Священной Римской Республики») в попытке укрепить свою популярность и пополнить казну, арестовал фра Мореале и его братьев за оскорбления и угрозы в свой адрес. Так неожиданно наследник Урслингена, успешный командир огромной армии, державшей в страхе целые города – Сиена и Пиза платили ему 16000 флоринов, Флоренция 25000, Римини 50000, а за войну против Флоренции он получил 150000, – был приговорён к смерти и обезглавлен на Капитолийской площади 29 августа 1354 года, завершив свой путь погребением в базилике Санта-Мария ин Арачели. Бесславная смерть ждала и Кола ди Риенцо, чей популистский республиканский эксперимент оказался исключительно неудачным. 8 октября 1354 года один из его капитанов, смещённый с должности, поднял голодный римский народ и повёл его на Капитолий, где Кола, покинутый всеми своими сторонниками, в последний раз попытался обратиться с речью к римлянам, но те ответили поджогом ворот его дворца. Трибун попытался спастись бегством, переодевшись нищим и даже изменив голос, однако был узнан по золотым браслетам, которые не снял. Он был разоблачён и отведён в зал для суда, где воцарилось молчание, и никто не осмеливался прикоснуться к нему, пока какой-то простолюдин не схватил меч и ударил его в живот, после чего и остальные набросились на него, хотя Кола был уже мёртв. Его труп протащили до церкви Сан-Марчелло на виа Лата, напротив домов влиятельной семьи Колонна, которого в начале своего правления Кола велел арестовать вместе с представителями другой семьи – Орсини. Там тело оставили висеть вниз головой два дня и одну ночь, а на третий день перетащили в Рипетту, к Мавзолею Августа – всё той же территории Колонна, – где сожгли, а пепел развеяли. Безымянный хронист цинично, но не без удовольствия прокомментировал: «Был толст, из-за великой тучности горел охотно» («Era grasso. Per la moita grassezza da sé ardeva volentieri»).

Подписывайтесь на меня и вступайте в сообщество "Лига военных историков".

Читайте больше о капитанах средневековых наемников и кондотьерах в моей новой книге "Два века кондотьеров"

Апрель 1379 года навсегда вошёл в историю как месяц, когда закатилась звезда иностранного наёмничества в Италии. Оправившись от неудачи под Ассизи, Альберико да Барбиано с холодной решимостью приступил к своей главной миссии. Усиленный 2000 перуджийских пехотинцев, он сходу разбил Жана де Малеcтруа у Карпинето-Романо, и закрепился в Риме, взяв в плотное кольцо замок Святого Ангела, оплот сторонников антипапы.

В это время, под натиском наступающей армии, командующий бретонцев Луи де Монжуа (несмотря на то, что Луи был практически всю свою военную карьеру связан с бретонской компанией, он происходил из древнего эльзасского рода Фроберг, а фамилия Монжуа (Montjoie), являлось французским переводом немецких слов «berg» и «fro») отдал приказ к отступлению в сторону Марино. Это решение не было случайным: крепость контролировал Джордано Орсини, убежденный сторонник антипапы. 30 апреля две враждующие силы сошлись лицом к лицу в узкой долине с мрачным названием Долина Смерти (Valle dei Morti) под стенами замка. Бретонцы разбили лагерь в низине, тогда как итальянцы заняли стратегически выгодную высоту Колле-Чимино, укрепленную замком Кастель-де-Паолис.

Построение армий было зеркалом двух военных школ. Альберико разделил свою «Компанию Святого Георгия» на два мощных эскадрона: первым командовал он лично, вторым – Галеаццо де Пеполи. Бретонцы же, следуя своей привычной тактике, построились тремя баталиями под началом Пьеро де Сагра, Бернардона де ла Салля и самого Луи де Монжуа. Первая фаза битвы началась с яростной атаки бретонского авангарда, которому поначалу удалось прорвать передовые порядки итальянцев. Однако этот первоначальный успех разбился о стойкость второй линии, где ключевую роль сыграла римская пехота, и особенно арбалетчики из «Счастливого общества павезариев и арбалетчиков священного Города» (Felix societas pavesatorum et balistrar alme Urbis), встретившие врага ливнем болтов. Отразив первый натиск, Альберико перешёл в контрнаступление, нанеся стремительный и сокрушительный удар по второй линии противника. Но с третьей, самой мощной бретонской линией завязалась долгая пятичасовая кровавая схватка, исход которой висел на волоске до самого вечера. Победу принёс лишь своевременный фланговый удар резерва папской кавалерии.

Разгром был полным: множество бретонцев полегло на поле боя. Бернардон де ла Салль и Луи де Монжуа вместе с сотнями своих всадников оказались в руках победителей и были с позором доставлены в Рим. Колонны пленников, общим числом от 800 до 1200 человек, вступившие в Рим, встречали ликованием, а через несколько дней, осознав безнадёжность сопротивления, капитулировал и гарнизон Замка Святого Ангела. Победа была столь грандиозной, что папа Урбан VI устроил для её авторов беспрецедентную церемонию триумфа. Он лично посвятил Альберико и Галеаццо в рыцари Христовы, вручив им знамя с девизом «LI-IT-AB-EXT» – Italia liberata dai barbari («Италия, освобождённая от варваров»). Для авиньонской партии это стало катастрофой. Антипапа Климент VII, узнав об уничтожении своей армии, бежал со своими кардиналами из Ананьи под крыло королевы Джованны в Неаполь. Эта битва не просто уничтожила самую грозную иностранную армию в Италии, она запустила процесс, который вскоре приведет к полной «италианизации» войны на полуострове.

Впрочем, время – самый беспристрастный судья – внесло свои коррективы. Спустя столетия историки разглядели в том дне картину куда более сложную, нежели та, что рисовали современники. Восторженные хроники Бернардо Доменики и Пьетро Аретино создали красивую легенду о битве при Марино как о моменте полного разрыва с прошлым. Даже немецкий историк XIX века Фердинанд Грегоровиус в своей монументальной «Истории города Рима в Средние века» не скрывал ликования: «Впервые национальное войско одержало верх над бандами иноземных разбойников. Италия наконец пробудилась от летаргического сна».

Реальность же оказалась куда прозаичнее. Бретонские наёмники не исчезли в одночасье. Они перегруппировались и ещё долго оставались грозной силой на итальянской земле. Современный историк Майкл Маллетт, изучив источники, пришёл к выводу, который охлаждает былые восторги. По его мнению, компания Альберико, несмотря на своё «итальянское братство» и пламенные девизы, действовала в рамках тех же методов, что и её иностранные предшественники. Тактика оставалась прежней, принципы наёмничества – неизменными, а способы обогащения за счёт войны – столь же традиционными и циничными. Однако эта трезвая оценка ничуть не умаляет реальных достижений кондотьера. Его тактическое мастерство при Марино было неоспоримым, а боевой дух воинов, вдохновлённых идеей защиты родной земли, действительно превосходил холодный расчёт иностранных наёмников. Но это были скорее качественные улучшения внутри старой системы, нежели революционный прорыв. Подлинное величие Альберико заключалось в ином – в сфере символов. Появление первой полностью итальянской армии, ведомой местным аристократом, стало мощнейшим импульсом для национального самосознания. Это был ясный сигнал: Италия больше не обречена быть покорной жертвой и полем битвы для чужеземных орд.

Как так произошло и почему тогдашняя Италия разучилась воевать сама, читайте в моей новой книге "Два века кондотьеров".