Например, Преображенский это сангвинник-холерик, в книге он ни разу не пребывает в спокойном состоянии, даже в минуту растерянности и уныния. Он постоянно в движении, что-то говорит с жаром, вопит, кричит, волнуется, приказывает, бросает телефонные трубки, учит окружающих, приходит в исступление и прочим образом живёт и повелевает. "Раздаются серенады, раздаётся звон мечей!" Собственно, это типаж самого Булгакова.

Евстигнеев же изобразил законченного меланхолика, убитого ситуацией (и Шариковым, и новым порядком в целом), в редкие минуты способного на вспышки-взбрыки, больше напоминающие агонию. Агонию бывшего хозяина, обречённого и прекрасно понимающего, что он обречён.

Таков же настрой всего фильма. Он начинается с изображения убогого во всех смыслах мира постреволюционной Москвы, которую заметает могильная вьюга. Под могильный голос невидимого комментатора. Куда-то идут потерянные люди, не имеющие смысла в жизни, мелькают дома, машины, тени и силуэты, автор всё это хочет засыпать снегом, чтобы не видеть и вообще забыть.

Сравните с книгой. С первых же строчек она читается взахлёб, монолог Шарика это монолог лихорадочной мысли (кстати, совершенно не соответствующей состоянию умирающего существа, которое не в силах думать ни о чём, кроме всепоглощающей боли и холода). Тут и соус Пикан, и травка в Сокольниках, и "Милая Аида", и дворники с машинисточками, и граждане-товарищи, и господа с сигарами и колбасой, и всё что угодно. Совершенно в другом ритме и с другим настроем.

И так во всём.

В общем, такая метаморфоза понятна. Бортко, родившийся в 1946 году, в 1988 взял ощущения русского писателя, пережившего национальную катастрофу, и наложил их на свои впечатления - впечатления шестидесятника, последнего поколения талантливых советских - от перестройки и надвигающегося хаоса.

Получилось, спору нет, хорошо. Но произведения это разные, разных авторов и разных эпох.

Но тут, мне кажется, читателей испортил квартирный вопрос. Ослепленные лоском 7-комнатной квартиры на Пречистенке они не заметили главного:

А чем собственно занимался профессор в своих хоромах?

С одной стороны все очевидно и подробно описано: ходил в оперу, пил водку за ужином (а другим не давал), придумывал мемы про разруху в головах и ругал управляйку. Да, он, кстати, не советскую власть критиковал, а домком. Это что-то типа ТСЖ или управляющей компании. Ну, как минимум, одной из функций этой организации было поддержание порядка в доме (в том числе, следить, чтоб калоши не воровали).

И в перерывах между этими увлекательными занятиями он ставил экаперимент: а что будет, если собаке вживить гипофиз какого-то левого чела? Практической пользы от этого никакой. Как минимум в краткосрочной перспективе. Чисто научный интерес.

Короче, ученым он был. Причем увлеченным своим мделом. От стереотипного ученого, который полностью забил на всё, кроме науки его отличают 2 вещи:

1. Он любит и ценит комфорт. Хотя это под вопросом.

2. Он умеет самостоятельно с нуля организовать условия для своей научной деятельности.

Вот почему он оперирует в своей квартире? Что, советская власть не могла организовать ему место в клинике? Наверняка могла.

Самое очевидное — конфиденциальность. Принимать всяких высокопоставленных лиц для подпольных абортов или лечения сифилиса в квартире гораздо удобней и безопасней. Но мне кажется, это не цель, а средство. Потому что попробуйте притащить в операционную клиники какого-нибудь блоховоза с улицы. Узнаете от коллег много новых медицинских терминов. Но порезать бобика и повтыкать в него всяких гипофизов не получится.

Вот для этого Преображенскому и нужна была квартира с операционной. А подпольные аборты это просто способ получить такую бумажку, при наличности которой ни Швондер, ни кто-либо иной не мог бы даже подойти к дверям моей квартиры.

Ну подумайте сами: разве аборты это уровень профессора? Даже ради денег. Ради денег он мог бы пересаживать яичники обезьян престарелым теткам. Гораздо выгодней и интересней.

А что касается ненависти к советской власти, то выражалась она в недовольстве домкомом (по сути управляйкой): калоши пропадают, ковры с лестниц убрали и главный вход заколотили. А в остальном получается аполитичный персонаж, которому пофиг, какая власть, лишь бы работать не мешали.

И если вы помните, Собачье сердце — роман фантастический. А что в нем фантастического? Пересадка гипофиза туда-сюда? Так ровно 100 лет назад, как раз во время написания романа этим вовсю занимался доктор Воронов в Париже. То есть для Булгакова и его современников это реальность. Передовая, прорывная, но реальность. Истинно фантастическим мне кажется сам профессор Преображенский: практичный, прагматичный, продуманный, но при этом оставшийся увлеченным ученым. Так не бывает.