7 апреля – 5 мая 1432 года. Венеция.

Мир, заключенный после сокрушительной победы при Маклодио в 1427 году, принес Венеции Бергамо и часть Кремонского округа – территории, о которых республика мечтала десятилетиями. Но герцог Миланский Филиппо Мария Висконти не мог смириться с унижением. Уже в 1430 году он снова взялся за оружие, и Италия вновь погрузилась в войну, которая истощала казну, опустошала поля и множила вдов.

В том же проклятом 1430 году дож Франческо Фоскари чудом избежал смерти – кинжал наемного убийцы Андреа Контарини, венецианского патриция, оставил на его лице шрам, который он носил до конца жизни как напоминание о том, что даже в республике Святого Марка власть покоится на острие ножа. Причина покушения была проста: венецианская знать устала от войны. Устала от бесконечных налогов, от призывов, от потерь. К 1430 году республика уже потратила на войну с Висконти астрономические два миллиона дукатов – десятки миллиардов евро в современном исчислении.

Казна трещала по швам. Генуэзцы – практически подданные того же миланского герцога – грабили венецианские острова в Эгейском море. Венгры императора Сигизмунда вторглись в Фриуль, разоряя земли республики, пока та увязла в Ломбардии. И в этот момент, когда Венеция истекала кровью и золотом, граф Карманьола, капитан-генерал республики, победитель при Маклодио, тот, кому доверили судьбу государства, подозрительно медлил в Брешии, не предпринимая никаких решительных действий.

Так началась трагическая нисходящая парабола, которая привела пьемонтского графа на эшафот.

Подозрения зародились как тень, еле заметная, но неотступная. После триумфа при Маклодио, когда вся Венеция славила его имя, Карманьола необъяснимо отпустил тысячи пленных, задержался в Брешии и Бергамо. Хуже того – он упустил легчайшую возможность захватить Кремону, когда победа была у него в руках, когда город мог пасть от одного удара. Еще хуже – он дважды отказался, дважды уклонился от предложения венецианского правительства сделать его герцогом Миланским, если он завершит завоевание и окончательно устранит самого Висконти.

Был 1431 год, и в этот момент Совет Десяти, грозный трибунал, который за двадцать лет окутал всю республику своей сетью соглядатаев и агентов, чье имя внушало ужас всем, постановил установить за графом строжайшее наблюдение. Все его письма вскрывались в тени дворцовых покоев, каждый гонец допрашивался, каждое слово анализировалось и скрупулёзно записывалось. И из перехваченной корреспонденции, как утверждалось, были получены неопровержимые доказательства его предательства – доказательства сближения Карманьолы с его бывшим господином, миланским герцогом.

Венецианский сенат должен был любой ценой – и как можно менее подозрительным образом – вернуть графа в город. Следовало избежать распространения слухов, чтобы Карманьола не бежал. Действовать нужно было через обман. С этой целью в Брешию был отправлен секретарь Джованни д’Империо с официальным приглашением для Карманьолы немедленно прибыть в Венецию, где в присутствии маркиза Мантуи должны были быть определены линии новой кампании против Филиппо Марии Висконти. Карманьола не почуял западни. Он отправился в путь из Бреши, даже не подозревая, что каждый шаг приближает его к гибели. В Падуе правитель города встретил его с королевскими почестями – последний триумф перед неизбежным. 7 апреля 1432 года кондотьер переступил ворота Венеции, не ведая, что это порог его судьбы.

У Дворца дожей Карманьолу встретили 8 знатных патрициев, назначенных для его торжественного сопровождения. Они проводили его через величественные залы, где каждый шаг отдавался эхом по мраморным плитам. Они отвели его в Палаццо Дукале под предлогом, что дож желает немедленно его принять. Карманьола вошел в зал, где его ждали не застольные речи, не почести, но алебарды стражников. Когда он увидел их, когда услышал скрип тяжелых дверей, запиравшихся за спиной, он понял все сразу, и слова вырвались из его груди сами собой: «Vedo ben che son morto!» – Вижу ясно, что я мертв!

Его повели вниз – в подземелья Дворца дожей, в те самые «колодцы» (pozzi), где сырые каменные стены источали вечный холод, где вода просачивалась сквозь камень, покрывая пол склизкой плесенью, и где факелы едва разгоняли вечную тьму. Карманьола, еще недавно командовавший армиями, принимавший почести от королей и пап, теперь оказался в каземате глубоко под дворцом, закованный в цепи, лишенный света, воздуха и надежды. Здесь хранили тех, кого Совет Десяти решил стереть из памяти живых.

Одновременно в Брешии арестовали канцлера Джованни де Мориса, конфисковали всю переписку и имущество. Жену и дочерей Карманьолы взяли под стражу и поместили сначала в Вероне, а затем переправили в Венецию. Сети республики затянулись вокруг всех, кто был дорог опальному генералу.

11 апреля Карманьола предстал перед Зонта (Zonta), расширенной следственной комиссии при Совете, учрежденной для ведения процесса. Граф отчаянно опровергал обвинения, отрицая связи с Висконти, отрицая измену, призывая в свидетели свои победы, свою кровь, пролитую за Венецию. Но его слова были лишь эхом в пустоте. Тогда его подвергли пыткам.

Дыба растягивала суставы до хруста костей, веревки врезались в запястья, пока не проступала кровь, вода заливала горло, создавая ощущение утопления. Карманьола терпел – закаленный десятилетиями войн, шрамами от мечей и копий, ранами, которые должны были убить, но не убили. Он ещё не знал, что Джованни де Морис под пытками дал признательные показания против своего господина. Но даже его железная воля сломалась в адской боли tormento del fuoco – пытки огнём. Измученный, он наконец признал обоснованность обвинений – признание, вырванное мучениями, но достаточное для тех, кто уже решил его судьбу задолго до первого вопроса.

В начале мая, после перерыва на Страстную неделю и Пасху – когда весь христианский мир молился о воскресении и прощении, – следственная комиссия представила подробный отчёт с признанием Карманьолы в предательстве. Обсуждение оказалось недолгим. Судьба графа была предрешена. Суд признал его виновным 26 голосами против одного. Один голос – один-единственный среди всех патрициев Венеции – голос того, кто, быть может, еще помнил о чести, или просто усомнился в справедливости происходящего. При вынесении приговора мнения разделились: дож и трое его советников предложили пожизненное заключение. Их поддержали лишь восемь судей. Но девятнадцать проголосовали за смертную казнь. Республика жаждала крови, а не милосердия.

В тот же день три члена Совета явились в камеру Карманьолы, чтобы сообщить ему вынесенный приговор. Он выслушал их стоя, молча, не выказывая ни страха, ни отчаяния. Что оставалось говорить? Всё уже было решено. Всё уже было кончено.

Вечером того же дня, перед вечерней молитвой – когда над лагуной начинали сгущаться сумерки и колокола Сан-Марко призывали верующих к службе, – Карманьолу привели на эшафот на пьяццетте, между колоннами Святого Марка и Святого Теодора. Это место было проклято веками казней, и венецианцы избегали проходить между колоннами, боясь дурной приметы.

Карманьолу облачили, по обычаю знатных приговорённых, в алые штаны, бархатную шапку-берет в его собственном стиле, малиновый камзол-дуплет и алое верхнее платье с рукавами. Эти пышные одежды превращали его казнь в театральное представление власти – яркое, запоминающееся, устрашающее. Республика хотела, чтобы все видели: даже великие падают, даже героев казнят, даже слава не защитит от топора палача. Алый цвет – цвет крови, которая скоро прольется, цвет власти, которая не прощает непокорных.

В рот ему вставили кляп – железную распорку (spranga), чтобы он не мог обратиться к народу с последним словом. Даже умирая, он оставался опасен для республики. Его голос мог всколыхнуть толпу, его слова могли посеять сомнения. Поэтому Венеция лишила его последнего права – права говорить.

Вечер был холодным и сырым. Туман уже стал рассеиваться над лагуной, окутывая город призрачной пеленой. Толпа молчала – не было криков, не было проклятий, только тяжелое, давящее молчание, нарушаемое лишь плеском воды о каменные ступени набережной и карканьем воронов над собором. Площадь была заполнена людьми – те самые венецианцы, что когда-то приветствовали его после победы при Маклодио, теперь пришли смотреть, как он умирает. По одной из версий, среди толпы стояли его жена Антониетта и дочери. Неподвижные, словно каменные изваяния святых, лица их были застывшими масками безмолвного горя, в которых не осталось ни слез, ни надежды. Республика заставила их присутствовать при казни – жестокий урок, который должен был запечатлеться в памяти всех, кто осмелится усомниться в её правосудии. Даже семья предателя должна нести бремя его вины, стоя среди равнодушной толпы и наблюдая, как его ведут на смерть. Они смотрели, как его вели на эшафот – облаченного в алое, словно жертвенного агнца, с кляпом во рту, лишенного последнего человеческого права говорить, прощаться, молиться вслух.

Карманьола поднялся на эшафот медленно, мучительно медленно – ноги, искалеченные пытками в «колодцах», едва держали его, каждая ступень давалась с трудом. Его лицо было бледным, почти восковым, изможденным неделями заточения в сырости и темноте, но он шел с достоинством – спина прямая, голова поднята, взгляд устремлен вперед, не оглядываясь на толпу, не ища сочувствия в тысячах чужих глаз, которые жадно впивались в каждое его движение. Он преклонил колени перед палачом – безымянным исполнителем приговора, чье лицо скрывала черная маска, превращая его в бесплотную тень смерти.

Палач поднял топор. Не меч – топор. Тяжелый, грубый, беспощадный инструмент мясника, а не благородное оружие воина. Первый удар обрушился на шею Карманьолы с глухим, мокрым звуком – но не отсек голову. Граф вздрогнул всем телом, содрогнулся в конвульсии боли, но не издал ни звука – кляп превратил его крик в приглушенный стон, который утонул в тишине площади. Второй удар – снова неудачный, снова этот ужасный звук стали, вгрызающейся в плоть и кость. Кровь хлынула на помост густым потоком, окрасив алые одежды еще более темным, почти черным багрянцем, растекаясь по деревянным доскам и капая между щелей на мраморную мостовую. Толпа застыла в ужасе – кто-то отвернулся, кто-то прикрыл рот рукой, но никто не ушел, все продолжали смотреть, зачарованные этим страшным зрелищем.

Тело казненного немедленно унесли с помоста – двадцать четыре факела освещали процессию, пробиравшуюся сквозь сумеречные улицы Венеции. Его отнесли в церковь Сан-Франческо делла Винья для временного погребения. По последнему желанию Карманьолы, он должен был быть похоронен в церкви Санта-Мария-деи-Фрари, но сначала его останки поместили в монастыре Кастеллана при церкви – еще одна отсрочка, еще одна неопределенность даже после смерти.

Позже прах кондотьера был перевезён его вдовой Антониеттой в Милан и захоронен в фамильной усыпальнице в церкви Сан-Франческо Гранде. Она хотела, чтобы он был рядом, на ломбардской земле, откуда он когда-то ушел и куда вернулся в гробу, лишенный славы и чести. Но даже этот последний покой оказался не вечным. Церковь Сан-Франческо Гранде была снесена в 1813 году, и место его последнего упокоения, равно как и Антониетты, похороненной рядом с ним, было утрачено навсегда. Существуют предположения, что останки были вновь возвращены в Венецию и помещены в деревянный саркофаг у южных ворот клуатра. Однако при вскрытии гробницы в 1874 году на найденных костях не было обнаружено следов казни. Тайна осталась нераскрытой – словно сама история отказалась хранить память о том, где лежит тот, кто был слишком велик для своего времени и слишком опасен для тех, кому служил.

Был ли Карманьола виновен или нет? К сожалению, сказать это наверняка невозможно, поскольку материалы процесса вскоре сгорели в одном из многочисленных пожаров, регулярно вспыхивавших в Дворце дожей. Декады правления Фоскари вообще отметились огромным количеством трагических событий, обрушившихся как на республику, так и семью дожа. Практически единогласный вердикт заставляет думать о действительно сокрушительных уликах, но остается признание вины, вырванное под пытками...

Читайте больше о капитанах средневековых наемников и кондотьерах в моей новой книге "Два века кондотьеров"

Апрель 1379 года навсегда вошёл в историю как месяц, когда закатилась звезда иностранного наёмничества в Италии. Оправившись от неудачи под Ассизи, Альберико да Барбиано с холодной решимостью приступил к своей главной миссии. Усиленный 2000 перуджийских пехотинцев, он сходу разбил Жана де Малеcтруа у Карпинето-Романо, и закрепился в Риме, взяв в плотное кольцо замок Святого Ангела, оплот сторонников антипапы.

В это время, под натиском наступающей армии, командующий бретонцев Луи де Монжуа (несмотря на то, что Луи был практически всю свою военную карьеру связан с бретонской компанией, он происходил из древнего эльзасского рода Фроберг, а фамилия Монжуа (Montjoie), являлось французским переводом немецких слов «berg» и «fro») отдал приказ к отступлению в сторону Марино. Это решение не было случайным: крепость контролировал Джордано Орсини, убежденный сторонник антипапы. 30 апреля две враждующие силы сошлись лицом к лицу в узкой долине с мрачным названием Долина Смерти (Valle dei Morti) под стенами замка. Бретонцы разбили лагерь в низине, тогда как итальянцы заняли стратегически выгодную высоту Колле-Чимино, укрепленную замком Кастель-де-Паолис.

Построение армий было зеркалом двух военных школ. Альберико разделил свою «Компанию Святого Георгия» на два мощных эскадрона: первым командовал он лично, вторым – Галеаццо де Пеполи. Бретонцы же, следуя своей привычной тактике, построились тремя баталиями под началом Пьеро де Сагра, Бернардона де ла Салля и самого Луи де Монжуа. Первая фаза битвы началась с яростной атаки бретонского авангарда, которому поначалу удалось прорвать передовые порядки итальянцев. Однако этот первоначальный успех разбился о стойкость второй линии, где ключевую роль сыграла римская пехота, и особенно арбалетчики из «Счастливого общества павезариев и арбалетчиков священного Города» (Felix societas pavesatorum et balistrar alme Urbis), встретившие врага ливнем болтов. Отразив первый натиск, Альберико перешёл в контрнаступление, нанеся стремительный и сокрушительный удар по второй линии противника. Но с третьей, самой мощной бретонской линией завязалась долгая пятичасовая кровавая схватка, исход которой висел на волоске до самого вечера. Победу принёс лишь своевременный фланговый удар резерва папской кавалерии.

Разгром был полным: множество бретонцев полегло на поле боя. Бернардон де ла Салль и Луи де Монжуа вместе с сотнями своих всадников оказались в руках победителей и были с позором доставлены в Рим. Колонны пленников, общим числом от 800 до 1200 человек, вступившие в Рим, встречали ликованием, а через несколько дней, осознав безнадёжность сопротивления, капитулировал и гарнизон Замка Святого Ангела. Победа была столь грандиозной, что папа Урбан VI устроил для её авторов беспрецедентную церемонию триумфа. Он лично посвятил Альберико и Галеаццо в рыцари Христовы, вручив им знамя с девизом «LI-IT-AB-EXT» – Italia liberata dai barbari («Италия, освобождённая от варваров»). Для авиньонской партии это стало катастрофой. Антипапа Климент VII, узнав об уничтожении своей армии, бежал со своими кардиналами из Ананьи под крыло королевы Джованны в Неаполь. Эта битва не просто уничтожила самую грозную иностранную армию в Италии, она запустила процесс, который вскоре приведет к полной «италианизации» войны на полуострове.

Впрочем, время – самый беспристрастный судья – внесло свои коррективы. Спустя столетия историки разглядели в том дне картину куда более сложную, нежели та, что рисовали современники. Восторженные хроники Бернардо Доменики и Пьетро Аретино создали красивую легенду о битве при Марино как о моменте полного разрыва с прошлым. Даже немецкий историк XIX века Фердинанд Грегоровиус в своей монументальной «Истории города Рима в Средние века» не скрывал ликования: «Впервые национальное войско одержало верх над бандами иноземных разбойников. Италия наконец пробудилась от летаргического сна».

Реальность же оказалась куда прозаичнее. Бретонские наёмники не исчезли в одночасье. Они перегруппировались и ещё долго оставались грозной силой на итальянской земле. Современный историк Майкл Маллетт, изучив источники, пришёл к выводу, который охлаждает былые восторги. По его мнению, компания Альберико, несмотря на своё «итальянское братство» и пламенные девизы, действовала в рамках тех же методов, что и её иностранные предшественники. Тактика оставалась прежней, принципы наёмничества – неизменными, а способы обогащения за счёт войны – столь же традиционными и циничными. Однако эта трезвая оценка ничуть не умаляет реальных достижений кондотьера. Его тактическое мастерство при Марино было неоспоримым, а боевой дух воинов, вдохновлённых идеей защиты родной земли, действительно превосходил холодный расчёт иностранных наёмников. Но это были скорее качественные улучшения внутри старой системы, нежели революционный прорыв. Подлинное величие Альберико заключалось в ином – в сфере символов. Появление первой полностью итальянской армии, ведомой местным аристократом, стало мощнейшим импульсом для национального самосознания. Это был ясный сигнал: Италия больше не обречена быть покорной жертвой и полем битвы для чужеземных орд.

Как так произошло и почему тогдашняя Италия разучилась воевать сама, читайте в моей новой книге "Два века кондотьеров".

Февральским утром 1377 года Альберико да Барбиано стоял на мосту и смотрел вниз, на мутные воды Савио, в которых на рассвете упрямо держался красный оттенок – словно река не успела отмыться от пролитой за последние дни крови. Холодный туман тянулся от воды к обугленным стенам, обволакивал выжженные кварталы, размывая очертания домов, где ещё недавно жили те, кого хроники назовут безликой цифрой – «более четырёх тысяч смертей», как сухо запишет один из современников. Позже это событие назовут Чезенской резнёй – но сейчас, на мосту, трагедия ещё не стала названием. Она была тяжёлым, удушливым запахом гари и тлением обрывков чьей-то мирной жизни.

По мосту, мимо Альберико, текла другая река – живая, шумная, наглая. Это из Чезены уходили отряды бретонских, английских и гасконских наёмников, тех самых oltramontani (букв. "из-за гор", т.е. из-за Альп), которых привёл к стенам города кардинал Роберт Женевский, легат папского двора, чтобы подавить восстания в Романье. Бретонцы Жана де Малеструа и Сильвестра Бюда, англичане Джованни Акуто, гасконцы и прочие авантюристы двигались плотной массой, перемешанной с обозом: упряжки, навьюченные тюками, сундуки, связки оружия, медная и оловянная посуда, ковры, ткани, разорванные и всё же любовно уложенные поверх награбленного – всё то, что ещё вчера принадлежало жителям города. Между повозками, шутя и ругаясь, сновали маркитаны, тащившие бочки и корзины, и женщины – одни в отчаянно ярких, почти вызывающих платьях, другие в жалких остатках приличного одеяния: проституток и случайных пленниц здесь уже не различали так строго, как в мирное время.

Дальше, за тянущимся обозом, рваным зубчатым контуром темнели руины крепости – той, что ещё недавно называли Крепостью императора, памятью о Фридрихе Барбароссе и прежнем величии. Теперь из её нутра всё ещё вырывались языки дыма и редкие язычки пламени: крепость была разрушена по приказу Роберта Женевского, как и большая часть города, и в ближайшие годы уже не станет ни оплотом, ни убежищем для тех, кого она не спасла и теперь. Для Альберико эта груда камня, ещё дымящаяся на фоне бледного неба, была немым свидетельством того, до чего довели итальянскую землю чужаки – люди, для которых Чезена была всего лишь ещё одним пунктом в длинной цепи опустошённых городов Романьи.

По мосту проехал отряд особенно пышно разодетых воинов. На их сюрко блестели гербы северных родов, плащи были оторочены мехом, конские попоны – бархатом и парчой, словно это был не исход из охваченного резнёй города, а выезд на турнир. За ними, под мерный скрип колёс, тяжело катилась массивная карета с плотно занавешенным шерстеной тканью окном. Её сопровождала стража, и люди инстинктивно расступались, давая дорогу. Альберико, сам не зная зачем, задержал взгляд на тёмном провале окна, и ему на миг показалось, что занавесь чуть дрогнула и из за складки на него упал быстрый, тяжёлый и холодный взгляд – взгляд Роберта Женевского, того самого кардинала, которого потом назовут macellator caesenatum, мясником Чезены. Карета прошла мимо. Остался только звон сбруи и ритмичный стук копыт по камню моста.

Но истинное эхо трагедии звучало не в этой мимолётной встрече. Оно было в том, что стояло за уходящей колонной: в трёхдневной резне, последовавшей за городским восстанием против бретонцев, когда из за стычки между наёмниками и местными мясниками вспыхнуло безумное восстание, а затем – ещё более безумная кара. Вначале горожане одержали верх, перебили и линчевали сотни бретонцев, загнав остальных вместе с кардиналом в крепость, но ответом на это стал вызов подкреплений, приход отрядов Джона Хоквуда и союз с уцелевшими бретонцами – и уже утром 3 февраля началось планомерное истребление Чезены. Несмотря на капитуляцию и обещанную пощаду, были убиты тысячи: итальянские хронисты говорят о более чем 4000 жертв, некоторые – о 5000 и более, включая женщин и детей, а ещё столько же людей было захвачено, уведено и рассеяно по окрестным землям.

Именно в этом, казалось бы, уже завершённом кошмаре, когда наёмники покидали город, нагруженные добычей, и вонь гари смешивалась с запахом лошадиного пота и дешёвого вина, для Альберико окончательно вырисовалась линия раздела. После того как бретонцы, забрав свою долю, поспешно ушли – их присутствие стало настолько ненавистным, что грозило вызвать новый бунт, – итальянские капитаны, Альберико да Барбиано и Вентурино да Кремона, остались в Чезене, чтобы удержать город и восстановить папскую власть. Этот на первый взгляд малозаметный факт имел огромный символический вес: в то время как иностранные наёмники уходили, как саранча, опустошившая поле, именно итальянцам доверили не разрушение, а удержание и порядок; их присутствие, в отличие от бретонского, не вызывало у горожан такого тотального, почти иррационального отторжения.

Стоя на Понте Клементе и глядя на уносящуюся прочь пёструю толпу, Альберико уже знал, что путь назад, к старому миру смешанных компаний, для него закрыт. Эта резня стала для него тем рубежом, за которым «итальянец под чужим знаменем» превращался в капитана новой, чисто итальянской силы – компании, способной не только сражаться за плату, но и защищать свою землю от тех самых суровых и чуждых всему итальянскому миру пришельцев, что только что прошли по мосту. На дымящихся руинах Чезены рождалась идея новой армии – Компании Святого Георгия, в рядах которой не будет места бретонцам, англичанам, немца, венграм и гасконцам, но будут собраны люди той земли, которую они обязаны не опустошать, а защищать. Именно отсюда, от этого зимнего рассвета 1377 года, и следует начинать рассказ о Альберико да Барбиано – прежде чем вернуться к его более ранним годам и проследить путь, который привёл его к этому мосту и к этому важному решению.

Больше об истории кондотьеров читайте в моей новой книге "Два века кондотьеров".